A tempo

Наступила весна. Первые дни марта вознаградили грязью на дорогах, яркими лучами солнца и теплом. Земля только просыпалась после долгой зимы. Из-под начавшего таять снега, наверное, уже вылезли подснежники. Опустив головки к земле, они раскрывали белые лепестки… Такие утонченные и хрупкие! И такие печальные… Помню, как они росли на могиле у дедушки. Тоненькие, стебельки...Настолько хлипкие, будто они прямо сейчас тоже уйдут под землю. Свежий воздух, напитанный слабыми лучами, проникал в лёгкие и будоражил. Волнение доставляло не только начало весны. Ещё кое-что тяжёлым грузом опустилось на мои плечи. Даже не само это «кое-что», а раздумья о нём. Оно не даёт мне спокойно жить! я каждую ночь не могу уснуть, мои глаза просто не закрываются. Мозг, будто в переизбытке адреналина забыл, что такое усталость, сон и пища. Сам не свой. Даже за роялем спокойно не сижу, мне просто тяжело задерживать своё внимание на чём-то. Усидчивость растворилась, я стал нервным. Прослушивание музыки не успокаивало, волнение и тревога только разгорались адским пламенем. Да, я старался не обращать внимания, работать в том же темпе и с тем же энтузиазмом, но не удавалось. Работа шла тяжело, а то есть, вообще не шла. Сдвигов не было, я не учил и не отрабатывал то, что поручал мне Яков, из-за чего он частенько нервничал и даже матерился себе под нос, но голос не повышал. Просто выглядел хмурым и насупленным. Я вовсе не хотел расстраивать и раздражать Якова, даже наоборот, я готов был сделать всё, лишь бы он был доволен мной. Но как-то не выходило, и чем больше я старался, тем сильнее он злился. Но я мог понять, с чем связана рассеянность, лень! Прежде я мог заставить себя сделать абсолютно всё, в каком состоянии бы я не находился. Я сидел за пианино с температурой, бредом, играл даже тогда, когда меня клонило в сон. А сейчас не могу сосредоточиться ни на чём. Совсем.

***

Огромный зал, наполненный тысячами, а может и десятками тысяч зрителей, весь шумел, гудел и громыхал. Громкие раскаты аплодисментов били по мозгам, овации лились со всех сторон, а в душе до сих пор ноты. Музыка была всегда, она звучала в голове и сейчас, будто сидит весь полномасштабный симфонический оркестр, первые скрипки, альты и контрабасы, тромбоны, флейты, кларнеты и барабаны… Но нет. Это был всего лишь рояль, такой многогранный и непростой! Длинные струны не кончаются. Они — продолжение моих пальцев, тянутся так далеко, наделяя филармонию звуками, подобными божеству! И только подумать, сзади меня стоят целых два концертных рояля! Они торжественно блестели на свету прожекторов. Обе крышки подняты, будто большие паруса у корабля, готовящегося к сложному плаванью. Только море состояло из тысяч нот и гармоний, аккордов и мелодий… И два таких чудных инструмента заменяли целый оркестр, все звуки и высоты были подвластны роялю, как никакой скрипке! А ведь если представить… Каких-то три или два месяца назад я мог только мечтать, а это могло мне только сниться. Наяву были бы только потрёпанное пианино с геранью на подоконнике… Это есть и сейчас, но оно больше не моё. Страшный сон, который изредка всплывает в голове. Я кланялся в пояс, поглядывая на Якова, стоящего рядом. А ведь это наше первое дуэтное выступление! Такое масштабное и красивое, и с Яковом! Но, глядя на все эти лица, букеты роз, лилий и орхидей под ногами, я не чувствовал себя так, как представлял. Думал, что достигнув этого, моя душа поднимется до целого рая, что это будет так знаменательно, что слёзы польются сами собой. Это правда, я чуть не плакал, но… Блаженство, такое прекрасное не посетило и сейчас. Душа была неспокойна. Хотя, с чего ей быть спокойной? Я только что сыграл вместе с Яковом, не просто человеком, а