A tempo

Прекрасный зимний день. За окном кипит жизнь, прохожие, укутанные в тысячу слоёв одежды, шли по широкой улице, оставляя за собой следы на снегу. Кто-то шёл по делам, а кто-то мечтательно прогуливался, наслаждаясь морозной свежестью этого славного часа. Я невольно заметил, как парень поскользнулся и упал в кучу грязного снега с краю улицы. Небольшой смешок раздался эхом в пустом кабинете консерватории, в которую меня сегодня привёл Яков, послушать концерт студентов третьих курсов и выпускников. Сидя в тёплом помещении, было приятнее смотреть на красиво летящие снежинки, но, вспоминая холодок, пробегающий по открытой шее и щекам, всё это не казалось таким романтичным. Сама консерватория была раньше дворцом какой-то царской семьи. Об этом говорит даже главный вход. Вырезанные узоры на массивных и тяжёлых дубовых дверях покрылись инеем, а металлические ручки, обжигающие холодом ладони, были напротив самыми обычными. Возможно, когда-то здесь были совсем другие ручки, выполненные в стиле тех лет, но когда этот дворец особ царских кровей превратился в учебное заведение, их поменяли. А какая красота и атмосфера встретили меня внутри!!! Отовсюду звучала музыка, духовые инструменты сливались с клавишными и струнными из самых разных уголков консерватории в странную, но имеющую свою атмосферу, какофонию. Отовсюду кипит работа, каждый студент и преподаватель трудится в поте лица перед предстоящим концертом. Две лестницы уходили ввысь, и всякий раз по ним пробегали учащиеся. Блестящие перила, к которым прикоснулась не одна сотня пальцев, сверкали привлекая взгляд. Роскошная люстра, вероятно из хрусталя, была такой необъятной и сияла, словно солнечный лучик. Всё здесь было будто не от мира сего. Барельефы были везде. На стенах, на потолках, что очень мне нравилось. Рассматривать это было в одно только удовольствие, будто бы в музее гуляешь. А представить только — люди здесь учатся! Не сравнить с местом, где учился я. Это настоящий храм музыки, здесь она царит и никогда отсюда не уйдёт, ни под каким натиском бед и ужасов. Я всегда любил думать, где живёт душа каждого композитора. Например здесь я представляю Чайковского! Утонченность, но в то же время и прекрасная, добрая простота. Чайковский имел относительный слух, а не абсолютный, как большинство гениев его времени. Только вспоминая об этом, становится тепло на душе. А Шопена я представлял только в виде зимнего леса утром, когда природа остаётся нетронутой. Такую красоту надо еще поискать… А Рахманинов — это весна! Свежесть, бегущие ручейки, звон церковных колоколов и бескрайние просторы. Щебечут птицы, деревья отдают долгожданную тень, кроны приятно шелестят, а музыка беспрерывно звучит и будет звучать. Как же я любил ходить на концерты в виде слушателя! Слушать так приятно, будто растворяешься в объятиях бесконечных благозвучий и гармоний. А мелодии то убаюкивают, унося с собой далеко-далеко, за пределы человеческого разума, то вызывают тревогу или скорбь… Всё больше находясь здесь, я понимал, как это прекрасно. Все эти люди… Они связаны со мной тем, что тоже трудятся, становятся творцами и могут создать и показать своё восприятие музыки, рассказать о ней по-своему… У каждого человека витает в голове тысяча мыслей, они переживают разные ситуации и получают много разнообразного и интересного жизненного опыта, но не всегда они знают, как его показать. Ведь в опыте вся жизнь и кроется. Чем больше ты пережил и узнал — тем больше ты сможешь рассказать и написать об этом. Классы тоже были обстроены удобно. Потолки не меньше трёх метров, рояли, вероятно, в каждом классе. Так хорошо… Но я не могу сказать, что соскучился по своей консерватории. Обшарпанной, некрасивой и разваленной. Там кипит, какая-никакая жизнь… Но нет, я туда не вернусь. Мне сейчас лучше сидеть в уютном кабинете, зная, что скоро придёт Яков. А пришёл он, как всегда, неожиданно, резко появившись за моей спиной, он подал голос: — Пойдем. Захвати нотки, на всякий пожарный, — Яков был серьезен, поэтому сильно не сюсюкался со мной. — Пианист должен быть готов ко всему, верно? — Ага… — после того, как я это сказал, он вдруг странно посмотрел на меня. Не знаю, был ли это укоризненный взгляд или какой-то осуждающий… Но вскоре я