A tempo

Долгожданный вечер, наконец, наступил. Сразу же, как только солнце ушло за горизонт, меня начало клонить в сон. Ленивый день длился так долго, что хотелось, чтобы он поскорее закончился. Я валялся в нагретой постели с распахнутым настежь окном и думал о Якове. Я бы не назвал ни один день после нашего знакомства, когда он не посещал мои мысли. И ведь не забудешь просто так! Иногда кажется, что это будет длиться всю жизнь, но… Не всегда он будет моим преподавателем, а я — его учеником. А может, любовь тоже не вечна? Когда-нибудь и ей суждено умереть, так ведь? Но ответа на вопрос я не знал, потому что никогда не любил… И думал, что это никогда не случится. Был этому рад, ведь любовь — это что-то лишнее, ненужное. Когда любишь — отдаёшь самое лучшее, вкусное и красивое человеку, при виде которого всё тело будоражится, а в глазах мутнеет. Теперь придётся только ждать, когда это пройдёт, когда я стану равнодушен к его присутствию и знакомому аромату духов… Когда мне будет всё равно, где и как он, о чём и о ком думает, что делает и по чему тоскует. Но возможно ли забыть о ком-то вроде него? Яков — самая яркая и белая полоса в моей жизни. Возможно ли вообще то, что он больше не будет сниться и приводить в адский восторг одним только взглядом? Не могу себе это даже представить. Я встал с постели. Походил по номеру, босиком вышел на балкон. Дрожа от свежего и ледяного воздуха, я держался за перила и рассматривал город, усыпанный жёлтыми фонарями и светом из жилых домов. До меня доносились тихие гудки автомобилей, ездящих внизу, а иногда и людской говор, невнятный, бессмысленный и ненужный. Но это жизнь и от людей, как и от одиночества, не скрыться. Когда-то я уже думал об этом и знал, что люди лишь наполняют пустоту, но она никуда не девается. Но я не чувствую пустоты и раздражения, когда нахожусь рядом с Яковом, когда думаю о нём, слушаю музыку и играю. Когда-то мне уже было так хорошо или в моём сердце всегда было мрачно и холодно? Не знаю, важно ли это сейчас, но заняться всё равно нечем. Тошнило от всего. И от телефона, и обычного ничего не деланья. Особенно когда ни о чём не думаешь и в голове пусто. Но меня отвлёк звонок, который доносился из спальни чуть ли не на весь чёртов отель. Всё-таки поставить ущербный рингтон в моих силах… Такими темпами вообще к телефону подходить не захочется… Но, увидев, кто звонит, так полегчало! Яков! Я радостно снял трубку. Он звонит второй раз за день. Может, что-то случилось? Но не успел сказать даже слов приветствия, как на меня обрушился шквал слов, которые смешивались с каким-то грохотом. Я улыбнулся. — Будь готов… Я зайду. Через двадцать шесть минут будь одетым и обутым. Я удивлённо приподнял брови, но перезванивать не стал. Посмотрев на телефон и отключенный звонок, я перевёл взгляд на зеркало и понял, что двадцати шести минут будет маловато на такой объём работы. Как-нибудь надо попросить Якова быть немного проще и не назначать встречу за полчаса до выхода… Ладно, он тоже не глупый, скорее всего, говорил об этом утром, а я, как полнейший дебил, всё прослушал, поэтому за двадцать шесть минут надо перестать выглядеть так, будто пустился во все тяжкие. Я расчесался, умылся, накинул там что-то и побежал на улицу. Настолько быстро, что чуть кубарем не покатился с лестницы, но, впрочем, обошлось без синяков. На улице я огляделся, пытаясь найти глазами уже знакомый блестящий автомобиль, но вместо этого перед глазами всплыл его обладатель. Такого, в непривычном наряде, не появись он передо мной сам, я искал бы долго. Из-под чёрной кепки выбивались непослушные светлые волосы. Синие джинсы, кроссовки, бежевая рубашка. На воротнике свободно болтался полосатый галстук. Сверху серая куртка. Ну ни за что бы не узнал, особенно когда Яков почти никогда не появлялся передо мной в чём-то кроме пальто. Я улыбнулся, а он, схватив меня за руку, поволок за собой. По-прежнему ничего не говоря, мы шли куда-то вперед, ведь молчание — самое лучшее, что может произойти, когда он держит меня за руку. Думать о чем-то