A tempo

Суматоха, декорации, гирлянды и Деды Морозы на улицах указывали только на то, что совсем скоро Новый год, свалившийся так же внезапно, как снег на голову. Честно говоря, для меня он наступил неожиданно, поскольку я забыл про него еще в середине ноября, а в декабре мне и подавно дела до него, увы, не было. Первый намёк на его приближение я заметил буквально вчера у Якова дома, когда он всё же соизволил повесить гирлянду на дверной проём. Я же, отдыхающий в отеле, просто не мог украсить свой номер. Я способен был испортить что-нибудь и все дела… Поэтому из новогодней атмосферы у меня «дома» только чашка мандаринов, от которых уже голова кружится и щёки чешутся. Я купил себе уютную красную пижаму, чтобы новогоднее настроение немножко приподнялось, но это не особо помогло. На душе скреблись кошки, внутри было тоскливо, я чувствовал стыд. Отогнать эти чувства я старался по-всякому. Даже поделился этим с Яковом, но он настолько был увлечён рассказом о произведении, что не обратил внимания на мою растерянность. Со временем я начал замечать за ним сильную увлечённость творчеством Шопена. Он был даже как-то слишком энергичен это время, что меня напугало. Если неделю назад я не мог сказать, по чьему творчеству он так тащится, то сейчас я мог спокойно назвать этого польского композитора. Вместе с тем, как Яков становился радостнее, я становился несчастнее и не понимал с чем это связано. Но хорошее настроение Якова немного сглаживало ситуацию и становилось не так уж плохо. А печаль моя была связана с одиночеством. Но нет, я не чувствовал себя одиноким, просто… Я в другой стране, вдали от родителей, которые так старались ради меня. Я хоть и пытался замять этот внутренний конфликт, но каждый день снова и снова вспоминал о том, что последний раз говорил с ними очень давно. Мама писала сообщения, иногда я замечал пропущенные звонки… Каждый раз моё сердце билось всё громче, но рука не поднималась перезвонить, отчего я трясся с этими мыслями. Вновь и вновь тянулся к телефону, но с такой же скоростью отходил от него с мыслью о том, что звонить спустя такое большое количество времени просто позор. Вторая попытка поделиться этим с Яковом тоже потерпела неудачу. Не знаю, слышал ли он вообще хоть слово… А специально просить его поговорить на эту тему было неудобно, ведь… Ну, он мой преподаватель, а не друг (хоть я начал искренне желать дружбы… или чего-то вроде этого между нами). По Якову нельзя было сказать, как обычно, ничего, поэтому я не мог понять, желает он или нет. А вместе с этой неизвестностью появился и страх разговора с ним, которого я так хотел, жаждал его совета по этому поводу, но вместе с этим так боялся. Планов не было. Конечно, можно сходить на главную площадь или пройтись по магазинам. Куранты я всё равно буду слушать дома, а так с прогулкой, может, настроение появится. Да и шампанское прикупить хотелось бы и в ресторан пойти… Я снова глянул на телефон, который лежал экраном вниз, чтобы не видеть огромное количество сообщений, от которых он, кажется, скоро начнёт взрываться. На сообщение от Якова даже надеяться не смел, скорее всего, он про меня даже не вспомнит. Как бы я сейчас хотел прийти домой, где пахнет живой ёлкой, оливье, селёдкой под шубой, маминой квадратной пиццей, жареной курицей и еще сотней блюд. Я глубоко вдохнул. А Яков? Он мечтал когда-нибудь о чём-то подобном? Вдруг он точно так же сейчас сидит один, не зная, как встретить Новый год? Я замешкался. Задумываюсь об этом не в первый раз, но спустя даже такой отрезок времени не сдвинулся с мёртвой точки. Я как и не знал ничего про то, кто он такой, так и не знаю… Сейчас вдвойне обидно. Я даже не могу представить, чем он может заниматься! Если я думаю о Якове даже сейчас, когда по идее должен думать о празднике, то он точно этого не делает. Яков вообще когда-нибудь вспоминает меня? Я не знаю, почему именно сейчас захотелось, чтобы он думал обо мне. Раньше у меня проскакивали мимолётные мысли о странных ощущениях, которые испытываю, но я быстро забывал о них. Если я люблю Якова как хорошего преподавателя, таинственного и глубокого, умного и просвещенного человека, то я не требую ничего взамен, моя любовь пропадает в бездне, как и всякая любовь к знаменитости. Не понимаю с чего мне так обидно, ведь это всегда было очевидным фактом. Да и он же не мой партнер, чтобы расстраиваться из-за этого… Я улыбнулся сам себе. Громкая