понял, что это был риторический вопрос, на который не нужно было отвечать. Впрочем, сейчас это не так важно… Я вглядывался в его лицо. Резко нахмуренные брови привели меня в некоторый ступор. Он же просто идёт, почему нахмурился вдруг? Яков, разумеется, о чём-то думал и хмурился не просто так, а каким-то своим мыслям, до которых мне как до Луны и обратно. Может, он думает, что приготовить сегодня на ужин? Или, например, размышляет о погоде? А может Яков вспомнил какого-то человека?.. На недавнем уроке он не казался мне таким молчаливым и сосредоточенным. " — Ага, давай теперь под метроном попробуем, в темпе. У тебя всё получается? — не дождавшись моего ответа, Яков принялся открывать крышку метронома и устанавливать нужную скорость, пару раз глянув в ноты. Тогда я решил ничего не отвечать и просто ждать, пока он всё сделает. Усмехнувшись, Яков поставил его на рояль и это исчадие ада начало стучать настолько громко, что только от первого удара я сморщился. Он в непонимании остановил метроном, вскинув брови. — Что такое? — Ничего, просто он стучит по ушам прямо, больно аж… — подняв голову на него, ответил я и уже через пару секунд пожалел, что сказал так прямо. Яков, ничего не говоря, поставил метроном на столешницу чуть поодаль от меня. Так и вправду было легче, и я решил не прыгать в окно от боли в ушах. Он кивнул и снова сел в кресло, внимательно наблюдая за моими руками. Играть в быстром темпе читая с листа, было ну слишком сложно… Часто я мазал аккорды, снова возвращаясь к мысли о побеге через окно… В левой руке я частенько фальшивил, цепляя пальцами совсем не те ноты, какие написал Рахманинов. Но Яков, к сожалению или счастью, молчал. Тихо попивая новую порцию кофе, он даже не намекнул на то, что это уже невозможно слушать. Такой безалаберной и суетливой игрой нельзя было выразить абсолютно ничего. Я еле-еле сыграл текст, а не выразил свои чувства. Но, безусловно, этого можно было добиться спустя много-много часов занятий… Звучание последнего, завершающего аккорда, будто бы пробудило Якова. Спустя пару секунд, на его лице потихоньку начала процветать улыбка. Он о чём-то думал. Каждая секунда тишины приносила мне боль, и я рвано выдохнул, оборачиваясь на него, немного намекая на то, что пора уже что-нибудь сказать. Но он упорствовал и молчал, так и оставив свой взгляд на клавиатуре, по которой секунду назад бегали мои неуклюжие пальцы. — Отлично, — Яков громко поставил кружку на столешницу рядом с метрономом, наконец-то останавливая этот злоебучий стук, который уже приелся моим мозгам. Я слегка улыбнулся. Потом, нежданно для меня, он прошёл к роялю, становясь совсем рядом со мной, что поднимись я с банкетки, мы столкнулись бы нос к носу. Яков аккуратно, с надлежащей ему бережностью к инструменту, закрыл крышку, опустил пюпитр, всовывая мне ноты, стоящие раньше на нём. Они не были новыми, ясное дело, какое-то время они лежали у него дома. Уголки слегка смяты, где-то были еле видные пометки и подписи. Только я оторвал глаза от нот, чтобы спросить, кто играл по ним раньше, я наткнулся на его задумчивое лицо. Глаза не прожигали насквозь и не протыкали острыми иглами, а наоборот смотрели мягко и… Я бы сказал, тепло. Сейчас он казался мечтательным и задумчивым. Будто его мысль витает в необъятной вселенной, но не в этом помещении. Вспоминая, как все эти два с половиной часа он не выпускал меня из своего поля зрения, можно сделать вывод, что он совершенно мне не доверяет. Всё это время с его плеч не спадала напряжённость, и он был чересчур внимательным ко всему, что я делаю. А сейчас он будто отпустил это всё и на миг стал… Другим? — Слушай, Немо, а тебе чёлка играть не мешает? — Яков коснулся моего лба, делая попытку заправить непослушную чёлку за ухо. Дыхание сбилось, холодные подушечки пальцев касались меня так непринуждённо, как будто делали это всегда… Я внезапно потерял счёт времени, которое то неумолимо рвалось вперед, то раздражающе стояло на месте. Всё на свете в это мгновенье потеряло свою ценность и смысл. И всё как в тумане… Я почти что растаял в его руках, на которые раньше смотрел настолько долго, насколько мне позволяло время и обстоятельства. Но по прошествии каких-то пары секунд, Яков одёрнул её и только после этого я отрицательно