другом не то что не хотелось, а просто не представлялось возможным. Я неосознанно сжал его руку сильнее, а вскоре нагнал, чтобы идти вровень. Тепло мягкой ладони мне так нравилось, было так хорошо! Будто воздух стал теплее, мир добрее, а страдания и скорбь исчезли. Может, любить не так плохо? Видеть в человеке прекрасное и красивое, любоваться самыми изящными чертами лица, которые для других самые обычные, но для тебя настолько родные и любимые! Я погладил чужие костяшки пальцев, чуть склонив голову. Яков шёл поразительно-широкими и быстрыми шагами, будто торопился куда-то. Я болтался рядом, вцепившись в его бледную руку, уже покрасневшую то ли из-за моего вмешательства, то ли из-за холода. Оказывается, если наступил март, это не значит, что погода должна измениться в ту же секунду. Но иногда, особенно когда устаёшь от холода и мороза, очень хочется тепла и жары, чтобы не напяливать тысячу слоёв одежды. Меня отрезвил хмурый и резкий взгляд Якова, который встал как вкопанный и не двигался дальше. Тепло исчезло, его рука ускользнула в карман куртки, а я неловко переминался с ноги на ногу. Молчание настораживало, но, конечно же, никто из нас пока что не говорил ни слова. Я не собирался прерывать тишину, поскольку не знал, что сказать. Я лишь улыбнулся, но в ответ всё равно получил хмурое и чем-то недовольное лицо. Яков надул губы, исподлобья глядя на меня, но это зрелище не то что не напугало, а даже развеселило, но показывать я это не стал. Я помялся, не понимая, отчего он такой злой. Хотел было подойти ближе, но Яков отрицательно покачал головой, после чего его физиономия сменилась на более безразличную. — Почему мы гуляем только вдвоём? — вырвалось у меня. Лучше бы молчал, сука. — Мы не гуляем, а отмечаем вчерашний концерт, как начало всего прекрасного… Но ты выглядишь так, будто уже умер… — он коснулся указательным пальцем моей щеки. — Ты бледный и холодный. Ты выглядел так же в нашу первую встречу. Я сначала подумал, что тебе даже восемнадцати нет, чересчур лицо перекошенное от страха было. — Да что ты там со сцены увидел… — качнул головой я, закатывая глаза. — Увидел, что ты явно не готовился, — ухмыльнулся Яков. — По тебе всё видно, ты знаешь это, но сам не можешь увидеть что-то в других. Может, я и не настолько хороший чтец по глазам, потому что меня удивляет… Правильней сказать, настораживает одна вещь в твоём поведении. Я застыл. Потом меня отпустило, я судорожно вздохнул и проморгался. Я ожидал всего, но Яков широко улыбнулся, резко выдергивая руку из кармана, чтобы что-то сделать, но остановился. Рука повисла в воздухе, как только ушей коснулся какой-то странный и не особо приятный звук, будто что-то звякнуло, упав на асфальт. Так и было. Я опустил голову и понял, что это было. Чёрный раскладной нож валялся на земле, покинув своего хозяина. Поднял глаза на Якова, ожидая, что он объяснит всё сам, но он, как ни в чём не бывало, подобрал вещь и посмотрел на меня. — Нож? — уголки губ предательски поползли вверх. Я нахмурился, чтобы сохранить серьёзность ситуации, которая, в моих глазах, должна просто зашкаливать. Ну вот что я должен подумать при виде этого? — Самооборона. А ты думал, что я хочу тебя убить? — Мне кажется всё наоборот. Ты думаешь, что я хочу тебя убить? — Я так не думаю. Ты слишком слабый духом для убийства, тем более… — он сглотнул, а потом улыбнулся. — Ну, придурков много, мне важно чувствовать безопасность. Не хочу я охранников таскать на прогулку. Всё-таки ты мне не чужой человек. Уже. Взгляд его потеплел, а я прикусил губу, похлопав глазами. Не знал, нужно ли показывать своё смущение слишком явно или стоило бы просто проигнорировать. Сердце забилось куда быстрее, я нервно сжал руку в кулак, опуская взгляд. Время ускорило бег, звуки стали громче, а жар будто пробрался в самую глубь, заставляя гореть мозг. Ветерок, пробежавший мимо, заставил тело покрыться мурашками и вздрогнуть. Похолодало. Март не щадил, поэтому я поёрзал и застегнулся, пряча покрасневший нос в воротник. Но Яков не дрогнул и даже не двинулся. Я