A tempo

Я вышел со сцены, горячие щёки обдало прохладой. В голове происходило слишком многое, но всё — бессмыслица. Надежд на второй тур не было, и к вечеру смирение пришло само. Наступило время смотреть результаты, вывешенные на доске в главном зале филармонии, не хотелось видеть свою фамилию последней в списке, поэтому Яков пошёл узнавать один и застрял там надолго. Я уже оделся и вышел на улицу. В кабинетах филармонии кто-то играл, разбавляя шелест деревьев и вой ветра на улице траурным минором. Я долго смотрел на силуэты в окне, а потом на главный вход и думал… Много. Разношерстность мыслей приводила в ступор, я просто не мог беспокоиться обо всём одновременно. Больно было смотреть на яркий свет фонарей, экран телефона и на сияющую улыбку Якова, наконец, летящего навстречу. — Немо-о! Прости, дорогуша, что так долго! — воскликнул он, взмахивая руками. Выражение лица было до крайнего воодушевленным, и, казалось, он светился. Яков схватил меня за рукав и придвинул к себе, крепко обнимая. Я тотчас покраснел. — Пакуй чемоданы, едем в Польшу! — В Польшу? — Да! Ты прошёл во второй тур! Я разговаривал с некоторыми преподавателями, удалось перекинуться парой слов с членом жюри и знаешь что? Говорят, техника у тебя прекрасная, о чём я, конечно, не спорю, и программа хорошо подобрана, чувствуешь все рубато. И, в общем, парень музыкальный, но ошибки свои ты и так знаешь. Помимо них в выступлении было много хорошего, но общее впечатление подпортилось, к сожалению, — Яков поджал губы и развёл руками. — И только запомни, в первую очередь ты должен любить музыку в себе, а не себя в музыке. Сделать выводы и идти дальше — всё, что на данный момент ты можешь предпринять. Контракт закончится, и станет понятней. В глазах защипало, помутнело на пару секунд, но быстро прошло, а вот царапина на сердце осталось. Что-то до боли не понравилось мне в его словах. То, о чём и так знаю, но упоминать неприятно. — Когда контракт закончится… — Буду скучать, конечно, — отходя, вздохнул Яков. Сразу стало холодно. Я отвернул голову, зарываясь в спутанные залаченные волосы на затылке. — Почему бы тогда не продлить его? — Немо, ничего не выйдет. — Если не хочешь, так и скажи. — Какой в этом смысл? Не можешь же вечно ходить за мной хвостиком, — Яков пожал плечами. Я отвернулся окончательно. — А я бы ходил. — Не смеши меня. — Ты не веришь? — вопрос прозвучал с вызовом. Яков отпрянул, сверкнув глазами. — Нет. Я коротко глянул на него и в неловком молчании продолжил идти. *** В Варшаве Якову решительно не нравилось. Не то чтобы и мне город пришёлся прям по вкусу… В гостинице (уже со всеми прихотями: кухней, инструментом) он ныл и был постоянно недоволен серыми зданиями. Нет, на мой взгляд, городок достаточно озеленённый и не совсем уродливый, как отзывался о нём Яков. Я с интересом разглядывал всё, что притягивает глаз. По этому городу ходил Шопен, в него был влюблён и им вдохновлялся… После таких мыслей, возникающих у меня почти каждые десять минут прогулки, дышится по-другому. Как будто я причастен к чему-то гениальному, давно ушедшему физически, но до сих пор живущему в сердцах миллионов людей. — Ты раньше не бывал в Варшаве? — удивлённо спросил я, когда Яков с грохотом сел на скамейку. — Нет, был и не раз! — вскинул руки он. — Но никогда этот город не вызвал восхищения… Вот в провинцию я бы укатил. Тишина, покой, никаких шумных машин и людей. Старею что ли… — Тебе рано еще, — улыбнулся я, глядя на почти гладкое лицо. Светлые брови, красивые ресницы… Хотелось посчитать их все, ничего не забыть и не пропустить. Всё в нём важно и требует отдельного внимания, которое я просто не мог не уделить. Что-то масштабное было в этих неземных глазах и в сильной личности. Яков за роялем и тот, что рядом, — совсем разные. Я бы разгадывал его целую вечность. Правда, вечности нет ни