помотал головой, никак не сумев прийти в себя до сих пор. Что это было? Для того чтобы это было явью, это слишком нереально! Как это? Почему это было настолько приятно, что и спустя две минуты не могу оправиться?» Сейчас я снова задумался о вчерашнем дне, поднимая голову на выпуклые узоры на потолке в виде разных листочков, цветочков и винограда. А ведь кто-то вылепливал это, вырезал, старался над этим. Такая филигранная и тонкая работа, с которой не смог бы управиться никакой обычный, а уж тем более не талантливый, человек. Насколько часто мы видим что-то, что заставляет нас задуматься о таланте человека, которого даже в глаза не знаем? Честно говоря, раньше я об этом даже не думал. Слушая музыку, я всегда знал, ну или догадывался, кто исполнитель. У каждого своя подача и неповторимая манера, просто кого-то мы любим больше, а кого-то меньше. Рассматривая картины, тоже вполне возможно угадать художника… А что же с неизвестными работами, которые ни в чём не уступают творениям, известных людей? Как часто мы видим что-то, для описания которого, нам даже словарного запаса не хватает, что заставляет нас восхититься и глубоко задуматься над тем, кто имел столько гениальности, чтобы это сотворить? А ведь очень много людей, допустим, любуются на эту работу, даже не зная, кто автор! Сжимая и теребя ноты в руках, я всё меньше оставался в реальности и больше погружался в раздумья о том, сколько же всего неизвестного, но не менее прекрасного существует. Медленно мне пришла мысль о брошенной где-то далеко маме, которой я не писал ни разу после своего уезда. Там я оставил «развалюху», свою старую квартиру и увядающую герань на подоконнике. О её печальном существовании я даже не задумывался. А ведь именно она пережила со мной несчастья и радости, хотя я сам мог не вспоминать о ней больше недели. И всё же, это всего-то цветок, никогда не имеющий для меня ценности. Её красные лепестки никогда особо не вспоминались, и я даже не размышлял о ней так серьезно, как сейчас. Как ей живётся в пустой и пыльной квартире, в духоте и грязи? А может, она стоит сейчас живая и здоровая у матери в комнате, окружённая небывалой заботой и вниманием? Я не знаю ничего о своей прежней жизни. К счастью, конечно. Представить себе не могу, как сейчас поживает Дорис… Что она думает обо мне? Писала ли она? Настолько долго не вспоминал о ней, что даже не помню, отвечал ли я на её сообщения и когда последний раз проверял чат. Странное чувство, что всё, что окружало меня ранее, потеряло значимость, было заменено тем, о чём я думаю и размышляю каждый день сейчас. Поменялся ли я, вместе со своими заботами и мыслями? Мой взгляд пал на Якова, идущего столь решительно, как и две минуты назад. Представляет ли он, насколько скрасил мою жизнь и сколько привнёс в неё смысла? Передо мной неожиданно распахнулись двери в полупустой концертный зал, да настолько резко и внезапно, что я вздрогнул. За длинным блестящим роялем при свете прожектора сидела какая-то девушка и играла неизвестное мне произведение. Ее преподавательница, вздёрнув нос, с прищуром глядела на, только что вошедших, меня и Якова, после чего, поправив очки, продолжила заменять метроном, постукивая ногой по сцене. — Мы так рано, Яков… Студенты готовятся еще, — и это не единственное, что волновало меня прямо сейчас. Почему здесь его никто не узнаёт? Возможно, всем просто не до этого, подготовка к концертам очень хлопотная и требует много внимания к себе и умения всё это хорошо спланировать. А особенно сильно взволнованы преподаватели за своих учеников, которым предстоит выйти на сцену и вынести свою многочасовую работу на люди. Поэтому никто и не обращает внимания на Якова… Но по его виду не скажешь, что он чувствует себя лучше от этого. — Ничего страшного, подождём, — сев на сиденье и поставив локоть на деревянный подлокотник, Яков задумчиво уставился на сцену. Одет он был не так, как раньше. Вместо привычной для меня чёрной жилетки с белой рубашкой, была такая же, но бордовая. Благодаря нескольким расстёгнутым пуговицам, можно было разглядеть серебряную тонкую цепочку, свисающую с шеи на белоснежные ключицы. Полосатые брюки, едва ли достающие до щиколоток были еле видны, поскольку свет в зрительном зале был приглушён.

