A tempo

Только войдя в номер, единственное, что я сделал — лениво бросил вещи у двери и завалился спать. Неимоверная усталость настолько быстро захватила, что я даже как следует его не рассмотрел. От уюта я еще больше разомлел, а сладостный сон пришёл вдвойне быстрее. На мягкой и высокой кровати, как у принцесс, я спал куда лучше, поэтому проснулся под вечер без привычной боли в спине после жёсткого матраса. В спальне висел телевизор, но я знал, что навряд ли буду его включать, поэтому кинул недовольный взгляд на пульт, лежащий на тумбе. Подумал: «что ты вообще тут делаешь?» И сунул его куда подальше. Было темно. Наверное, я бы продолжил спать, если бы не был зациклен на том, что делаю это весь день. Но ведь я выспался, почему бы не пойти… Погулять? Отель был отличный, и, повторюсь, с огромным количеством развлечений, что даже когда я только вспоминал о них, начинала кружиться голова. Только вот я пропустил слова администратора и не помню, всё ли здесь включено. Ведь перепробовать множество всякого, а потом узнать, что за это нужно платить не очень приятно. Тем более с моим кошельком, в котором большого количества денег никогда не было. Вообще, не уверен, что он выдержал бы такое количество купюр… Я вылез из-под одеяла и потянулся к выключателю. В момент, когда загорелась люстра, зажмурился. Никогда не любил резкие вспышки… Хотя, а кто их, собственно, любит? Это всегда неприятно, даже больно. Когда тёплый свет вдруг выгнал из комнаты темноту, я смог разглядеть всё как следует. Но сначала решил заправить постель. Странно, раньше я этого почти не делал. Но в новой жизни всё должно быть по-другому. С этими мыслями легче делать что-то, чего почти никогда не было в распорядке дня. Что уж сказать, распорядка дня вообще не было, ибо я просто ненавидел его. Да, я задумывался о будущем. Но без фанатизма, чтобы планировать день по часу. В школе я часто думал, куда буду поступать. Начиная с шестого класса, я уже имел представление о том, кем хочу быть. Всегда удивляло, как одноклассники быстро изменяют своим целям. Вчера он хотел быть учёным, а сегодня — копаться в трупах. У меня же направление не менялось ровно с того момента, как я стал в нём уверен. Впрочем, о моём номере… Спальня была великолепно обустроена. Впервые я порадовался своему убранству сразу, как проснулся. Наконец-то с утра меня встречает плазменный, новый телевизор, а не шкаф, дверца которого слетит, если на неё дунуть. Ковёр под ногами, такой мягкий. Теперь не буду вставать на холодный пол босиком! Да я только об этом этом и мечтал. За окном падал снег. Горел свет во многих небоскрёбах, а гирлянды и неоновые подсветки всяких заведений обрели совсем другой вид. Среди кромешной тьмы они были такими резкими, но в то же время восхитительно красивыми и радующими глаз. Хотелось спуститься, прогуляться по оживленным вечерним улицам, почувствовать, как хрустит под ногами снежок. Я сразу вспомнил, как смотрел на подрумянившееся лицо Якова, видел, как выходит пар изо рта, во время того, как он говорит… Кажется, за весь тот день, проведённый с ним, я привык к постоянному нахождению Якова где-то поблизости. А сейчас даже странно, что обернувшись, его не увижу. Вздохнув, я побрёл в гостиную, которую мельком увидел вчера. А еще надо бы разобрать чемоданы, ведь если пойти прогуляться, то надо выглядеть более-менее опрятно. Потерев кулаком глаз и попутно потрогав лоб я, наконец, дошёл до гостиной. Там было до поражения свежо и светло. Были включены светильники на стенах, а не сама люстра. Такое освещение всегда напоминало доброту, умиротворение. Я у бабушки был нечасто, поэтому, не сказал бы, что соскучился по этой атмосфере. Окна закрыты, но не зашторены, поэтому улицей можно было полюбоваться и сейчас. Приличия ради сел на диван, оценивая его мягкость. Материал обивки приятный и на ощупь, и на глаз. Не то, чтобы синий был моим любимым цветом, но здесь он гармонировал со шторами. Разглядывая всё вокруг, от обоев до еще одного телевизора, я наткнулся на то, что не сразу заметил. По телу разлилось приятное чувство, отдалённо напоминающее заботу. В углу стояло чёрное пианино хорошей марки. С моим не сравнится! Совсем новое, красивое. Тотчас подошёл к нему и аккуратно откинул крышку, наделяя своим вниманием чёрные и белые гладкие клавиши. Да, с таким шедевром вставать из-за