великим пианистом! Это начало всей жизни, а я требую спокойствия! Ошеломляющая слава спустилась будто бы с небес, будто чудо! Но я радостен больше, когда вспоминаю о Якове, нежели о практически удавшейся карьере. Как будто известность и должна была прийти, вознаградив меня после долгих-долгих годов мучений, а он… Он и вправду волшебство. Даже не сам, как наставник, а как ощущения. Я был уверен — это лишь любовь и тяга к великому, но сейчас, стоя на сцене… Может из-за воодушевления, которое подхватывало меня и несло по волнам незабываемых чувств и эмоций, мне кажется совсем другое. Это полёт фантазии по бескрайним просторам жизни и вселенной, желание выразить невыразимое и невозможное! Но это так сложно, меня всего не хватает, чтобы уместить чувства, с размером во вселенную… Они такие красивые, непривычные, заставляющие сердце биться, лёгкие дышать, а ноги идти. Я с трудом сглотнул. Яков потащил меня со сцены прочь. Как только меня обдало прохладным воздухом пустого и тёмного коридора, сразу пришёл в себя, а сознание, расплывавшееся по всей орбите, снова сконцентрировалось в моём теле. Громко пульсирующая боль в висках, заставляла тело податься вперёд и обхватить Якова за плечи, прижаться к груди, слышать, как чётко отбивает ритм его сердце. Я ощутил, как его тело напряглось. Яков попятился назад, но моя хватка стала настолько болезненной, что он тихо что-то проскулил, вцепившись в мои плечи пальцами, недавно резво бегавшими по клавиатуре, заставляя буйные молоточки им подчиниться и бить по струнам так, как прикажут. Пульсация в висках не прекращалась, а тянущее чувство в животе только нарастало. Острые плечи приподнялись, а глаза то с тревогой бегали по тёмному коридору, то непонятливо уставлялись на меня. — Ты что это такое делаешь? — его тихий голос тут же растворился во мраке. — Благодарю за концерт, — отозвался я, наконец-то отстраняясь от него, с взволнованной улыбкой. Губы подрагивали от напора ощущений. Яков удивлённо приподнял брови. —Нет, это было что-то другое. Скажи мне. — Что сказать? — Объяснить, зачем ты это сделал. — Мне захотелось. Я всё-таки рад, что мы выступили вместе. Я рад и благодарен тебе, Яков! Это так прекрасно, я чувствую что-то невероятное, что аж мурашки бегают! — я по-геройски решился на такую откровенность. Яков недоверчиво прищурился, складывая руки на груди. — Что именно ты чувствуешь? — он будто насторожился. Прищур пронзал меня насквозь, обдавая где-то внутри ледяной водой. —То, что никогда не уместится в словах и нотах! Даже музыки мало, чтобы рассказать… Ты пока сам не почувствуешь не поймёшь, Яков! Мне так жарко и холодно одновременно… — это так странно. Раньше мне казалось, что музыка — всё. Я не очень то и сейчас хочу это оспаривать, но ощущения… Они такие громадные и удивительные, что всё кажется совсем по-другому. Неужели я предал сам себя? Когда-то я говорил, что ничего не заменит её. А заменило. Но разве эти бледные, стереотипно худощавые руки с длинными пальцами не были музыкой? Бескровные губы и глаза, глубиной с чёрную дыру… А ведь я и вправду оказался вне времени, они поглощают его, оно им чуждо. Так же, как и музыка поглощала всего меня. Я не понимал, что это за чувство, и как его обозначить. Сам себя не узнавал, как что-то подобное может умещаться во мне? Раньше я дивился объёму ненависти в своём сердце. Любовь ли это сейчас? Не такая, о которой говорил раньше, а… Особенная. Яков знает, он точно испытывал! Но он молчал, так предательски! «Ну, скажи хоть слово», — порывался воскликнуть я, в порыве схватив за предплечья. Яков дёрнулся. — Адреналин просто после концерта. Должен сказать, ты всё-таки молодец, — перевёл тему Яков, пытаясь высвободить руки. Это у него получилось. — И