***

Музыкой я так и не насладился. Мысль о том, что они все почти мои ровесники не давала этого сделать и по-настоящему расслабиться. Единственное, что меня волновало, так это вопрос: «Неужели они все лучше меня?» На Якова я смотрел очень часто, но вскоре это мне тоже наскучило, поскольку он даже не менял позу и, казалось бы, не моргал. На меня даже не смотрел. Здесь играли и Мендельсона , Рахманинова, Баха, Моцарта, Шуберта… Небольшой и простенький его вальс закончил играть парень прямо сейчас. Раскат аплодисментов пронёсся по залу взрывной волной. Яков резко встал и, схватив меня за воротник пиджака, поволок в сторону выхода, пока следующий участник не вышел. Существует правило, что пока музыка играет, выходить и входить строго настрого запрещено, поэтому мы покинули зал только сейчас. В коридоре было непривычно прохладно и тихо. Там атмосфера другая… А когда ты один из участников — то это всё проходит совсем иначе. Стоишь там, трясёшься за кулисами, пока зрители беззаботно сидят на своих мягоньких креслах. Вообще, я всегда с улыбкой вспоминал свои концерты. Даже те, которые сыграл плохо. Пока Яков пытался тихо закрыть двери и никому не помешать, я рассматривал белые мраморные полы. По коридору изредка цокали каблуки каких-то напыщенных и, смотрящих на меня свысока, женщин. Всё было будто во сне. До сих пор мучающий меня вопрос о том, почему же Якова не замечают, возникал каждый раз, когда я встречал здешних преподавателей. Солнце за большими панорамными окнами почти село, больше не отдавая последние лучи света, из-за чего длинный и широкий коридор погрузился в темень. Именно эта часть консерватории показалась мне более современной, чем всё остальное. Возможно, в связи с какими-то проблемами, её просто отстроили заново? Решение архитектора, может быть и правильное, но рушащее абсолютно всю атмосферу этого здания. С другой же стороны, что ж ему нужно было поделать, если эта часть просто разваливалась? Вышли мы, как я уже заметил, в другую дверь. Не знаю зачем… Может, Якову срочно понадобилось куда-нибудь? Мне бы хотелось, конечно, послушать оставшихся людей, но и пойти поспать в уютной комнате отеля, в которой сейчас, вероятно, убрано и чисто, был бы тоже не против. Да и Яков сегодня какой-то молчаливый, даже не по себе. Если раньше его молчание доставляло мне только удовольствие, то теперь оно и вправду приносило неудобства. Я посмотрел на ноты, которые всё это время нёс в руках. Вообще не понимаю, для чего Яков сказал взять мне их. Это если все пианисты на земле вымрут, и я приду на помощь, а то вдруг что? Странные, конечно, у меня теории, но это единственное, что приходило в голову. Из зала снова донеслись рукоплесканья, а я лишь молча стоял, разглядывая полупустое пространство. Многие студенты прямо сейчас возвращались домой, запирая где-то там, в тёмном конце коридора, свои классы. Вдруг меня грубо одёрнул Яков, после чего мы направились в неизвестном направлении, видимо, в совершенно другое крыло училища. — Ты же не возражаешь, если мы погуляем здесь? — что? Бесцельно побродить по незнакомой консерватории вместо того, чтобы смотреть концерт? Я, ни с того ни с сего, вытаращил глаза, вскинув левую бровь, явно не скрывая своего удивления. Ну, с Яковом погулять я, может, не против, но это предложение прозвучало сейчас так неожиданно… Будто бы не к месту. — Да… Но знаешь, мне это кажется очень странным. Я зачем-то и ноты взял по твоей просьбе, а теперь бродить по консерватории пойдём… Зачем? — я сложил руки на груди, вглядываясь в Якова. Скорее всего, это выглядело так, будто я из него душу вынуть пытаюсь. Он усмехнулся, а губы изогнулись в ухмылке впервые за это время. Как в тот самый день, когда я, завидев его вдалеке, бросился вдогонку. Вдогонку за самым значимым человеком в моей