инструмента не захочется! А педали золотистые, переливающиеся, как будто плёнку с них сняли только-только. Настроение сразу значительно подскочило, ведь… Ведь кто-то подумал о том, что мне, правда, нужно пианино, что бегать туда-сюда в какие-либо учреждения будет тяжко, а тут такая красота под рукой! Администратор сто процентов сказала что-то по поводу этого, но, вы сами понимаете. Иногда, когда не слушаешь, что тебе говорят, испытываешь вдвое больше счастья из-за неожиданности. Ну, или разочарования. Когда как. Еще минут десять я не мог оторвать взгляд от пианино, а вскоре пошёл смотреть ванную. Номер был, в принципе, небольшой. Да и не то чтобы я обожал огромные хоромы. Когда живёшь один, всё становится не таким уж маленьким. Главное, что развернуться есть где, и ты не стукаешься о какие-нибудь коробки под ногами или не бьёшься локтями о неправильно размещённые шкафчики. Ванная комната обустроена довольно лаконично. Хотя бы не душевая, есть где полежать, растянуться. Для меня, который в ванне лежал от силы два раза в жизни, это была настоящая радость. А в остальном — всё как обычно. Пока умывался, разглядывал себя в зеркало. Ничего необычного не было, единственное, что я сам в себе считал симпатичным — глаза. Может, во мне и вовсе нет ничего такого, но именно они притягивали сами себя, когда я смотрел на свою фотографию или в зеркало. Немо… Подходит ли это мне? Даже ощущаю себя кем-то другим, когда думаю о себе, как о нём. Ну, что ж, пусть будет. Мне нравится. А больше удовольствия приносило то, что именно это прозвище чаще срывается с губ Якова, и обращается ко мне он теперь именно так, и, как я говорил, везде пихает это имя. А ведь если бы он засмущался, или еще чего, то не был бы я Немо, и может быть никогда им и не стал. Теперь я еще больше благодарен жизни за то, что Яков — это Яков. Пошёл распихивать вещи по шкафам и засовывать чемоданы куда-нибудь подальше, дабы не мешались, пока я живу здесь. Ноты положил на пианино. Теперь даже роднее стало. И весело как-то на душе, что ноты и клавиши воссоединились. Теперь чемоданы не валялись на проходе, а одежда аккуратно висела на вешалках. Даже дома такого порядка не было. Возможно, я мог наивно предполагать, что когда-нибудь в той старой квартире будет чисто и уютно. Хотя… Толку-то от этого порядка, если инструмент будет таким же ужасным, а дела в консерватории в гору не пойдут? Сейчас это, слава Богу, не главное, и я счастлив, что додумался в тот день догнать Якова. Тут можно поблагодарить и Дорис, но… Сразу, как я вспомнил об однокурснице, сердце сжалось. Я же ей между делом хотел ответить еще в аэропорту… Как-то несправедливо выходит, но, с другой стороны, моя ли эта сейчас забота? Я ведь больше с ней не увижусь, и это уродливое здание консерватории тоже видеть не буду. Да и, в общем, весь этот странный и не родной душе город сгинет с глаз моих. Разве это может не радовать? Но даже так я не мог забыть о Дорис, которую так грубо проигнорировал… Может, нужно просто перестать верить в судьбу и благодарить кого-то за обычное стечение обстоятельств. А если за неё вообще кто-то другой договорился, а я зря нюни распускаю? И всё-таки я не мог отвести взгляд от мобильника, лежащего передо мной. Руки чесались включить и написать что-нибудь. Да хоть пару слов извинений! Объясниться, оправдаться… С трудом отбросив эту идею, я оделся и, наконец, вышел из номера. Пальто надел не сразу, потому что сначала планировал походить по отелю. В лифте я встретился со своим новым знакомым! Он, как всегда, улыбчиво поздоровался. — Оливер! Здравствуйте, — неловкость в моём голосе, похоже, не особо взволновала его, поэтому он стоял с тем же лицом. — Здравствуйте! — швейцар посмотрел на меня. — Как проходит Ваш отдых? Я прямо почувствовал, что это заученная фраза, которую они говорят буквально каждому посетителю при встрече. Поэтому как-то не сильно хотелось отвечать. И всё же я набрал воздуха и, натянув улыбку, ответил: «Пока не знаю… Я просто спал. Да и приехал сюда не для отдыха». Он понимающе кивнул, и с задумчивым выражением лица постоял еще пару секунд. — Вы музыкант? — Да. Как Вы узнали? — попутно выходя из лифта на первом этаже, спросил я. Не скажу, что было правда интересно узнать. — У Вас стоит пианино в номере. Я сам его туда затаскивал с другими швейцарами, и стало интересно, кто же