не ощущал его взгляда, будто он рядом, но не здесь, а в каких-то своих чертогах разума, до которых мне так далеко, насколько мозг может представить. Или не может. Например, бесконечность. Ведь вряд ли кто-то из нас по-настоящему может ее вообразить. Но мне хочется хотя бы знать об этом, если не суметь помочь. Мне так легче. Хотя бы не вечная чернота и неизвестность. А ведь у каждого своя пугающая бесконечность там. И у меня. Но я настолько глупый и доверчивый родился (или стал), что буквально каждый видит всё это насквозь. Если не все, то он точно. — Яков, прости! — я сделал большой шаг вперёд, буквально ощущая, как Яков хотел было отвернуться или попятиться, но остался на своём месте, в двадцати сантиметрах от меня. Я прижал руку к сердцу, громко выдыхая. — Я не могу понять тебя, оттого и делаю то, чего ты можешь пугаться. Но мне так хочется понять, чтобы ты… — я говорил на одном дыхании, поэтому набрал воздуха, чтобы продолжить. Но говорить было нечего. Я не успел додумать фразу. Чего я хотел на самом деле? Доверия? Достоин ли этого человек, которому никогда дела до чувств других не было? — Почему ты хочешь? Зачем? — Яков насторожился. На лице всплыло подозрение, вгоняющее меня в стыд. О чёрт, надо говорить прямо настолько, насколько это возможно. — Не потому, что желаю тебе чего-то плохого, эм… Кхм… А чтобы тебе было немного комфортнее со мной? Может, есть перечень чего-то, что мне не стоит делать? — пиздец. Надо как-то себя спасать, а то от сказанного Яков прямо сейчас пырнёт меня ножом, подумав, что я интересуюсь им в плохом смысле. Сказать ему о чувствах?.. Нет. Без вариантов. Я сам-то не могу понять, что происходит, а впутывать в это Якова не хочется. Нужно придумать какую-то более приближённую причину или соврать совсем в другом направлении, но об этом он не должен знать. Но если я буду делать что-то странное, а то есть вести себя согласно истории, которую придумаю, то наши уже почти дружеские отношения потерпят крах. А если сказать всё как есть… То случится то же самое. Я слишком дорожу Яковом, чтобы совершить что-то резкое и при этом не быть уверенным в своих словах. Яков сложил руки на груди, вглядываясь в мои глаза. Интересно, он видит в них то, о чём я думаю, подозревает об истинной причине моих попыток унизиться и стать тем человеком, с которым ему будет хорошо? — Для чего ты так желаешь, чтобы мне было с тобой хорошо? По какой причине? — он нахмурился, отведя взгляд в сторону. Я не знал, что отвечать, поэтому он презрительно ухмыльнулся, чуть сощурившись. — Ладно, сочту это за комплимент или симпатию. Так вот, я не договорил про кое-какую деталь в тебе. Ты хочешь это обсудить? — Яков пару секунд постоял молча, сложив руки на груди. У меня остановилось сердце. И что говорить, какую чушь придумать? Ужасно глупо с моей стороны было давать себе хоть и небольшую, но свободу в действиях относительно Якова, а потом удивляться, что он прознал. Надо привыкнуть, что он наблюдает за мной всегда. Каждую секунду он видит что-то, о чём я мог даже не подозревать… Я несколько раз моргнул, так и не дав ответа, поэтому он не стал дожидаться. — Ты будто в мою подстилку переделаться хочешь. Ах, раньше мне думалось, что ты ни за что через свою гордость не переступишь, чтобы я душнил на уроках поменьше, а хвалил тебя побольше. — Ну да уж, мечтаю закрыть рот преподавателю, которого… — подбирая слова, я прошёлся глазами по чёрному небосводу, через секунду снова опустившись на землю. — Ты учишь меня важным вещам, я совсем не думаю о том, чтобы закрыть тебе рот. — Другие только об этом и думали. — У тебя были ученики до меня? — я произнёс это с интонацией, будто это что-то необычное, но ведь это не так! — Нет, честно говоря. Но мне чуть ли не каждый день предлагают. Преподаватели учеников, которых хотят впихнуть мне, пишут менеджеру, но до меня эти просьбы уже не доходят, потому что ему велено сразу отказывать. Я не учу детей и никогда не мечтал. Был один студент, он не учился, а месяц посещал мастер-классы… — Яков задумался. — Короче, он не