жизни, направившим меня совершенно на другой путь. «Глаза Якова в тёмном коридоре казались ещё более чёрными и выделялись бликами. Я заприметил, как он заморгал и, сощурившись, сделал шаг ко мне на встречу. Когда Яков склонил голову в ожидании объяснений тому, почему я решил его догнать, набрал воздуха и быстро выпалил: «Яков, я хочу учиться у Вас, хочу, чтобы Вы стали моим преподавателем!» Тёмный коридор, сверкающие глаза, сияющая ухмылка… Яков не посчитал нужным давать мне ответ, поэтому, совершенно невозмутимо и спокойно, пошёл прочь. Мне ничего не оставалось, как идти за ним, хоть и выловить его силуэт в кромешной тьме было едва ли возможно. Вскоре нас снова встретила прежняя обстановка. С включенными светильниками было куда уютнее. Мы снова вернулись во дворец, в который вошли. Конечно, здесь мне больше нравилось, чем в заново отстроенном крыле. В окнах стал виднеться внутренний дворик. Голые деревья, а точнее их ветки, пытающиеся дотянуться до земли под тяжестью снега, напоминали мне как раз Шопена. Пустые и замерзшие клумбы с огорчённо поникшими цветочками, которые уже полностью завяли, и от них остался только сухой стебель, нагоняли тоску и холод. Как же они, такие нежные и лёгкие, могут выстоять мороз, не щадящий даже могучие деревья? Воспоминания о моей герани нахлынули полным ходом и заставили разглядывать эту угрюмую картину. На скамейки падает слабый, желтоватый свет фонаря, который время от времени моргает или покачивается при лёгком дуновении ледяного ветра, от представления которого холодок по коже. В консерватории, в некоторых кабинетах, еще горел свет, а тёмные силуэты, иногда мелькающие в окнах, уже собирались уходить. На глазах гас свет, и задвигались шторы. На подоконнике лежат чьи-то ноты, разглядывать которые я не стал просто потому, что меня пожирал взглядом Яков. Ему и дела нет до того, чьи ноты валяются на подоконниках и страдают ли бедные цветы на холоде. Такие незначительные вещи, на фоне с его серьёзными и важными делами, только надоедливо мельтешат, я понимаю. Но я нахожу в таких вещах своё вдохновенье, приходящее ко мне реже и реже в теперешнее время. Возможно, появись я здесь года три назад, то этот мрачный и, будто бы заброшенный внутренний двор, подарил бы мне больше эмоций, не как сейчас. В детстве я чувствовал бурные ощущения, которые выражал громко и энергично, во времена учёбы в училище сдержанность поглотила меня всего. Но я бы не сказал, что мои чувства были загадкой для остальных. Много я слышал о том, что на лице, конечно же, всё написано. В полном молчании мы ходили везде, изредка натыкаясь на косые взгляды преподавателей, заканчивающих свой рабочий день. Присутствие Якова меня успокаивало и тревожные, пустые и мрачные помещения не казались такими страшными. Он вздыхал, хмыкал и складывал руки на груди, иногда поглядывая в мою сторону. Блестящие часы на его руке, которые бросились мне в глаза, тихо тикали. А слышно это было тогда, когда мы в полном спокойствии и тишине, останавливались у окна. Яков стоял совсем рядом. Я чувствовал его теплоту, слышал его дыхание. Такое убаюкивающее и приятное, которое не хочется терять и ощущать вечно. Я чувствовал, как мои руки начинают холодеть и потеть, из-за чего я начинаю каждый раз тереть их друг о друга. Это происходит не впервые, но всё же, ощущение не из приятных, ведь когда руки потные, делать что-то просто-напросто неудобно. А для пианиста вдвойне, потому что плывущий и скользящий инструмент забирает всю ловкость и гибкость пальцев. При тусклом свете светильников я разглядывал ноты в руках. Красивым шрифтом в самом начале было напечатано название, с краю опус и номер. Всевозможные черточки, обведенные такты, которые, наверное, были сложными для первого обладателя этих нот. Из этого куска бумаги со всякими закорючками