поселится туда, — Оливер торопливо вынул из кармана платочек, вытирая вспотевший лоб. Почему-то это действие напомнило мой платок, который, кажется, повидал всё на этой земле. Но иногда руки так потеют, что ничего не поможет… Именно поэтому его, похоже, обходили стороной все мои преподаватели. — Вы приехали сюда выступать? — Нет, учиться, пока что…- я усмехнулся, потирая ладони друг о друга. На лице Оливера появилось какое-то секундное замешательство, но потом он продолжил говорить. — Музыканты — хорошие люди. Они всегда вежливы. — Сюда приезжали другие музыканты? — А вот это меня в каком-то ключе заинтересовало. Возможно, удастся обрести новых друзей… Было бы интересно пообщаться с творческими личностями за пределами своего города. Всегда почему-то казалось, что люди, живущие где-то далеко, совсем другие, и говорить с ними вдвойне интереснее. Даже с этим швейцаром. — Да, несколько недель назад скрипач приезжал. Немногословный, обходительный. Ха, встретив Якова, его представление о вежливых и вдумчивых музыкантах разрушится. Нет-нет, я не считал, что он невежливый, или что-то в этом роде, просто его сложно было охарактеризовать так. Я глянул на Оливера. Его выражение лица не менялось, он смотрел перед собой. Не сказал бы, что он вообще о чём-то сейчас думает. — Вы давно работаете швейцаром? — Да. — О, ясно, — расспрашивать сколько именно, а тем более, интересоваться его возрастом я не стал. Но… Если Оливер работает здесь долго, значит, привык к этой обстановке? Прислуживает посетителям, носит их вещи, как какая-то повозка… Но, вместе с этим, он не выглядел несчастным! У меня не укладывалось в голове, что работа в подобных местах может оставлять людей безразличными. Разве они не хотят чего-то другого? — А вы когда-нибудь хотели сменить место работы? — Нет! Почему? Этот отель великолепный, в нём приятно находиться. И форму мне пошили специально по размеру, — Оливер снова потянул руку к карману, чтобы достать платок. — И мне сразу сказали, что я добр, позитивен и гожусь для работы! Я отделался лишь отстранённым кивком. Его слова не повергли в шок, но привели в замешательство. Позитивное мышление Оливера показалось странным. Он словом не обмолвился о том, как тяжело таскать вещи, выгружать их из такси, объяснять людям то, в чём у них возникали вопросы по тысяче раз в день. Всё это еще и с маленькой зарплатой. Хотя… Могу ли я сказать, что отличаюсь от подобных людей? Почему я вдруг стал решать, хорошо людям работать на той или иной работе? Может, они и вправду могут получать удовольствие, работая тем же швейцаром, официантом, продавцом? Было сложно это представить, но почему? Почему я вообще уверен, что сам получаю удовольствие от музыки и могу иметь превосходство над кем-то? Посмотрев на Оливера, мне стало как-то непривычно, будто я тот человек, которому своя работа не нравится, и он до других по этому поводу доёбывается. Но я же люблю свою работу? Я люблю свою работу? Я точно люблю свою работу?.. Наконец, опомнился. Оливер смотрел на меня, и я заметил, что он ничего не понимает. Возможно, не понимал, почему я потерян или не понимал, что я потерян. На его лице до сих пор была улыбка. Я съёжился. Что-то было не так, как-то неудобно. Ужасно неудобно. Снова кивнул, и пошёл к выходу из отеля, попутно накидывая пальто. И опять на мороз без шарфа… Снова забыл его, и снова придётся поднимать воротник, дабы румянца не было видно. Пальто не застёгивал, было жарко. Настолько, что я хотел сорвать с себя всю одежду. Обернулся, смотря насколько отель огромный. И в каждом номере живут люди, они все разные. Одни любят свою работу, другие не любят, а я… Люблю ли я её? Вся моя любовь к музыке, построенная на ненависти… Она ведь… Настоящая? Нет, я не обожал какие-то аспекты своей работы, и также не ненавидел их. Это было… всё вместе, оно, не разделяющейся на любовь и ненависть, таилось в глубине души. Такое неоднозначное, непростое, но оно есть. Оно никуда не денется, не уйдёт! И от этого еще тоскливей! Я ведь… Не вижу себя никем, кроме как пианистом, не гожусь ни на что другое, я только пианист! И это навечно, навечно… Снег неторопливо падал на землю. Унылые дворники подметали тротуары. Машины, иной раз, проезжали мимо. Я заглядывался в окна, наблюдая там обычных людей. Всё вдруг стало таким же. Ничего не изменилось. Не изменилось, как и я.