разделял со мной той же любви к музыке. Он любил, но по-другому, — Яков сделал паузу. — Знаешь, пока что я ничуть не жалею, что взял тебя. Я улыбнулся, мы, наконец, пошли дальше. Серая улица сменилась парком, в котором было много деревьев. При свете фонарей их ветки, на которых уже появлялись и начинали потихоньку распускаться листочки, напоминали паутину на фоне чёрного неба. Они легко покачивались при дуновении ветра, иногда издавали тихие постукивания, когда касались фонарей. На свету можно было увидеть мошкару, потихоньку просыпавшуюся после зимы… Свежо и холодно. Хотелось чего-то горячего, но на пути не встречалось никаких ларьков… Только мощёные дорожки среди громадных стволов деревьев. Было спокойно. Холод проникал уже под куртку, морозя кожу. Я нахмурился, пытаясь согреть руки в карманах, но безуспешно. Начали мёрзнуть и ноги. Мы наткнулись на какое-то кафе. Я вошёл, сел за столик и сразу же припал к батарее. Яков же зашёл медленно, тщательно оглядывая помещение, вплоть до лиц посетителей. Глубоко вдохнул, постоял еще пару секунд и только потом сделал пару шагов к столику у окна, который занял я. По пути посмотрел на люстру, внимательно осмотрел официантку и только потом сел со мной рядом. Какое-то время его глаза бегали по розовой скатерти и открытому меню, а потом постепенно добрались до меня. Заметив, как я пытаюсь отогреться у горячей батареи, он фыркнул. — Перчатки надо носить, мистер. И руки беречь, — сухо говорил Яков. Батарея начала обжигать не сразу. Сначала, когда ладони были особенно заледенелыми, я вообще ничего не чувствовал. А сейчас стало горячо, и я оторвал покрасневшие руки от батареи. Яков надвинул кепку на глаза и оглянулся. Заострив своё внимание на коричневом пианино в углу, он снова глянул на меня, растянувшись в улыбке. — Сыграешь что-нибудь? Я помялся, поджав губы. Не хотелось. Совсем не потому, что преподаватель рядом и надаёт тумаков за ошибки, а просто так. Яков молча ждал ответа. Я же метался от одного к другому. Блеснуть талантом всегда приятно, но тяги не было. Покачал головой и, открывая меню, с безразличием рассматривал горячие напитки. Официантка стояла и, устало опершись о барную стойку, смотрела на немногочисленных посетителей. Яков пожал плечами. — Ну так вот… Чем ты вообще занимался до этого всего? — он вальяжно закинул ногу на ногу, пригладив волосы рукой. — Ничем. Жил как обычный бедный студент. А потом звонок знакомой всю мою жизнь изменил. Именно она меня на мастер-класс потащила… К слову, я узнал, что буду участвовать только за десять минут до твоего выхода на сцену, — я глубоко вздохнул, подперев ладонью голову. Странные неприятные мурашки пробежали по спине, а меня будто ударило током. — Ах вот как! Значит, я должен твою знако-о-омую благодарить? Вот кто тебя натолкнул… Передай ей спасибо за то, что подарила мне такого славного студента. Скорее всего, я много бы потерял, не появись ты. Так внезапно, срывая все планы, еще никто мою жизнь не разрывал на «до» и «после», — эти слова безумно встревожили и удивили. На моём лице расцвела улыбка, полная тепла и искренности. Такие приятные слова я пропустил через мозг и тело, в тот же момент сильно встрепенувшееся. Яков усмехнулся, с интересом изучая меня. Тем временем уже принесли мой напиток. Я взял средний размер, поэтому половину выпил быстро. — Почему ты согласился? Я же пла-а-аны твои драгоценные сорвал! — передразнил его я, допивая несколькими глотками кофе и вставая из-за стола. Яков поднялся следом. Мы вышли на улицу. Когда кафе исчезло из поля зрения, Яков посмотрел на меня и договорил: — Надо же когда-нибудь сделать неправильный выбор и испортить себе жизнь, — очевидно шутка, за которой, по идее, должна была последовать правда, но он замолчал, разглядывая ночное небо. Темное-темное, усыпанное уймой звёзд, которые отсюда кажутся такими хрупкими и маленькими… Слегка толкнул его плечом, чтобы сказал правду, но он намеренно игнорировал, будто не замечая. Напомнить вслух было неловко, поэтому я молчал, лишь яростно вдыхая и выдыхая. Здесь