так и струилась жизнь, бурным потоком посвящая меня во все подробности прошлого их существования. Иногда были подписаны ноты и выделены пальцы. Иногда пальцы подписывали сами, корявыми и неаккуратными цифрами, но из которых можно понять проделанную работу. Порой я замечал над итальянскими терминами их переводы. Вот с этим я тоже боролся и в школе, и в училище. Как же я эти термины ненавидел, а заучивать их было просто лень. Поэтому моя учительница радовалась тому, что я могу перевести хотя бы «А tempo». Так случилось, что это единственный термин который я знаю и который мне не надо переводить, залезая всякий раз в интернет. Тут я приложил ладонь к щеке, стараясь хоть как-то её согреть, потому как она слишком холодная, что начинает напрягать. Было бы славно сесть у обогревателя или батареи. Наоборот, я начал всё сильнее чувствовать озноб. Возможно, где-то были щели в оконных рамах, а может и вовсе открытая форточка или дверь. Да и стоит понимать, что мраморный пол это буквально камень, который греть не будет. Позже мы проходили возле более оживлённых мест. Я не был здесь до этого, но создавалось впечатление, что мы снова возвращаемся к концертному залу. Вместе с этим сменилась и обстановка, на более современную. Завидев батарею, я мигом прильнул к ней, не в силах терпеть неприятный холод. Но её тепло тоже выходит за рамки дозволенного, ведь стоит пару секунд подержать ладонь на ней — так сразу жечь начинает до невозможности. Поэтому долгожданное тепло отпугнуло, и я вернулся к старому способу согревания рук. А то есть, приложить ладонь к щеке, затылку… Ну или вообще шее, что делал я очень часто. — Дай сюда. У тебя руки холодные? — Яков перехватил мою ладонь, зажимая её между двумя своими, еще более ледяными. Возможно, если сравнивать, то мои покажутся куда теплее… — Не у меня, а у тебя, — тихо заметил я. После этого Яков особо ничего не сказал, оставив проблему висеть в воздухе, а сам пошёл вперед по, казалось бы, такому же коридору, как и остальные. Но, как получилось, это было что-то вроде небольшой галереи, где были вывешены портреты композиторов, в золотых, серебряных и деревянных рамах, специально вырезанных для картин. Помню, что мама рассказывала о моём дедушке, который занимается резьбой по дереву и делает подобные штуки. Когда-то мне досталась резная шкатулка, которая валяется сейчас в старой квартире. Никогда такие безделушки не привлекали. Но и здесь Яков не затормозил, проходя мимо. Так же твёрдо и незамедлительно я догонял его, пытаясь не потерять в незнакомых стенах, в которых можно даже заблудиться. Но не прошло и минуты, как распахнулась какая-то дверь, резко и нежданно запустив свет в тёмный коридор, прорвав оболочку мрака. Туда скользнул Яков, а за ним и я. Вот мы и оказались на кухне. Так я называл обратную сторону всех концертов, а то есть, жизнь за кулисами, не представленная гостям в зале. Деревянная половица скрипнула, во вдруг наставшей тишине после ухода пианистки со сцены. Она прошла мимо меня, оглядев с ног до головы и укутав в аромат своих розовых духов. В темноте я не совсем разглядел её острые и строгие черты лица, которые промелькнули и покинули это место так же быстро, как я успел их застать. Я уставился в дверь, в которую только что вышла девушка в белом шёлковом платье, посмотревшая на меня так проницательно… Яков, вставший позади меня, взял за оба плеча, наклоняясь к уху. Мигом я забыл про девушку, её взгляд и миловидные черты лица. Я весь превратился в осязание, чувствуя каждый его вздох и всё болезненнее ощущая мертвую хватку цепких пальцев на моих плечах, которые, казалось, оставят сейчас красные отпечатки. Если он пытается меня сосредоточить на чём-то, то у него вышло. Мысли сконцентрировались только на нём, не смели отвлекаться на что-то другое, автоматически