***

Я долго гулял, ходя по тротуарам, изредка переходя дорогу или вообще останавливаясь. Смотрел себе под ноги. Не видел ничего вокруг, а может, и не хотел видеть. Наверное, не стоило придавать словам Оливера такое большое значение? Заострять внимание на его жизнерадостности не было смысла… Может, я и вправду лучше остальных, умею то, чего не умеют другие! Но ведь и они могут быть способны на то, что мне не под силу. В частоте своей, люди жалкие, часто непонятые и обиженные. Разве я отличаюсь от них? Постоянно думаю о том, что недооценён, заслуживаю лучшего и большего. С чего я вдруг решил, что достоин играть в огромных филармониях и быть не просто студентом? Честно говоря, я никогда не любил думать об этом, а тем более обсуждать. Было неприятно даже самому себе признаться, что могу делать что-то неправильно и постоянно, как только подобные мысли приходили, обязательно пытался забыть их прямо сейчас и немедленно. Развивать эту тему у себя в голове я не мог и не хотел. Да и поводов поразмышлять было мало. Я мог уходить от своих мыслей в ту же игру на инструменте, консерваторию или прогулки. Но даже не предполагал, что заблуждение настигнет в этот день, когда, казалось бы, я должен счастливо гулять по городу. Я обратил на это внимание, потому что бежать было некуда. Просто пришло время подумать. Просто подумать о том, что я не особенный. Не гений, не творец, и никогда им не был. Но… Я играю, я же… Нет. В первую очередь я обычный человек. Я обычный, обычный. Стоило посмотреть по сторонам и увидеть случайных прохожих, которые, как и все люди на улицах с недовольными лицами, спешат по своим рутинным делам. Они были мне ненавистны. Такие… Бесполезные!.. Они просто живут, существуют! Смысл в их жизни, если они не совершили ничего, что могло бы сделать их ценными? А что сделал я? Возомнил себя лучшим, совершенным среди мне подобных, и решил, что чего-то заслуживаю? Я ощутил всю тяжесть проблемы. А ведь прошлые попытки вдуматься обернулись крахом, потому что, как маленький ребёнок, я закрывал уши и глаза, когда кто-то или что-то пыталось достучаться. Но сейчас… Сейчас всё на своих местах. Это всё не было таким стоящим, каким я считал. Оно никогда не делало меня лучше. Я потерян, не знаю что делать! Лучше ли жить по ложным внутренним представлениям? Быть для себя тем, кем и в помине не смог бы, или чувствовать вечную опустошённость?.. Покусывая губы, я стоял посередине тротуара, забывшись. Поток мыслей прервался, в голове была пустота. Холод и снежинки, спускавшиеся с неба на землю, пропадавшие среди миллиардов таких же, были одни. Я видел их наяву, чувствовал, как мороз щиплет за щёки и нос, но меня не было. В этот миг я перестал быть кем-то, не имел мыслей в голове и имел полную свободу. Человек всегда далёк от свободы, ведь для него свобода — такие же предначертанные рамки внутри черепной коробки. А сейчас этого не существует. Вернувшись, вдруг стало так непривычно. Я чувствовал, что я стою на земле, что у меня холодные руки, а щёк и носа подавно не чувствую. Казалось, была абсолютная тишина, но когда я, приходя в себя, услышал джазовую фортепианную музыку в каком-то ресторане неподалёку, убедился в обратном. Может быть, она заиграла только сейчас, а возможно делала это на протяжении всего времени, было всё равно. Звуки пианино принудили вымученно улыбнуться и закрыть лицо рукой. Мне вспомнился Яков. Сейчас его не хватало, он бы… Да откуда я могу знать, что бы он сделал? Почему я вообще думаю о нём, с таким блаженством вспоминаю улыбку, которая всплывает в голове, будто в тумане. Так постепенно, но так неожиданно. И сейчас этот оставшийся день кажется таким невыносимым, хочется пропустить