у кого… Но, думаю, Яков оставит сильный след после себя как музыкант… Ну, хотя бы в моём сердце. В масштабах мира маловато, но мне одному хватит и этого. Небо было ясным, день жарким, но ветреным. Яков, выглядывая что-то в очередях машин, подёргал себя за воротник и расстегнул верхнюю пуговицу. А за ней — следующую. Он часто оглядывался, словно что-то его тревожило, не давало покоя. Интересоваться так прямо не хотелось, но и неспокойное поведение игнорировать тоже неправильно. Яков то и дело поправлял несчастный воротник, застёгивал, расстёгивал пуговицу и вертелся. — Ты ищешь такси? — спросил я, стараясь звучать как можно менее взволнованно. — Да, мне не нравится здесь. Проспект какой-то оживлённый и машины слишком быстро ездят… Люди смотрят, ходят и жужжат, пойду-ка я, — он сглотнул, отворачивая голову. Стало непонятно: мы жили в мегаполисах и похлеще, что же случилось здесь? Расспрашивать не буду, да и, в общем, меня это не должно, наверное, касаться. Надо уйти? Значит так и быть. — Вместе поедем или ты, как всегда, один? — уточнил, доставая телефон. — Нет. С тобой. — Да? Ладно, хорошо, без проблем… После этого мы больше не разговаривали. Иногда, когда он выглядит напуганным или расстроенным, мне очень хочется сказать что-то успокаивающее… Но сомневаюсь, что такие слова вообще существуют. А как же выразить по-другому?

***

Одним вечером, когда мы сидели в кабинете Варшавской филармонии (в сам зал нас еще не пустили, для репетиций было рано), я отрабатывал балладу Шопена, которую мне посчастливилось играть на следующем туре. Она вызывает у меня смешанные чувства, а самое главное, что сильные. — Не-е-ет! Ну вот тут же ты нормально играешь эти ручные легато, а сейчас палец уменьшился что ли? — Яков шутливо подёргал мой мизинец и кивнул в сторону клавиатуры. — Поработаешь над этим, чтоб разрывов не было. Я громко выдохнул, подумав, что это всё, что он хочет сказать, но не тут то было. — И вот где мелкая техника не рисуй большими мазками, ну, да, вот тут. Я не имею в виду, что ты проглатываешь ноты, но они не имеют вес, ты их не слушаешь. Шопен написал тебе их целую кучу, а ты играешь, будто стрелочки нарисовал, в какую сторону по роялю поиграть, — Яков поудобнее устроился в кресле, складывая руки на груди. За окном было совсем темно. В форточку то и дело залетали какие-то мошки, пролезая через дырочки в сетке. Лампа, стоящая на крышке рояля привлекала их, скапливая возле себя. Свежий воздух, приглушённый свет… Всё нещадно убаюкивало… — Яков, на этом корыте ничего невозможно сыграть! — А как до этого справлялся? Давай-давай, пианист должен хоть на бревне играть, — он был непоколебим. И я продолжил заниматься. Медленно, слушая, как звуки постепенно переливаются друг в друга, как двигаются молоточки под крышкой рояля. Печальная начальная тема, ещё и замедленная мною в несколько раз, навевала тоску и много мыслей. В реальность меня вернул Яков, потормошив за плечо. Я еле разлепил глаза. — Пойдём, филармонию закрывают, — зевнув, промямлил он. Нехотя начал собирать вещички и класть ноты в папку. Когда мы вышли на улицу, все разговоры вообще сошли на нет. Яков пыхтел, стараясь согреться, и часто оборачивался то просто так, то на мимо проходящих людей. В голове всё еще стояла музыка, смешиваясь со всей кашей из мыслей, оттого становясь совсем уродливой. — Спокойной ночи, Яков, — улыбнулся я, протягивая руку для рукопожатия. — Да, добрых снов… — проигнорировав жест, пробубнил он и пошёл. Но обернулся. — Я, наверное, уеду отсюда… За город? — О-о-о… Ну, не скучай там… — я поджал губы. Яков уехал в Желязову-Волю. Теперь по Варшавским паркам ходил я в одиночку и… Скучал. Иногда сильно хотелось, прям до того что в груди сжималось сердце, чтобы он был рядом. Что будет потом, если такая невыносимая скука уже гложет и мучает? Контракт закончится