понижая значимость других вещей. Зачем мы здесь? Яков целый день был таким серьезным ради этого момента? Позвал меня прогуляться исключительно ради того, чтобы оказаться сейчас за кулисами, вроде бы так близко к сцене, но вместе с этим невидимо для посторонних глаз? Никто не знает, что мы тут… — Не отвлекайся, — прошептал он так пленительно, заставляя мои ноги подкоситься, а кровь похолодеть. Противоположно от холодных конечностей, мои щёки просто пылали. Он не мог не заметить этого, конечно. Тихий смешок донесся до моих ушей, после чего он развернул меня к себе, но (я сам удивлён) не для того, чтобы хорошенько похихикать с моего выражения лица, а чтобы посмотреть на мой внешний вид. Поправляя воротник, Яков вызвал много мурашек, потому как коснулся моей чувствительной шеи пальцем. Взгляд опустился, он разглядывал меня внимательно, но быстро. Бегая глазами от того же накрахмаленного воротника до кроссовок, вертел меня, держа так же за плечи. Оказывается, конферансье всё это время рассказывала о следующем номере. Но этого я даже не слышал. В ожидании имени следующего участника я помялся, вставая с одной ноги, на другую. Светящаяся в темноте улыбка заставила приподняться уголки губ и у меня. Не было и намёка на тревогу, только сладкое ощущение присутствия прекрасного человека и аромат его духов. Сейчас я поистине рад, что стою рядом. — Встречайте… Вальтер Шмидт! — воскликнула конферансье, и раздались аплодисменты, словно гром среди ясного неба. Я пошатнулся. Всё вдруг стало мутным и едва ли различимым, словно меня ударили током, ошарашили… Я судорожно сминал ноты. Не мог сделать и шага, забыл как дышать… А сзади молчание. Чувствую, как он улыбается. Меня обдало ледяной водой. Бледный, как смерть, я медленно вышел из-за кулис на середину сцены, еле контролируя себя. Я не знал, упаду ли сейчас в обморок, не понимал, что делать. Замешательство и испуг захватили мой мозг и били тревогу, что биение сердца стало в разы громче встречающих меня аплодисментов. Обошёл стул, сел за рояль. Поставил свои мятые ноты. Дрожь никак не унималась, а молчание казалось настолько долгим и нагнетающим, что создавалось впечатление, будто кто-то из зала выкрикнет что-то вроде: «Давай быстрее, пацан!». Мысли покинули меня, улетучились со скоростью света. В голове только белый шум. По носу скатывается капля пота. Положил руки на клавиатуру. Началось. Пальцы резко забегали, создавая таким монотонным жужжанием пургу, характерную Рахманинову. Я старался изо всех сил сохранять темп, держать его, не забыть текст и не сбиться. Поглядывал в ноты. С каждым таким разом, когда впереди только чёрная дыра, сердце замирает и жизнь останавливается. Когда ты не уверен в знании текста на сто процентов, когда играешь, а дальше пустота… Это страшно. Тревога потихоньку спадала в местах, где музыка немого успокаивалась. А обороты набирала вместе с ней, заставляла нервничать и чувствовать, задыхаться вместе. Где-то тут, едва ли в пяти метрах от меня, стоит Яков… «Конечно, я же верю в тебя. А те студенты, с огромным потенциалом, в которых я верю, никогда не остаются в тени», — его слова крутились у меня в голове. Его образ появлялся у меня каждый раз, когда моё сознание немного приходило в себя, и я снова вспоминал как дышать и моргать. Взлетающие с каждым разом интонации подбрасывали меня вверх, а внезапно наступающее пиано, опускало на землю, успокаивало, но ненадолго. Резкие подскоки, акценты, пассажи, которые просто так, читая с листа, не выполнишь! Весь я превратился в сосредоточенность, не мог успокоиться ни на секунду, не мог даже подумать о том, чтобы отдохнуть. Волнение бушевало и в самой музыке. Беспокойство, но в то же время отчаянная мужественность была такой… Такой невыполнимой, я так боялся, что не получится передать это! А у меня