задумался и я. Вспомнил свою «знакомую». Всё-таки если бы не она, то здесь меня бы не было. И вправду надо благодарить Дорис, только её. А я так сильно её обидел! Сердце пронзила боль, которая с каждой секундой доставляла всё больше страданий. Я вспомнил о родителях, которым практически не пишу и не звоню… Когда-нибудь, когда я стану сильным, я позвоню. Переборю самого себя и снова наберу родной номер, услышу голос, который слышал на протяжении всей жизни. Когда вернусь, увижу родные глаза… Так не хватало заботы и объятий. Но здесь есть только Яков, который и знать не знает о моих желаниях. Да и если бы знал, ничего бы это не дало. Долго ли у меня получится любить безответно, не получая ни ласкового слова, ни действия, о которых иногда мечтаю? Смогу ли пережить и запереть внутри желание хотя бы в присутствии Якова, дать ему умереть там одному и больше никогда не вспоминать? Звучит тяжело и неприятно. Я понимаю, что сейчас, может быть, мне и не так плохо. Хуже еще будет, я в этом уверен. — У тебя экран светится, — безразлично сказал Яков, отходя куда-то в сторону, видимо, чтобы не мешать говорить по телефону. Я хотел не глядя сбросить и снова подойти, поскольку мне уже стало холодно и мрачно без его присутствия, но увидел, что звонит «Мамочка». Сердце прожгло горячим пламенем, а, может быть, раскалённым железом. Я ощутил, что в глазах темнеет, а ноги подкашиваются. По телу пробежала дрожь и целое цунами волнения. Руки дрожали, я не был в силах ни отклонить, ни принять, поэтому просто стоял как вкопанный, щурясь от яркого света экрана. Было так тяжко… Разговор точно был бы долгим, а я хочу отдать этот вечер и внимание Якову, планировал так, точнее. Может, оправдание столь плохое и грубое и не надо придумывать… Пора принять, что мне просто стыдно и страшно. Яков бродил где-то в темноте, иногда теряясь. Вскоре его белесая макушка вообще перестала показываться, поэтому я просто оставил звонок висеть и пошёл его догонять. Камень на душе становился всё тяжелее, скоро даже жить не получится, всё погрузится в тоску. Спасёт меня любовь или, наоборот, добьёт? Но ответа не было нигде, как бы я ни надеялся его найти. В парке так одиноко и мрачно, что холодок по коже идёт не от весеннего мороза, а от страха. Передо мной вырисовался довольно высокий и уже знакомый силуэт в кепке. Надвинув ее на глаза, Яков засунул руки в карманы. Мы молчали, по-прежнему стоя друг напротив друга. Вскоре Яков пошатнулся, вытаскивая телефон и глядя на время. На несколько секунд его лицо ярко осветилось экраном телефона, но потом снова погрузилось в тусклый свет единственного фонаря. Промозглость, неприятный вечерний холод и ветер, пронизывающий и иногда сдувающий чёлку у меня со лба. Задубеневшими и покрасневшими пальцами я накинул капюшон. Стало легче. Хотя бы в уши не дует. Яков махнул головой в сторону дорожки, по которой мы недавно проходили. Где-то там стояло уже закрывающееся кафе, в котором я отогревал руки, а еще дальше был выход из парка и ночная городская жизнь, отделённая от этого места. Казалось бы, почти всё погрузилось в дрёму, но мой организм был возбуждён настолько, что глаза даже не думали закрываться, а тело — ломиться от усталости. Я сделал пару шагов по дороге. После того, как Яков двинулся следом, мы уже в привычном медленном темпе пошли назад. Он смотрел куда-то вперёд или чуть вверх, задумчиво прикусив губу. Его чёлку раздувало ветром, она сдвигалась то влево, то вправо, оголяя лоб. Острые черты лица приносили только удовольствие. На этот идеальный профиль достаточно только взглянуть, чтобы день стал лучше, а настроение поднялось. По сравнению с ним, другие лица померкли, а яркие цели и приоритеты стали блёклыми, вызывающими отвращение...