и?.. Что я должен буду понять? Вырасту, стану более профессиональным музыкантом и осознаю, насколько неважно мнение окружающих? Что всё вокруг — субъективщина, и нет смысла убиваться из-за результатов и решений жюри? Меня это волнует в последнюю очередь! Мне интересно, что станет с нами, а не с моей карьерой, которую я, потихоньку-помаленьку, отодвинул на второй план… Непривычно и больно только от осознания, что единственное вдохновение и любовь покинет меня уже меньше, чем через год. Когда же я посетил Желязову-Волю, влюбился в неё одномоментно и более не представляю, как жил спокойно до этого. Повсюду зелёные поля, в которых так и хочется забыться. Лечь в траву, чувствовать, как она щекочет щёки, нос, как шелестит. Любоваться небом, которое, кажется, в этом уютном местечке вечно ясное и голубое, деревьями с пушистыми раскидистыми кронами, отдающими ажурную тень на трассу. Всё здесь такое лёгкое и прозрачное, воздушное и летящее, что даже понятно, почему Фридерик Шопен так любил Польшу, почему его сердце навсегда теперь ей принадлежит. Скоро меня встретил Яков, явно похорошевший за дни, проведённые здесь в полном спокойствии. Сердце странно волновалось и тревожилось, будто в предвкушении чего-то важного. Эти ощущения глубоко внутри были такими яркими и насыщенными, словно в детстве… Мы посетили дом Шопена, в котором он родился и потом не раз приезжал сюда. Парк и фонтан перед простеньким домиком полностью пропитаны им, его музыкой. И пахло тут как-то по-другому. Здесь его грусть, любовь, счастье и вдохновение. Я вспомнил и нашу с Яковом первую встречу. Когда мы после экскурсии вышли на улицу, начинало смеркаться, а на небе — собираться тучи. И дождик слегка покрапывал… — Я вспомнил кое-что, — идя к выходу со двора, воодушевлённо начал я, улыбаясь. — Что-то очень важное. Угадаешь? — Нашу первую встречу? — усмехнулся Яков, суя руки в карманы светлых брюк. Он ответил без раздумий, как будто эта мысль засела в голове. Глаза игриво забегали по моему лицу. Дождь усиливался, начинался прохладный ветер, которому я был только рад. Солнце ушло за горизонт и забрало с собой последние лучи, погружая эту славную провинцию во мрак. У фонарей летали всякие мотыльки и мошки, яркая луна время от времени выглядывала из-за чёрных непроглядных плачущих туч, и в тишине, прерываемой только звуками наших шагов и отдалёнными голосами людей, где-то высоко над головой шелестели деревья. Я бы погулял так подольше. Яков глубоко вдохнул, чуть-чуть приподняв уголки губ. По телу пробежала волна мурашек, на душе потеплело. — Ты был моим единственным спасением тогда, — я вздохнул, смотря по сторонам. — Да и просто… Единственным. Я облизнул губы, неловко поведя плечами. Яков настороженно оглянулся, смотря с немым беспокойством. — Я ценю это, — произнёс он со скрежетом, но у меня осталось знакомое послевкусие, что он что-то не договорил. Мы вышли с территории музея на парковку. Редко проезжающие машины ослепляли фарами, быстро уносились вдаль и забирали с собой шум мотора. Я покачивался на пятках и ждал, пока Яков откроет машину. Дождевые капли оставались на одежде и в волосах, что было не совсем уж приятно, но свежо и вполне отрезвляюще. Сердце не успокаивалось. Появление сильного волнения, тревоги или «бабочек в животе» беспокоило и пугало всё сильнее. Уже в салоне меня пробил озноб, заставляя сильно вздрогнуть, вжавшись в сиденье. Плечи подскочили вверх, зажимаясь. Яков глянул в зеркало вопросительно, как он любит, выгибая брови и щуря глаза. Дыхание спёрло, когда мы встретились взглядами, и я снова дёрнулся. Наблюдая за каплями, за тем, как они размазываются, стекают по стеклу, не заметил, как мотор замолчал, а впереди показался дом. Выскочив из машины, мы поспешили открыть калитку и побежать к входу. На лужах, хлюпавших под ногами, образовывались круги от стремительно