вибрация телефона, вызванная нахождением того на твердой тумбочке, прервала и даже в какой-то мере испугала меня. Перебирая всевозможные варианты, я так и не пришёл к результату. Я не знал, кто вдруг решил мне позвонить, тем более в Новый год. Наверное, самое худшее, что со мной может произойти — звонок от Дорис. Мысль об этом побуждала растягивать время и не брать трубку. Но человек по ту сторону экрана был настойчив и, вероятно, собирался звонить до победного. Я аккуратно вытер руки от сока мандаринов полотенцем и вскакивая, судорожно перевернул телефон экраном к себе. И тут мне сердце прихватило то ли от испуга, то ли от счастья. Я быстро-быстро взял трубку, хотя, будь моя воля, я бы пытался справиться с эмоциями еще час, только с условием, что этот час не засчитается и это будет просто пара секунд. Шорох в трубке вынудил меня поздороваться первым, тихо ожидая ответа. — Ало? Немо, здравствуй, дорогой! С наступающим! — задорно сказал Яков. Как я и думал, он был в приподнятом настроении, что заставило меня незаметно улыбнуться. На душе стало легче, стоило только услышать его, как все мысли о родителях и о странных ощущениях растворились в воздухе. — От тебя ответа не дождёшься, так что я решил позвонить. Ты ничем не занят сейчас? Я обомлел. Он, наверное, сам понял, как это звучало, потому я и услышал короткий смешок. Мне даже страшно подумать, что он там хочет мне сказать… Вроде мы распланировали занятия и после Нового года, но что-то же ему понадобилось? Раньше было страшно принимать звонки от учителей, хоть они никогда не обижали меня и разговор не предвещал какой-то ад и ужас, но всё равно делать это было страшно. А сейчас я чувствую себя странно, когда думаю о своём учителе, в любом ключе! Нет, я совсем не хочу сказать, что думаю о нём как-то иначе, нежели как об учителе, но даже так я чувствую себя неудобно. Если раньше звонок под Новый год был просто удивлением, и я мог просто сказать, что не ожидал его, то звонок от Якова был приятной неожиданностью, и я его не то что не ждал, а даже мечтать о нём не смел. — Нет, не занят… — больше я говорить ничего не стал, ибо дальнейшие расспросы только покажут, что я очень взволнован. — Отлично, я так и думал! Собирайся, мы поедем на музыкальный вечер! Раз у нас с тобой планов нет, встретим Новый год там. Честно говоря, это привело меня, в какое-никакое замешательство, я даже не знал что ответить, но внутри всё потихоньку начинало будоражиться и шевелиться. Я буду встречать Новый год с Яковом? Это даже звучит лишь как мечта… Я бы сам себе не поверил… — Да?.. Ну, отлично, круто! Меня тоже пригласили? А моё присутствие тебя не смутит? — Если бы смущало, моего звонка ты бы не слышал еще неделю с лишним. Через час у главных дверей твоего отеля, пока. Он отключился, а я остался наедине с собой и витающем в воздухе запахом мандаринов. Они смущали меньше, чем сумасшедшие мысли, лезущие в мозг без моего согласия. Если бы я давал разрешение на определенные думы в голове, то был бы неразумным и немыслящим существом. Странное дело, конечно, но лучше ни о чём не размышлять, чем о всяких глупостях. Например, о мурашках, которые появляются, стоит мне только подумать о Якове. А еще… Ну, вообще-то, много чего. Не желая снова прокручивать то, о чём я размышляю только наедине, запершись на восемьсот замков и зашторив окна, я встал, немедленно раскрывая шкаф, дабы подобрать одежду. Но вот Яков (да, я снова краснею) и слова не молвил о дресс-коде, наверное, чтобы прилюдно меня опозорить и отправить домой. Я вздохнул. *** Стоя у дверей, я весь сжимался от холода, ведь выбрал красоту и опрятность, а не тепло. Было так морозно, что даже моё новое пальто не особо спасало. А надевать туфли в такой снег было вообще ужасным решением, но лучше уж так, чем ставить себя в неудобное положение и искать место, где потом переобуться… Я тихо мычал всем известную мелодию из балета «Щелкунчик», поскольку минуту назад увидел огромную красочную афишу. Ни разу не был на «Щелкунчике», а ведь за всю жизнь можно было и посетить… На самом деле, есть много вещей, которые я не мог сделать раньше… А сейчас вроде бы и могу, но всё равно не делаю. Будто барьер не стёрся, а просто стал прозрачным… Теперь наблюдать за мёрзнущими людьми не так приятно, как из окна… Вообще, я не знал, кого ждать. Должно приехать такси, менеджер или сам Яков? А может, его личный водитель? Да я в принципе не представлял