всё же талант — это играть концерты, ничем не занимаясь дома, — с явным укором заметил Яков, чуть приподняв брови. — Я не мог! Я же говорю, я чувствую что-то невероятное… И не только сейчас, это уже давно! Ну… Знаешь, не могу сосредоточиться, внимание скачет то на это, то на другое, — я начал сильно волноваться. Грызть губы и щёки, переминаться с ноги на ногу и потирать потные ладони друг о друга. Я оглядывал Якова с ног до головы. Было приятно до ужаса даже смотреть на него. — Никогда такого не происходило… Это даже пугает, п-потому что неясно, что в сердце творится. Я ночами не сплю, мысли навязчивые… Я не сказал о самом главном: счастья от своего первого выступления в огромной филармонии я не испытывал, как будто это и должно было случиться. Такой роковой момент не так сильно отдавался в памяти. Даже сейчас я не был под сильным впечатлением. Будто эти, непонятно откуда взявшиеся ощущения, полностью переключили на себя всё внимание и время. — Это из-за концерта. Ты просто впечатлителен, поэтому даже предвкушение заставило проявиться в тебе целый спектр эмоций, — с довольно безразличным выражением лица убеждал меня Яков, будто это не так уж и сильно его интересовало. А вот меня наоборот! Наверное, ему просто тяжело понять то, что чувствуют другие… А может быть, это ему и вправду неинтересно. — Думаешь? — Конечно. Мой первый концерт тоже был волнительный, — кладя руки мне на плечи и придвигая ближе к себе, сказал Яков. — Я тоже чувствовал что-то незабываемое, как ты. Как будто сердце сейчас разорвётся на много-много маленьких кусочков… — задумчиво вспоминая детство или юношество, он поглаживал меня по плечам. — Первый концерт с оркестром я дал в семь лет. — В семь? — переспросил я, неожиданно дёрнувшись. Его слова оторвали меня от сладких ощущений, вызванных легкими и нежными поглаживаниями по плечам. — Да. — Я в этом возрасте бегал по двору босиком и бил крапиву палкой на даче… — грустно усмехнулся я. Было унизительно говорить это при нём, но сказанное уже не сотрёшь из памяти. Яков усмехнулся, заглядывая в окно, за которым царил полный мрак. Уже, наверное, довольно поздно, но в сон меня не клонит. Из-за перевозбуждения редко удаётся заснуть. Вот судя по чёрным кругам под глазами Якова, он вообще не спит. Сидит ли ночами за пианино, или просто смотрит в потолок, думая о чём-то до утра? Может, он так же переполнен чувствами, неконтролируемыми и громадными, но подавляет их? — Если бы я мог вернуться в прошлое, то заставил бы родителей отдать меня в школу при консерватории, чтобы дать свой концерт в семь лет. Тогда, может быть, я бы этого не понимал и не хотел, зато сейчас… Хотя знаешь, если бы это значило, что я никогда с тобой не увижусь, то я бы не согласился. — А иначе, зачем тебе нужен был бы я, если бы ты уже заработал известность? — улыбнулся Яков. Он так легко говорил о том, что наши отношения построены не иначе как на деньгах, а мы никто иные друг другу, как преподаватель и ученик. Почему-то от этой мысли становилось нехорошо. Стало даже обидно, но по сути это было правдой… Он мне нужен, даже если не будет таскать по концертам, показывать мой талант на публику и всячески помогать с карьерой. Яков нужен мне всегда, но нужен ли я ему? — И чего ты лицо скорчил? Разве не так? — Нет. Ты мне нужен всегда, в независимости… От всего, — слова сами лились, я их будто не контролировал. Но ничего лживого и мерзкого я не говорил. Чистая правда, хоть и немного смущающая, достигла Якова и с такой же скоростью вызвала у него удивление на лице. Уголки его губ приподнялись, он снова был так близко… Я почувствовал, как моего затылка коснулись его пальцы, медленно и мягко зарываясь в волосы. Положил голову ему на плечо, тихо вдыхая