не выйдет. Что у меня может получиться, если я это произведение от силы раз двадцать сыграл? Но Яков сам меня попросил, Яков совершенно сам это сделал, запланировал еще с самого начала!.. Агрессия вылилась в игру. Всё больше я наступал, вкладывал себя в инструмент как мог, играл громче там, где громче играть не надо и затихал там, где должна быть кульминация. Почувствовал, как стул поскрипывает и шатается. Вот здесь я испугался. Ноты перевернуть некому, а я не могу. Чем больше меня поглощали мысли об этом, тем сильнее меня заносило из крайности в крайность. Я играл с огнём, в любую секунду текст может вылететь из головы, но ничего уже не поделаешь. Конец я доигрывал наизусть. Я встал и, слегка поклонившись, вылетел со сцены, в последний момент забирая ноты. Мне аплодировали, но потом вышла конферансье, и это всё прервалось ее говором, который путался у меня в голове. Я не слышал её слов, стоял за кулисами и тяжело дышал, приходя в себя. Чёлка прилипла к мокрому лбу, а я поспешно стянул с себя пиджак, бросая его на пол. Я сглотнул. — Зачем это всё, Яков? За что мне это? — протараторил я, чем вызвал у него только смешок. — Тише, тише. Пошли, герой, — с него так и слетела маска загадочности и серьезности. Он тут же расцвёл, порозовел прямо на глазах. Яков поднял мой пиджак, и мы ушли. Он тихонько прикрыл дверцу, а я неаккуратно ввалился в прохладный коридор. Это вызвало во мне сладостное ощущение расслабленности и настоящего отдыха. Пульс продолжал колотиться, а меня не переставало трясти. Я выжидающе взглянул на Якова, всё-таки мне нужен был ответ на мой вопрос. — Я сделал это всё специально. Честно говоря, я думал, ты догадаешься сам, но ты оказался глупым… Неужели ты совершенно ничего не понял? — Нет! Я даже не задумывался о таком ходе событий, я совершенно ничего не понял! С какой целью ты это сделал? Почему? — нахмурившись, восклицал я, пытаясь докопаться до правды. — А ты подумай, — он улыбнулся. — Давай, предположи. — Я сейчас совершенно не хочу думать, Яков, пожалуйста, объясни мне всё нормально… — выдохнул я, но он проигнорировал мою просьбу, всё так же держа мой пиджак в руках. Яков пошёл в сторону нашего кабинета, где он оставил вещи.

***

Морозец пощипывал меня за щеки, поэтому я, как мог, кутался в шарф и пальто. От Якова ответа я так и не получил, что выводило меня из себя. Не знаю, понимает ли он, что я обижен? Яков беспечно шагал по улице, расстегнув пальто полностью. Его шея и щёчки покраснели от мороза, отчего я и засмотрелся. Улица, освещённая только фонарями, при свете которых можно различить каждую снежинку, падающую с неба, полностью пустовала, поэтому и здесь небольшая тревога меня не оставляла. Но Яков спокоен… — Помнишь, я тебе говорил, что не услышал в твоём этюде метели и не увидел в тебе Шопена? — Помню, как забыть… — А сегодня я увидел в твоём музыкальном моменте всё это отчаянье и мужество, печаль и беспокойство. Я увидел в тебе Рахманинова, понимаешь? Это то, чего я добивался, изначально я планировал всё это провернуть. Когда ты не ожидаешь своего выступления, и всё происходит максимально внезапно, ты по-настоящему вкладываешься в произведение. А чрезмерная уверенность в знании текста и оттенков губит это, поэтому я решил поэкспериментировать, — Яков заулыбался. — Извиняться я не буду, потому что это было только ради твоего блага и моего опыта… Но единственное, за что я беспокоился, так это то, что ты догадаешься об этом раньше. К счастью, ты не додумался и слушался всех моих указаний. Золото, а не студент, но иногда тебе всё-таки не помешало бы побольше сообразительности… Я взглянул на него, скорчив максимально обиженную рожу, чтобы он точно всё понял и даже не посмел это, как всегда, проигнорировать. И всё же, он слишком… Слишком прекрасен для того, чтобы быть явью.