себе место, в котором скоро окажусь… Никогда не был на музыкальных вечерах. Наверное, это когда собираются музыканты, общаются и играют произведения… Похоже, я от Якова ни на шаг не отойду… Они там все великие, походу, будут. Я один как не родной. Краем глаза заметил чёрный «BMW», въезжающий на парковку. Раньше я такой здесь не видел, значит, приехал или Яков, или другой гость… Да и за всеми машинами не уследишь, может, здесь и раньше был мажор, коего я раньше не замечал. Разглядывая блестящий, будто только что купленный, автомобиль, который я видел только на картинках, совсем задумался. Представляя себе вечер, о котором невозможно не думать, совсем не услышал громкие сигналы. До того настойчивые и непрекращающиеся, что уже поднапрягшие людей, стоявших рядом. Эту настырность я сразу узнал и побежал к машине, едва ли минуту назад остановившуюся около меня. Дрожащими руками я дернул переднюю дверь. В нос мне резко бросился приятный аромат и тепло, заставившие быстренько усесться на сиденье и захлопнуть дверь. — Привет, — произнёс Яков. Я решил только кивнуть, чтобы вдруг не отвлечь его от дороги… В салоне вкусно пахло. Источником, скорее всего, была не пахучка, которую я здесь не наблюдал, а сам Яков. Сильно пялиться на него я не захотел, так что сделал вид, что мне всё равно, что он надел на этот раз. Серое небо, из которого сыпался снег, не привлекало, а наоборот нагоняло тоски, которая съедала меня весь день, но догнала и здесь. Напротив же, красочные магазинчики и рестораны так и светились преддверием Нового года, совершенно не разделяя настроения погоды. Мерцающие огоньки разных цветов уже настолько прижились, что представить улицы без них невозможно. А в голове продолжал играть Чайковский, особенно старательно мелодия прокручивалась, когда я увидел здание, полностью в красных огнях, будто именно здесь родился Новый год. Дальше я увидел маленький музыкальный магазин, где, по всей видимости, продавались скрипки, альты и виолончели ручной работы… Наверное, если зайти в такой магазин, то праздник просто будет в крови, в сердце и серной кислоте, но мне не удастся это проверить. Только если у Якова в планах нет зайти в подобный. Я посмотрел в зеркальце, чтобы вновь увидеть его взгляд. Он был расслаблен… А больше ничего и нельзя сказать, потому что это Яков! Никогда я еще не встречал человека таинственнее, чем мой наставник и, скорее всего, он об этом знает. Насколько много ему вообще известно обо мне? Тихий ужас… — Как настроение? Кто вообще позвал тебя на этот вечер? — Этого человека ты не знаешь и, слава Богу, как говорится. А настроение обычное, какое еще может быть? — Ну, Новый год же всё-таки… Я думал, будешь праздновать в кругу семьи и друзей, про меня не вспомнишь даже, я так удивился, когда ты мне позвонил! Знаешь, я целое утро думаю о родных… Так стыдно, что ли? А еще думается о моей старой подруге… — Пффф, ты думаешь, что у меня друзей и родных по горло? Но, вообще-то, я тебя позвал из-за того, что там будет много хороших… Кхм, хороших пианистов, посоветуют тебе что-нибудь. Я уверен, что смог бы дать тебе эти знания сам, но… Честно говоря… Не хотел оставаться в Новый год одному, скучновато… Да и если ты достигнешь своей цели, такие вечера придётся часто посещать. А в моём присутствии тебе будет вполне комфортно, — сам же Яков не выглядел слишком радостным… Возможно, он говорил это из вежливости, кто его знает… А еще я заметил, как он часто поглядывал в зеркальце, видимо, контролируя меня. Такое поведение я у него замечаю постоянно. — Тоже по близким скучаешь? Яков меня проигнорировал, выезжая на центральную площадь. Огромная ёлка возвысилась над нами, покоряя своим величием и красотой. Красавица была наряжена в красные и золотые шары, банты, где-то были игрушки в виде подарков и лошадок, звёзд, шишек, венков и золотых колокольчиков. Всё так гармонично сливалось воедино, что представить себе нельзя что-то более великолепное и праздничное! Где-то я заметил игрушки в виде небольших пряничных человечков, что даже вспомнил запах, когда вытаскиваешь их из духовки! А золотистая гирлянда только притягивала взгляд, что остановиться было просто невозможно. На шарах я разглядел узоры в виде нот, зайчиков, оленей и подарков. А на самом кончике — красная величавая звезда, горящая во главе всего и являющаяся акцентом. Где-то веточки уже покрылись инеем, а где-то оставались зелеными и