летящих капель воды с неба, а под фонарным столбом, отбрасывающим жёлтый свет на дорожку, блестела плитка. М-да, я не думал, что погода может испортиться настолько быстро. Яков долго выбирал нужный ключ из связки и, наконец, найдя его, открыл массивную дверь. Выдохнув, я облокотился о деревянную стену в прихожей. До меня донесся сладкий, назойливый, почти приторный аромат. В уютной и тёплой гостиной стояло пианино, а на нём, как я и думал, горшок с цветами. Ума не приложу, что это вообще за ядерные растения, и почему они так пахнут. Но после того как из открытой форточки стал поступать свежий воздух, аромат медленно сменился запахом дождя. Я присел на мягкий прогибавшийся диван и откинулся на спинку. Вскоре Яков примостился рядом, убирая мокрую чёлку со лба. — Не знаешь случайно, как за этой хренью ухаживать? — он махнул головой в сторону цветка. Я улыбнулся. — Садовник из меня не очень. Нет, не знаю. Но могу узнать для тебя, — слова слетели так легко и непринужденно, не хотелось оправдываться. Он отвернулся, расправил плечи и закинул ногу на ногу, запуская пальцы в волосы. Но розовые щеки я всё же заметил. Через пару секунд послышалось щёлканье пульта, и из большого плазменного телевизора донеслись тихие голоса, но это, честно сказать, мало интересовало. Яков откинул голову назад, волосы красиво раскинулись по спинке дивана, маня их пригладить. — Узнай. Яков резко поднялся и полетел на кухню, вернувшись, к моему удивлению, с бутылкой вина и бокалами. Я облизнул губы, медленно провожая его взглядом. Лоб покрылся испариной. Бокалы наполнились, пригубил. — Неплохое, правда? — голос раздался уже где-то поодаль. Яков открывал крышку пианино. — Да, хорошее. Помнишь, тогда, в аэропорту, мы тоже пили вино, — вспомнил я, уже совершенно беспардонно развалившись на диване. — Я даже помню, какое именно, — красноватые губы Якова расплылись в ухмылке. По коже прошёлся морозец. — Серьёзно? — Конечно. Я замолчал, подперев щеку рукой. Яков тихо что-то подбирал, то и дело вздыхал и покачивал головой, иногда прерываясь на то, чтобы глотнуть вина. Меня клонило в сон, но отлипнуть от бокала и Якова я не мог. Тревога заглохла, теперь мне только скручивало живот от бесконечных бабочек. Странное дело всё-таки, когда столько насекомых щекочут органы… — Ты играешь блюз? — дождавшись паузы, спросил я. — В консерватории учился немного. — Блюз и ты… — пьяным взглядом я ещё раз рассмотрел Якова, вставшего из-за пианино. — Вы друг друга стоите. Он снова сел рядом, раскачивая бордовую жидкость в бокале, ухмыльнулся и хмыкнул. Взгляд скользил по мне медленно, оставляя на тех местах жжение, как от кубика льда. Его не убирали и оставляли медленно таять на коже, доставляя уйму самых странных и неприятных ощущений. Пробрала дрожь, и я прервал зрительный контакт, отставляя бокал подальше, на стол. Лицо и шея горели, стало ужасно жарко. До того, что хотелось снять с себя всё. Мучаясь, я отодвинул воротник кофты, прикрывая глаза. В тёмном пространстве, в которое я погрузился, опустив веки, всё ещё шёл дождь, и затылком я чувствовал взгляд Якова. Это ощущалось как мешающиеся во время сна руки или ноги, а еще лучше, если всё вместе. Голова неудобно лежит, шея перекручивается, поясница болит и, в общем, это всё звучит как ужасная ночь. Я протянул руку, ощупывая и поглаживая его плечо. Яков повернулся. Брови на секунду взметнулись вверх, но потом легли обратно. Отдельные светловатые волоски на них выбивались из-за того, что он тёр лицо, в итоге покрасневшее от таких частых манипуляций. Пальцы медленно переходили на шею, ероша волосы на загривке. Я разглядывал красноватое лицо, окутанное вокруг белыми волосами, словно это облака. На лице у меня проступила улыбка. Скрыть её было тяжело, она только и делала, что расползалась шире. Яков пару раз хлопнул ресницами, поддаваясь