его, проснуться сразу тем утром, когда я буду уверен, что увижу Якова. Посмотреть на фотографию было уже обычным делом. Мог ли я сказать, что соскучился? И если так и будет, можно ли считать, что это странно? Взгляни я со стороны, возможно, возмутился бы, что мы едва ли знакомы, чтобы соскучиться. Это всегда раздражало меня в литературе и в рассказах однокурсниц об ухажёрах, с которыми они встретились день назад. Это кажется наигранным и легкомысленным, что я начинаю не верить тому, что чувствую. А всегда ли так у Якова? Что чувствует он, как справляется со своими навязчивыми мыслями? Какой он вообще? Как ведёт себя, когда находится дома, занимается новой программой? Вкусная ли еда, которую он готовит? Какое его любимое блюдо? Что он вообще любит и как хочет, чтобы проявляли знаки внимания? Возможно, Яков не любит сладкое… Но мне нужно купить что-то на первый урок, чтобы не чувствовать себя неловко с пустыми руками. Резко пришедшее сообщение заставило вздрогнуть. Я забыл, что не выключил интернет… Посмотрев на номер отправителя, чуть не подпрыгнул и сразу же начал читать сообщение. Оно полностью состояло из расписания уроков и концертов. Даже было подробно расписано, что и где. Надпись «дом» заставила меня прищуриться. Был написан адрес… Я и глазам сначала не поверил, потому что… У Якова дома? Он совершенно не был похож на человека, который впустил бы меня в свой дом. Но если ему так комфортно, то не стану спорить, будь я учителем, я бы тоже так делал… Имея привычку по полчаса рассуждать о том, что меня шокировало, единственное, чего я хотел — избавиться от неё. Потеряй самообладание, я мог бы еще очень долго удивляться тому, что в конце сообщения указан еще и номер его телефона. Это единственное, что меня взволновало, и только после этого — само расписание. В ближайший месяц мы должны провести где-то двадцать уроков и сыграть один концерт. Менеджер сказал, что это подготовительный этап, и, побыв здесь месяц, мы улетим в другую страну, где нас ждёт совсем другое расписание. Как же я рад! Восторг захлестнул меня с ног до головы, поэтому нормально соображать было трудно. Особенно, когда теперь известны такие драгоценные цифры, жизнь становится лучше. Руки чесались позвонить… Такое чувство, что сделать это хочется, ну прямо до невозможности. Ты смотришь на эту несчастную кнопку вызова, и всё равно понимаешь, что не позвонишь. А мало ли, может, он вообще спит? Или седовласый просто сидит дома, пьёт кофе или занимается музыкой, что для седоволосого, я думаю, не считается нонсенсом, ведь седовласый просто превосходно играет, оттого я и сделал вывод что седовласый явно может заниматься и трудиться день и ночь, и понятно, что у седовласого появятся синяки под глазами, уж больно подходящими под седые, шелковистые волосы, ведь седовласый очень и очень богат, оттого у него много средств для ухода за ними, ведь я даже представить не мог какой большой дом у седовласого, но зато представлял, как седые волосы седовласого седовласа ниспадают с подушки пока седовласый спит на своей кровати, а еще представлял что у седовласого есть баня чтобы он мыл свои седовласые волосы, а еще возле этой бани седовласа лежит топор, которым, наверное, давно никто не пользуется, (да простит меня этот Топор) потому что такой седовлас как седовлас топор никогда в жизни руки не возьмёт, потому что это шарм всех седовласых людей, у которых седые волосы, и мне нравится, как на их седых волосах акцентируют внимание, ведь они такие седовласые, и я никогда бы не заметил, что они правда седовласые, ведь седые волосы это такое седовласое чудо! Впрочем… Я могу задать вопрос о звонке на уроке, поэтому… Я двинулся туда, откуда пришёл.