свежими. Люди фотографировались с ней очередями, лишь бы камера сумела охватить такие масштабы… Я почувствовал, как стекло начинает потеть, потому что я буквально прилип к нему, даже не пытаясь отвести взгляд. Ещё на площади было громадное количество новогодних ларьков, где продавали ёлочки, игрушки, огоньки и различные украшения для дома. Например, наклейки для окон… Одна из таких, наверное, до сих пор висит на окне в моей комнате со времен, когда еще ходил в школу. Моего носа коснулся холодный воздух, заставивший меня скривиться. Оказывается Яков уже давно припарковался и вышел из машины и, вот же негодяй, даже не позвал меня. Я поспешно распахнул дверь и тоже вылез, в эту же секунду замерзая и съеживаясь. Яков, как я погляжу, не особо наряжался. Привычные тёмные брюки, ботинки и чёрная рубашка выглядывали из-под пиджака того же цвета и бежевого пальто. Да за ним угнаться невозможно, осталось только фиолетовое пальто купить и жизненная цель выполнена. Разглядывая Якова, я заметил, как значительно покраснела его шея на холоде… — Может пора шарфы и шапки носить? — придрался я вдруг, что вызвало у него негодование. — Ну уж нет, из-за шапки я не слышу всего, что происходит вокруг, а шарф стесняет движения, что даже в случае чего я замедлюсь. Когда станешь знаменитым — поймешь. — Мне кажется это уже просто паранойя… — Когда ты знаменит, любой человек на улице может оказаться твоим врагом. Да и не только люди на улице. Вообще все. — Значит, ты и меня в чём-то подозреваешь? Настало молчание. Яков тихо выдохнул и развернулся, шагая в сторону восхитительного здания с множеством окон и во всех горели огоньки. У меня вырвался смешок. Никогда не встречал таких людей… Удивительно, но никто еще не пёкся настолько сильно о своей жизни… Но способ всё равно совсем не действенный, ведь он заболеет быстрее, чем настанет момент, когда его захотят убить. Я отряхнул пальто и пошагал за Яковом, постепенно жалея о том, что всё-таки надел туфли… Стоило только войти, как тысячи свечей ослепили глаза. Зал, в который мы вошли, был, вероятно, вестибюлем. Запах воска подтверждал, что свечи на подсвечниках настоящие. Если хоть одна упадет на пол, все здание обратится в пепел. С помощью красного ковра это будет сделать ещё легче… Около дверей, в которые мы вошли, стояли две маленькие ёлочки, украшенные исключительно в красно-белых тонах. Они, конечно, не потрясали своим величием, как ёлка на площади, но все же симпатичные. И даже имитация подарков… Как давно я с нетерпением разрывал упаковочную бумагу, в надежде увидеть там долгожданную игрушку? К нам тотчас подлетела девушка, видимо, обязанная обслуживать всех гостей. Я на нее не обращал внимания, но Яков, походу, не разделял со мной этого. Он завел с ней диалог, но, даже несмотря на то, что сделал это первым, в дальнейшем отвечал сухо, быстро и без всякого энтузиазма. Отдав ей свое пальто он, как у себя дома направился к дверям. — Эй, ну подожди ты! — воскликнул я, поспешно бросая свое пальто в руки девушки. — Тебе голову никто не отрубит, если ты останешься один на секунду, — сказал Яков с недовольной миной на лице. Портреты на стенах были с точно такими же. Полотна освещались всё теми же свечами, которые горели столь неровно, создавая живость и движение. Наверное, здесь ходит работник, которому платят за то, чтобы он следил за ними, как в церкви. Странное дело, но кроме нас в коридоре никого не было, так что теплом мы наслаждались в одиночестве. Ну, как сказать наслаждались… Я быстро привык к теплу, но Яков по-прежнему оставался бледным и не совсем довольным. Где-то в глубине души я искренне радовался, что сейчас вообще нахожусь рядом с ним. Но с другой… У него что, и вправду никого здесь нет? Получается, мои догадки о том, что Яков тоже сидит и думает, как справить Новый год, оказались верными… Мне даже жаль его. Может, все знаменитости боятся есть в ресторанах, носить шапки и шарфы и не имеют настоящих друзей? Может, это и вправду норма, а я вот так смеюсь над ним? Наконец, настал момент, когда мы зашли в главный зал. В нос ударил запах живой ели, духов, отличных от духов Якова, и, конечно же, еды. Зашли мы так величественно и громко, что почти все стоящие в просторном помещении обернулись на нас. Я слегка смутился, потому что на сцене и не нужно было ничего говорить, а тут еще и общаться необходимо… Ладно, главное преподать себя хорошо. Не знаю, почему подумал об этом