ласковым прикосновениям. Громко выдыхая, он склонил голову вбок, подставляя моим пальцам щёку. Я погладил. А потом мягко и медленно пригладил сбившиеся брови. Каждая черта лица совершенна, я не знаю ничего красивее и прелестнее. Дыхание стало сбивчивым и неровным, надышаться не получалось. Стоило дотронуться до волос, как мои изнеженные руки начали казаться грубыми и чёрствыми. Пересчитывая каждую ресничку, я совсем не заметил, что руки замерли. Яков сидел спокойно, наблюдая. Видна стала каждая крапинка в глазах, каждое несовершенство кожи, только нравившееся мне, голубые вены на висках, синяки под глазами, едва заметный розовый прыщик на переносице, трещинки на губах… Потом я уже чувствовал тёплое дыхание и глухое биенье сердца чуть ниже. Кто-то из нас слегка пододвинулся вперёд, будто во всём виноват ветер, и мои губы встретили другие, Яшины. По венам пустили лёд, где-то внутри черепа заболело, застучало, вынуждая нахмуриться. Поцелуй был на вкус как самые красивые минорные гармонии, полётные воздушные пассажи по всей клавиатуре, как сотни маленьких игл, впивающихся в кожу и долгая-долгая трель, как музыка, наполняющая каждый закуток тела и души, заставляющая трепетать и плакать, как что-то, за повторение чего я отдал бы всё самое дорогое в жизни, как капля терпкого вина, томные вздохи, как мурашки под кожей и холодная вода после мороженого, как сон… Каждая секунда, как нота, была на вес золота и растягивалась до миллиардов часов, была бесконечной. Руки Якова подрагивали, мокрые пальцы касались моих шеи и ушей, вызывая еще одну волну мурашек. Потом спускались на плечи и рёбра, не зная, куда себя деть. Яков отстранился, еще недолго дыша мне в губы. Глаза избегали моих, то скрываясь под ресницами, то устремляясь вдаль. Руки медленно съехали вниз и покинули меня вновь. Стало холодно, начало морозить и немного трясти. Сглотнул и бесстрастно уставился на Якова сохнущими и болящими глазами. Он почесал макушку, слабо и грустно улыбнулся, опустил взгляд. Что-то в моём пьяном разуме перевернулось, начало скатываться по раздирающим печальным полутонам всё ниже и ниже, пока не достигло самого дна. Яков пододвинулся и обнял меня. Трепетно и легко руки легли на мою спину, прижимая. Наши силуэты слились воедино, ощущалось это как двухголосие, когда мелодия ступает своим шагом, а вокруг её оплетает, овивает второй голос. И идут они совершенно по разным ступеням, но дополняют друг друга. Мелодия идёт вниз, а второй голос вверх, трепетно опевая… Я глянул на часы. — Не хочу уходить, если честно… — буркнул, лбом утыкаясь в плечо. Голова побаливала. — А ты далеко уйдёшь вообще, м? Конечно, намёки, намёки, издёвки… Не дожидаясь ответа, он вытер губы тыльной стороной ладони и пошёл убирать пустую бутылку и бокалы. Я прижал колени к груди, разглядывая обои, горшок с цветами, пианино. Облизнулся, чувствуя ускользающие ноты прошедшего поцелуя. Яков ответил, не ушёл, не отвернулся, но всё же не вписывался в прошлые рамки своего осторожного поведения. Будь он в корне не согласен, то даже попытки бы не дал. Неоднозначность трепала мне нервы. — И что дальше? — вопрос в никуда. Признаков жизни ни рядом, ни за спиной я не заметил. Гробовая тишина, разбавленная дождём. Через несколько минут раздумий на мягком диване я понял, что скорее рад, что он его не услышал. Рассматривать узорчики на потолке занятно, но отбивает всякую охоту спать, может даже аппетит перебивает, не проверял. «Завиток сюда, завиток обратно… И таких десятки по всему потолку, можно сойти с ума. Звездное небо было бы куда к стати. Где он ходит? Может, пошёл мыть рот с мылом…» — мысли бежали в разнобой, перетягивая каждая на себя одеяло. И среди них ни одной стоящей. Я лёг набок. Через десять минут дождь закончился, стало слышно сверчков и кузнечиков, ведущих, наверное, разговоры на своём языке…