парфюм. Такой незабываемый аромат уже въелся в память, что даже если бы я захотел, то не забыл бы его. Я чувствовал, как его плечи приподнимаются с каждым тяжёлым вздохом, а рука, покидая мой затылок, медленно съезжает по спине. Никто не мог нас увидеть. И даже если бы захотел, не получилось бы, ведь было темно. Сколько времени прошло? Пять, десять минут? А может несколько часов? Я был так счастлив, что время в очередной раз перестало что-то значить. Спешить куда-то было не нужно. Спешило только моё сердце, начавшее биться еще сильнее. Но теперь причиной был не концерт, а именно объятия с Яковом, в которых так хорошо, но они так быстро закончились… Тепло его тела разлилось по моим холодным ладоням и щекам, заполоняя абсолютно всего меня. Такого предсказуемого и наивного, по сравнению с Яковом. Я оторвался от него, взглянув в глаза, настолько близко, что в их отражении я увидел себя. Он тоже видел меня, но не думал и не любовался, а просто смотрел перед собой. Никогда он не находил в моих чертах лица что-то милое или приятное, никогда не размышлял о том, что я чувствую к нему. Потому что он совсем другой. У нас разные заботы и дела, ему просто некогда о ком-то думать, он весь там… Я посмотрел в сторону двери в зал, в котором раньше сидели зрители. Зал, в котором музыка будет всегда. А значит, будет и Яков, и ему нет дела до других. И до меня. Когда-то я и себе пообещал, что никакой человек не заставит меня чувствовать что-то более прекрасное и великое, как вдохновение и искренняя любовь к музыке… Но тогда я ошибался, сильно ошибался. Важность одного человека возросла до поражающих размеров, каких я придумать и не смог бы, и себе бы не поверил. Да и сейчас не верю, и не спешу это делать, потому что быть уверенным в любви к кому-то, для меня значит то же самое, что и потерять себя. Хотя, кажется, это уже произошло. Потому что с его появлением в моей жизни все мои прошлые цели отошли на второй план. А всё, чему я отдавал приоритет, потеряло его и вообще перестало быть. Ах, знал бы он… Я снова посмотрел на Якова. Шаги в конце коридора заставили его отодвинуть меня. Я понял такую реакцию, но капля досады всё равно осталась. Даже не от того, что он меня отодвинул, и это довольно грубый жест, а от того, что я не успел насладиться. Долгие объятия мне никогда не нравились. Находиться в близком контакте длительное время было сложно. Но сейчас совсем по-другому! Мне стало вдруг так хорошо, в душе так посветлело! Когда я услышал, что шаги свернули куда-то влево, а потом удалились, снова хотел прильнуть к Якову. Почувствовать это снова просто жизненно необходимо! Но он неторопливо отошёл от меня, после чего пошёл дальше по коридору. Стук его шагов напоминал мне метроном. Такой медленный и тяжёлый… Я, конечно же, пошёл за ним. Хотел было взять за руку, но остановился. Я был рад касаться его, незабываемые эмоции и ощущения посещали меня сразу, как я это делал… Но хочет ли он? Испытывает то же? Мне было это важно, чуть ли не важнее… — Слава очень привередлива, Немо. Некоторые прилагают огромные усилия, чтобы ее оставить, а некоторые избавиться. Но иногда это происходит совершенно случайно, из-за неловкого слова или действия, — говорил Яков. Его слова проносились эхом по пустому коридору. Намекал он на те объятия, или на мой порыв взять его за руку и, честно говоря, желание никогда не отпускать? Почему говорит об этом, как о чём-то ужасно плохом? Точнее, плохих последствиях после сладостного счастья. Обниматься с учителями ведь не дурной тон, но… Нет, это неправильно, сравнивать его с остальными. Он мне не преподаватель, он уже особеннее и больше, чем просто наставник. Даря мне столько чувств, размышлений… Не может быть, чтобы он был «просто» для меня. А если… Это и вправду из-за концерта? А не всё то, что я себе успел надумать? Прав Яков или я? Чтобы даже предположить, что он может быть не прав, мне пришлось пересилить себя и посмотреть на него ищущим взглядом. — А ты? — Я очень дорожу известностью. Никогда бы я не сделал того, что может опорочить моё имя и отобрать у меня то, что имею, — Яков задумался. — Ничто бы меня не заставило отречься от этого самовольно, по крайней мере, сейчас. Его лицо снова приобрело безразличность. Его глаза не вздымались к потолку всякий раз, когда он задумывается о чём-то, теперь они тупо смотрят перед собой. Иногда он медленно моргает, поджимая или грызя и без того потрескавшиеся губы. Он будто отключился от мира всего и находился вовсе не здесь… Я откашлялся, напоминая о своём присутствии. Он пару секунд потупился, а потом плавно перевёл на меня взгляд. Он медленно приподнял уголки губ, как будто извиняясь за то, что вёл себя немного рассеянно. Но мне это до мурашек нравилось. Аж тряхнуло от того, как стало хорошо, от этой милой и туманной улыбки. В голове прояснилось, я ощутил, как сильно и бешено колотится моё сердце, будто это бабахает гром и молния. Но оно, полное тепла, любви и восхищения прямо сейчас было сильнее всех и вся. — Я тоже так считаю… Ведь то, чего ты добивался кровью и по́том важнее каких-то мимолётных чувств, — сказал я себе под нос, опустив голову. Я скорее убеждал в этом себя, ведь всё равно был с этим не согласен. — Ты так считаешь? — как бы удивлённо переспросил Яков, остановившись. Он смотрел на меня так пристально, как только было можно, будто пытался вывернуть наизнанку, узнать всё, о чём думаю. Я поёжился. Отрицать то, что сказал несколько секунд назад было глупо, поэтому я ничего не ответил. Коридор не заканчивался, наталкивая на то, чтобы снова начать диалог. Я долго приоткрывал рот, чтобы что-то сказать, но ком в горле никак не хотел исчезать. Еще немного погодя, я начал волноваться по поводу того, почему нас не ищут? Или после концертов артистов всегда оставляют в одиночестве? — Почему нас никто не ищет? — А ты кого-то ждёшь? — Яков перевёл насмешливый взгляд на меня, а потом, подняв подбородок, ускорил шаг. — Я специально попросил, чтобы нас оставили в покое. Новостные паблики, небось, уже взрываются от количества экшена. Подумай только, новый пианист, новый гений появился в свете. И не какой-то там, а Вальтер Шмидт! И тем более со мной… В культурном обществе это и вправду большая новость, если не достижение. Конечно, сейчас была бы толпа людей с камерами. Но я подумал, что это бы тебя напрягло, так что сегодня побудем вдвоём. Я вздрогнул. Он впервые за долгое время назвал меня не «Немо», как очень любил говорить, а «Вальтером». Не сказать, что мне это понравилось. Ведь моё прозвище, данное Яковом, было чем-то родным, и даже в каком-то смысле интимным. Никто меня так не называл, а если бы и назвал, то я бы не отозвался. Я готов слышать «Немо» из уст Якова сколько угодно, но не из чьих-либо других! А имя милое. Не-мо… Я шёл вперед, не замечая абсолютно ничего. Я не мог забыть эти объятия. Тянуло повторить, сжать Якова в них и не отпускать больше. Как долго я буду по ним скучать? Месяц, год, всю жизнь? Боюсь, эти воспоминания будут у меня в крови, и покинут меня только после смерти. А если после неё что-то есть, то и тогда не забуду. Я услышал, как Яков тяжело вздыхает. Он понял, что я снова витаю в облаках. Но одёргивать меня не стал, лишь шагая дальше, по бесконечному коридору. И ведь бесконечность — это так хорошо. Вечность ходить вместе с Яковом по коридорам и говорить, говорить, говорить… Это единственное, что мне было нужно всю жизнь, чтобы чувствовать себя хорошо и отпустить все тревоги.