только сейчас и даже не прорепетировал своё поведение. Скорее всего, потому, что я понятия не имел о том, что будет. Скрестив ноги и руки, я посмотрел на Якова, у которого даже намёка на волнение не было. — Я же нормально выгляжу, Яков? — Не знаю, кто просил тебя наряжаться, но вполне сносно, — шепнул он, после чего продолжил оценивать обстановку, сильно не замедляя взгляд на деталях. Я же начал без стыда разглядывать людей. Мой коричневый пиджак с такого же цвета брюками не был столь торжественным, как это мероприятие, но, я думаю, косо на меня смотреть не будут? Надеюсь на это, потому что я просто расплачусь, если мне еще замечание сделают по поводу внешнего вида. К нам с улыбкой на лице подошёл мужчина с усами. Он был в белом смокинге и со странным выражением лица. Кажется, что улыбается, а взгляд надменный. Я невольно пододвинулся ближе к Якову. — Здравствуй, Яков! Тебя тут все ждали! — мужчина перевел взгляд на меня, от чего я чуть не упал. — А это… — Это мой ученик — Вальтер, — с пренебрежением махнув рукой, проговорил Яков. — Рад знакомству, — мужчина протянул мне руку, так и не представившись. — Значит, ты у Якова учишься? — Ну… Да, мы и выступаем вместе иногда…– я обернулся, в надежде хоть какой-то помощи от Якова, но он растворился в этом зале, будто его тут и не было. Я умел разговаривать с людьми, знакомиться… Но непривычная обстановка сильно давила на нервы. Да и это, наверное, уважаемый человек, а с такими я не общался. Уже мысленно выругавшись на Якова, снова обернулся, как он появился сзади меня, но уже с бокалом шампанского. — И как он тебе в преподавании? — мужчина кинул взгляд на Якова, а потом снова улыбнулся. — Неудобные вопросы задаёте, мистер Вагнер, — как бы намекая на то, чтобы он отстал, скривился Яков, протягивая Вагнеру бокал, который взял с собой. — Что ты мне тут суёшь? — поправив очки за дужку, начал бурчать Вагнер, всё-таки приняв это от Якова. Тем временем мы уже скрылись в толпе других деятелей искусства в строгих смокингах и с серьезными лицами. Большинство тут были мужчины немного и много старше Якова. Моложе его, кроме меня, никого не было… Но разве меня можно было назвать полноценным гостем праздника? Всё таки, главный тут никто иной, как Яков. Аккуратненький приглаженный официант бегал вокруг гостей с подносом, предлагая иной раз вино, а другой — шампанское. Но так же был и банкетный стол с множеством блюд: курица, бутерброды с красной и чёрной икрой, рыба и еще множество с виду вкусных закусок, которые я сейчас бы съел за один присест, не смотря на то, что наелся мандаринов до выхода. Но об этом никто не знает же, верно? Стоило мне сделать только шаг в сторону стола, как Яков утянул меня к роялю и ёлке, где стояла уже другая группа молоденьких музыкантов, которые были не особо примечательными, на мой взгляд. Среди них мне бросился в глаза только парень с белоснежными волосами, будто это иней, а вовсе не волосы. Резко обернувшись на Якова, я удивлённо приподнял брови, будто не ожидая увидеть его рядом с собой, будто он один и единственный беловолосый человек в этом мире. Для меня так и было, но его единственная неповторимая натура заключалась совсем не в волосах, а в самом Якове, прекрасным и просто необъяснимо мной любимым. У белого юноши в руках была маленькая изящная скрипочка со смычком. Неужто скрипач? Скрипачи всегда восхищали меня своим слухом. Я им завидовал, ведь люди, владеющие этим инструментом зачастую абсолютники … Я таким не был, даже жаль. А ведь люди до сих пор думают, что все, занимающиеся музыкой имеют абсолютный слух. Странное дело, но я не входил в число этих людей и, как не старался, никогда бы туда не попал. Присутствие Якова заставило юношей повернуть головы и направить взгляды на нас. Я так и не понял, нравится ли такое внимание Якову, поскольку он, пока что, не сменил своё постное выражение лица. — Салье́ри ! Я знал, что ты придёшь. Беловолосый парень, сжимая в руках скрипку, обернулся на Якова, растянувшись в улыбке. Яков ничего не ответил, лишь сложив руки на груди. Почему Сальери? Я задумчиво вонзил свой взгляд в потолок, украшенный еловыми ветками, шариками и декоративными красными ягодами. Парень со скрипкой принял более спокойное выражение лица, заметив меня. Смотря на меня несколько секунд, он так и не поздоровался. Странно поёжившись, я взглянул на Якова, который сохранял постное выражение лица. Белая худенькая ручка скрипача ощупала моё плечо, отчего я вздрогнул, а позже он снова туманно улыбнулся. — Я тебя не знал раньше. Как твоё имя? — Меня зовут Вальтер… — Элиас. — Приятно познакомиться, — я протянул руку, он сделал то же самое, но как-то странно находя ее. Элиас протянул ее слепо, не видя моей. Пока что меня это не сильно привлекло, больше я был завлечён внешностью нового знакомого. Длинная чёлка скрывала глаза, худые белые ручки, сжимающие скрипку со смычком, белый фрак с рубашкой и того же цвета брюки с туфлями. Он будто белое облачко, глоток воздуха среди темных и страшных, даже, я бы сказал, ядовитых тучек! Такой лёгкий, как вата, в прямом смысле! Его имя напомнило мне анютины глазки, фиалки или вовсе подснежники! Резко в память ворвался мой давний диалог с швейцаром в первом отеле… Тогда я не придал этому значения, даже не вспомнил до сего момента! «— Музыканты — хорошие люди. Они всегда вежливы. — Сюда приезжали другие музыканты? — а вот это меня в каком-то ключе заинтересовало. Возможно, удастся обрести новых друзей! Было бы интересно пообщаться с творческими личностями за пределами своего города. Всегда почему-то казалось, что люди, живущие где-то далеко, совсем другие, и говорить с ними вдвойне интереснее. Даже с этим швейцаром. — Да, несколько недель назад скрипач приезжал. Немногословный, обходительный» Конечно, хотел я спросить, расспросить, было мне интересно до ужаса! Сам Элиас был безумно мне интересен, будто я его видел раньше… Подался вперед, вставая ближе к нему. — А ты проживал в отеле ***? Понимаешь, я разговорился там со швейцаром, он рассказал, что видел скрипача, который там же и проживал! Ты давал концерт? — я невольно встал еще ближе, чуть ли не касаясь коленкой скрипки. Почувствовав волю, пыл, которые вырываются наружу, я всё сильнее старался приблизиться. С Яковом я такого себе не позволял. Кстати, Яков… Я хотел обернуться, но резко обо всём позабыл, поскольку Элиас начал говорить. Делая шаг назад, он еле заметно улыбнулся и произнёс: — Да, я был там и, кажется, давал концерт… У меня период концертов, когда я очень занят, поэтому то, что я здесь — само по себе чудо. А присутствие Сальери для меня сюрприз, — сказал Элиас, снова замолчав. Больше он ничего не сказал, лишь обернувшись и аккуратно положив скрипку на столик. За место этого он взял трость и сделал шаг вправо от меня, не желая проходить дальше. Он слеп? Такие странные мысли сбили меня с толку и потрясли. Как это так… Слепой скрипач! Удивительно, я таких не встречал раньше! Пока я размышлял о зрении моего знакомого, с меня сошло шесть потов, поскольку я даже не знал, что делать дальше. Было ясно, что он просто не решается пройти дальше. — Ты… — Так видно, что я незрячий? — Нет! — я яростно замахал руками. — Я бы и не заметил, если бы… Я не знал, как выразиться дальше, предпочитая не заканчивать предложение вообще. Совершенно в полном молчании я последовал за ним. Мы встали у столика со свечой и розочкой слева от ёлки, ближе ко второму выходу с этого зала. Я заприметил на ёлке огромный расписной шар со скрипичным ключом и нотками… А на другом изображение Моцарта! Где-то еще был Чайковский со знаменитым ярким Щелкунчиком. Кстати, точно такой же стоит по другую сторону ёлки, только ростовой, деревянный. Впечатление, будто он сейчас наклонится и расколет мне череп пополам осталось и сейчас. А еще красивая фарфоровая фигурка балерины блестела на свету и привлекала внимание… Неужели Элиас этого никогда не видел? Вселенская печаль растеклась по лицу. Я был этим огорчён! Может, виденье музыки незрячим человеком больше ценится, больше интересно людям, если он даёт концерты? Мастерство и особенность вместе — это блестящее будущее и успех, разумеется, если туда был замешан и труд с талантом тоже. — Ты, Вальтер, помнишь стихи Пушкина про Моцарта и Сальери? — тихо спросил Элиас. — Я мало что помню, честно говоря… Я не сильно этим интересовался. Но ты не первый мне сегодня об этом напоминаешь… Я сегодня сам себе об этом напоминал, когда ты обратился к Якову… — я замолк. — Ведь Яков — гений. Он отказался от скомпрометированной идеи, буквально от своего детища, того, что он вынашивал на протяжении всей жизни, — задумчиво вздохнув, Элиас сделал паузу. — Бросил всё, чему поклонялся и к чему уже выстроил концепцию. Сжёг все труды, начал сначала. Знаешь, это свойство огромной личности и совсем не негативного персонажа, каким