***

На следующий день, лёжа в кровати, в белых простынях и одеялах, я был полностью окутан сладкой истомой, что даже глаза открывать не хотелось. Но когда, наконец, пришло осознание, что всё-таки я уже проснулся и мне пора приходить в себя, захотелось плакать. Настолько красивый и хороший сон прервался ебаным солнечным светом, бившим мне в глаза из окна. От обиды я весь скрутился и калачиком улёгся на краю постели. Осознавать, что реальность ну очень уж сильно отличается ото сна, было тяжело, а мириться с этим не хотелось. И мне снилась отнюдь не какая-то давняя мечта, а совсем другое. Вспоминая прикосновения холодных и бледных губ на плечах, щеках и лбу, я вздрогнул, чуть ли сваливаясь с кровати. Неужели это мне снится? Точнее, даже хорошо, что мне это только снится… Я выпучил глаза, обнимая колени. Комок мыслей становился всё безобразнее и больше, я ничего не мог с этим поделать, молча мучаясь и от внезапно возникшего тянущего чувства внизу живота, которое постепенно начинало уже отдаваться болью. Я с силой сжал свою штанину, а когда раздалась мерзкая вибрация телефона, дёрнувшись, чуть не порвал её. Кто-то звонит. Сука. Укутываясь в одеяло, чтобы побыстрее забыть о том, что почувствовал, я потянулся к телефону. Настойчивость уже дала понять, кто звонит. Сложно не угадать. Вместе с его голосом пришло и громадное смущение. По лицу разлился румянец, а по телу прошла мелкая дрожь, в пару с холодным потом. Он что-то говорил, но все слова пролетали мимо. Только стоило мне вспомнить сегодняшний сон, как тело снова начинало ныть, а щёки гореть. Вскоре Яков отключился, а я продолжал смотреть сквозь экран телефона, то ли жалея о том, что всё прослушал, то ли о том, что его голос прекратил звучать в динамиках телефона. Я взглянул в зеркало. Жалкий, красный, растрёпанный и заспанный, я не смахивал на здравомыслящего человека, который в себе, нет! А если посмотреть ниже, то вообще кондратий хватит, что же это такое? Взглянул бы восемнадцатилетний я на себя сейчас, с тревогой сжимающего в руках телефон, хотевшего только услышать голос, насладиться, то совсем не понял бы. Это я инсульт пережил, или выписался из психиатрической больницы? Как страшно говорить это самому себе, признаться, что ничего из этого не произошло, а это просто последствия… Любви? Такие ужасные, плохо действующие и разрушающие всю мою гордость… Меня больше убивала не мысль о том, что я влюблён в того, в кого не влюбляются, а о том, что я влюблён в принципе. И ведь не выйдет с пренебрежением отмахнуться, посмеяться, как раньше, если я только слышал слово «любовь». Ведь раньше я был явно выше тех влюблённых «самоубийц», которые жить отказывались без партнёра. Раньше было смешно, когда видел людей, теряющих своё «я», а сейчас оказался на их месте. И что же мне делать? Я резко оказался на коленях перед своей же бессердечной судьбой, беспомощный и абсолютно глупый. Метнулся к окну. Искал поддержки и сострадания везде, в безразличных серых облаках, в далёком и холодном небе, в конце концов, в людях. Но безответно и пусто. Тишина давила на мозг, в глазах начали скапливаться слёзы. Слёзы полного отчаяния и безвыходности текли по щекам, солёные и мною ненавистные. Как жить дальше? Запереть, отпустить, убить это чувство было равно с самоубийством, но как быть дальше? Мир стал серым и неприметным, некрасивым и ужасным, жизнь померкла, а смысл затерялся где-то далеко-далеко во мне, и найти его сейчас уже невозможно, он исчез. Как мне находиться рядом с Яковом, как дышать одним воздухом и смотреть в глаза? Я вмиг погряз в болоте собственных чувств, когда еще пару дней назад вдохновенно и восхищённо смотрел на Якова, а он с укоризной и насмешкой на меня…