считают Антонио Сальери… Неужели это он Якова описывает? Якову доводилось в прямом смысле отрекаться от своей прошлой жизни и под влиянием чего-то начать всё… Сначала? Одинок не потому, что подозревает, а потому, что сам отрёкся? Стихи всплыли у меня в голове сами собой. «Что говорю? Когда великий Глюк Явился и открыл нам новы тайны (Глубокие, пленительные тайны), Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так любил, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ним Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную? Усильным, напряженным постоянством Я наконец в искусстве безграничном Достигнул степени высокой. Слава Мне улыбнулась; я в сердцах людей Нашел созвучия своим созданьям» — А. С. Пушкин. А что же в конце? Сальери в конце произведения сам убил своего Бога, Моцарта. Но убил он его раньше, чем обрёл в нём Бога, какая печаль, трагедия! Он совершил преступление против самого же себя! А Моцарт? Он знал, что скоро следует ему умереть, что выпил он уж этот яд! А Антонио Сальери так и не смог покончить с собой вместе с ним… Всё как-то странно, параллели между Яковом и Сальери оказались мне очень уж чудными и непонятными. Но ведь и слава ему далась не просто так! Не просто так его признала публика, его знает каждый музыкант, не просто так он стал любимым на сцене и в музыке! Для меня Яков просто есть, он уже начал существовать в моей жизни таким, а у него… А у самого Якова это, может быть, результат горьких страданий, бессонных ночей, душевных мук! Признание публики, может быть, ему и не нужно вовсе? Мне печально даже не от этих догадок и мыслей, а от осознания, что правду я никогда не узнаю! Ах, Яков, знал бы ты, как много я о тебе думаю… Я не был в силах даже обернуться, оглядеться, посмотреть и прийти в чувство! Элиас так… Так резко и неожиданно погрузил меня в раздумья, с одной стороны и тягостные, а с другой такие важные и нужные… Я ведь только и молился о том, чтобы кто-то свыше дал мне хоть капельку, хоть один намёк на Якова и его жизнь. Так мне это было близко и любимо, что я не мог не думать об этом. Огни на ёлке и веселье в зале были так далеки от меня. Чувства снова начали овладевать мною, а разогреть разум и рассудок сумел только оркестр, звуки которого наполнили весь зал и даже больше, чем просто помещение. Скрипки и контрабасы проникли прямиком в моё сердце. Вместе с оркестром даже ёлка начала светить ярче, а время начало клониться к полуночи. — Вы с Яковом так близко знакомы? Элиас коротко пожал плечами и улыбнулся. *** Веселье в компании музыкантов мне понравилось! Они весело рассказывали сатирические стишки, играли юмористические произведения. Легко и непринуждённо влился в их компанию и я, окрылённый и веселый, думая о том, насколько хорошо встречаю Новый год. Всё чаще подходил к роялю, играл знакомые всем мелодии из кинофильмов, новогодние песни. Под звяканье бокалов, запах шампанского и приподнятое настроение у присутствующих это звучало просто отменно. Парочку бокалов выпил и я. Сильно напиться — было бы конечной стадией позора, так что я ограничился двумя бокалами. Несмотря на это, я заметно покраснел и повеселел. Мы играли дуэтом с каким-то флейтистом, имя которого я так и не запомнил. И с Элиасом. Между прочим, играл он виртуозно, заслушаться можно! Элиас настоящий художник, буквально рисующий музыку в моём сознании красочнее того же Моцарта, Баха, Паганини и Бетховена! Такой вот парадокс! Незрячий человек заставляет видеть краски так живо и по-настоящему… Салюты за окном уже не привлекали, беседа тоже не утягивала, так что я просто смотрел в пустоту и думал. Ночь сильно затянулась, меня клонило в сон, а тяжёлые конечности тянули к земле. Лёжа с закрытыми глазами, я почти не улавливал звуков. Но голос, который я узнаю везде, вдруг выплыл из пустоты. — Бетховенская «Лунная соната» не имеет ничего общего ни с лунным светом, ни с Луной, — Яков такой вещью даже меня вытянул из туманной дрёмы и заставил приоткрыть глаза. Он это заметил и, проткнув острым взглядом, уселся рядом, продолжая говорить. — «Лунная соната» начинается с погребения чувств и любви, а не с какой-то там Луны, — недовольно ткнув меня локтем, договорил Яков, в дальнейшем не отвечая на возгласы о том, что в «Лунной сонате» есть только Луна и ничего больше. Дальше Яков смотрел на меня исподлобья не мягкими и добрыми глазами, а холодными и отстранёнными. Я совершенно не помнил, что последний раз ему говорил и когда, неужели он думает, что я совсем забыл о нём и оставил одного в ненавистном обществе? Но дальше я повернулся именно к Элиасу, улыбнувшись и аккуратно попрощавшись. В ответ он лишь замолк, но вскоре сказал: — Мой водитель может довезти тебя вместе со мной чуть позже, если ты хочешь остаться, — он опустил смычок и скрипку, на которой играл пару минут назад. Предложение немного меня застопорило, ведь я… Я и вправду хотел остаться, вкусить больше этого счастья и веселья, но Яков резко рванул меня в свою сторону, отрывая от этого. — Нет. Вина ляжет на мои плечи, если с ним что-то случится, — отрезал Яков. Такое волнение от него меня удивило, но это было больше похоже на злость. Я взглянул ему в глаза, в поиске хоть небольшой снисходительности и доброты, но они показывали только ледяную и твёрдую отстраненность. Мысли вылетели из моей головы так быстро и скоро, что я даже не понял, что возразить и с чём согласиться. Такой холод Якова меня испугал и взволновал так сильно, что я выпал из реальности. Размышляя о том, чем обидел его. Такого туманного и непонятного, красивого и умного, музыкального и гениального… На самом ли деле он повторил судьбу Сальери? Вскоре мы ушли. Разогретый алкоголем, я был не то, чтобы очень рад внезапному холоду и снегу. — Входишь во вкус, Немо. Даже меня не так быстро полюбили и приняли, как тебя. Что ж, поздравляю, — сухо выдохнул Яков. — Прости, что оставил тебя, я совсем… — Совсем забыл обо мне, я и не против, — нахмурившись, сказал Яков, лицо которого в один момент так ярко осветилось фонарём, что я заметил в глазах незаметные блики и сжатые в порыве негативных чувств губы. — А вот и нет! Я ни на секунду о тебе не забывал! Я думал, ты давно знаешь, что я о тебе думаю практически всё время! Ты так гениален, что о тебе не думать и нельзя, неужели сам этого не знаешь, и никто прежде не говорил? — порыв вдохновенья меня наделил красноречием, что я даже продолжил доказывать ему о своей как таковой любви. — И я нисколько не жалею о том, что ты существуешь в мыслях и сейчас. Я еще подумал… Может тебя что-то мучает? Вопрос, наделённый такой открытой прямотой, его смутил, что он даже слегка замедлился, приподняв брови. Яков что-то промычал, смотря сквозь пространство, так далеко и близко одновременно. Он по правде задумался, а не сделал вид, что подбирает слова. Возможно, я ошибаюсь. — Я никогда не любил подобные мероприятия. Твоё отсутствие рядом ввело в некоторое заблуждение, от которого я чувствовал… По крайней мере, что-то странное. Я не считаю себя одним из великих людей, я давно уже не…– Яков задумчиво уставился в небо, а потом вытащил из кармана что-то блестящее. — Будешь конфету? Я сначала не понял, почему его речь так прервалась. Конечно, он перевёл тему. Я взял конфету и продолжил молчать. — Они явно не добра мне желают. — Почему? Элиас наоборот говорил, что уважает тебя, называл… — Да, называл меня «Сальери». Не пытайся его понять. Если моя судьба и схожа с судьбой Антонио, то не в том, в чём ты думаешь, — Яков печально улыбнулся. А в глазах как будто разыгрывается своя маленькая трагедия, как у Пушкина. Лицо такое белое, опущенные веки и губы, растянутые в лёгкой туманной полуулыбке, в которую я так влюблён, безвозвратно и безвозмездно. Влюблён, как в гения, как в великую и огромную личность, подобную божеству. Влюблён, как в трудного, сложного и непонятного человека. Яков стоял неподвижно и, кажется, так близко и рядом, что я чувствовал, как его тёплое дыхание касается и моих румяных щёк, и губ, и глаз и лба… — С Новым годом, Яков, и спасибо, — тихо проговорил я, постепенно приближаясь. Он промолчал, свойственно себе томно вздохнув и отведя взгляд в долгую и холодную бесконечность, которую видит только он. И все эти вечера, скрипки и контрабасы, ужасный холод и горящая всеми огнями мира ёлка так неважны и бессмысленны! Никогда я не буду помнить и думать о них так, как о нём. Никогда, готов поклясться, они не достойны того. Я обнял Якова так легко и почти не касаясь! Чувствовать его дыхание, но не на себе, а ощущать, как поднимается грудная клетка с каждым его драгоценным вдохом и выдохом. Всё это так дорого мне, что я просто не готов от этого когда-нибудь отречься. Это слишком много для меня значит. И в этот Новый год ценность только возросла до необъятных размеров океана Баха, весны Рахманинова, зимы Шопена и самоотречения Сальери.