Это именно из-за него? Не верю. Я пытаюсь отстранить это ощущение от себя, заглушить, заткнуть, убрать, но душа-то стремится, тянется к искусству и красоте сама. И как бы я ни старался выбирать между чувствами и рациональностью второе, это невозможно. Жить все двадцать лет, полагаясь чисто на интеллект и логику, а потом резко потерять это… Как будто в один момент опьянел, а похмелье так и не отступает. Всё стало так запутанно… Когда я жил в четырёх стенах, в себе разобраться было легче, потому что безразличие и тоска стояли рядом, а значит, выбора не было. Через несколько минут тихо скрипнули чёрные парковые ворота, и мы вышли на достаточно узкий тротуар. По дороге с односторонним движением изредка проезжали машины. Яков несколько раз посмотрел по сторонам, а потом перешёл дорогу, явно осторожничая, ведь ночные гонщики — ещё та заноза. Я вздохнул. Меня мучило большое количество мыслей, но одна из них всё-таки была ярче. — Яков, ну правда, почему ты согласился меня обучать? — я неловко поджал губы. — Прости за настойчивость, меня это правда интересует… — Ты парочку комплиментов хочешь услышать, чтобы потешить своё самолюбие, я прав? — Яков ухмыльнулся, мельком поглядывая на меня. Я хотел было начать это отрицать, но в итоге застыл с открытым ртом и поднятыми бровями, готовый возразить прямому, но с какой-то стороны правдивому, высказыванию. Он прав, и я не буду лишать его этой правоты. — Да, Немо, да, я нашёл в тебе то, чего не было в других. Кто ж еще будет мною так восхищаться? Чего греха таить, я и надеялся на этот ответ, но меня удручало лишь то, что это в очередной раз было шуткой. Жить в мечтах нельзя и неправильно, но неужели для Якова его правда так же позорна, как и для меня, или он просто издевается надо мной? Я даже не знаю, к чему больше склоняться. В голове столько мыслей, но ни с одной из них я не могу справиться, дать себе окончательный ответ, который успокоит. Скрыть от Якова так называемую «жажду славы» у меня не получилось даже в первый день, зачем тогда отговариваться сейчас? Я натянул улыбку на лицо и кивнул, прикрыв веки. — Правильно, никто, — подтвердил еще и вслух я, после чего замолк, задумавшись о своих чувствах. Яков не может о них не знать, это просто-напросто невозможно. Он давно уже понял, что я чувствую и из-за кого, просто молчит. Нам еще почти год работать вместе, ему проще просто игнорировать, чем разбираться с человеком, про которого забудет через день. Я сам забываю людей, не отдаю им даже капли внимания, но сейчас отчаянье выросло в два раза и повисло у меня на плечах двухтонным грузом. Я опустил голову, кусая губы. Чтобы не страдать, надо решать проблему. В чём моя проблема заключается? Мне хочется внимания, взаимности. Что мне нужно, чтобы это получить? Вот здесь я и задумался. Во-первых, надо признаться. Надеяться на сообразительность Якова глупо, он полностью в своих заботах, рыться у меня в голове времени не так много, да и есть ли причины это делать кроме желания обезопаситься и выявить опасность и угрозу в человеке? Надо попытаться что-то сделать самому, приложить усилия для того, чтобы получить хотя бы частичку желаемого. Я тряхнул головой, тепло улыбнувшись Якову, стоящему рядом. В ответ я увидел туманную полуулыбку, дававшую его чертам мягкую мечтательность и изящность. В сердце так по-весеннему хорошо, будто здесь ночь и холод, а там благодать и шелест листьев, перебиваемый только тонким пением птиц. Как плохо я жил без этих чувств раньше, насколько я был пуст даже с музыкой… С надеждой я смотрел в чёрные глаза. Земля уходила из-под ног, будто погружая в вязкую бесконечность. В голове витала наша первая встреча. Как я им искренне восхищался и не знал, насколько глубоки и необъятны мои чувства на самом деле. Что на самом деле я способен любить и любоваться, сравнивать человека с совершенным искусством… Как хотелось произнести: «Спасибо, Яков, за то, что ты есть». И произнёс бы, если бы не остановил себя на полуслове. — Ой, а можно? — я взял его под руку и, ускорив шаг, направился вперед по знакомой улице, по которой меня тащил Яков. Он дёрнулся, видимо, пытаясь освободиться от моей хватки, но вскоре смирился, в страхе оглядываясь по сторонам. Случайно я прижался плечом к его плечу, из-за чего Яков попытался отойти, но потом тоже быстро унялся. Улица становилась более оживлённой, а Яков — напряжённым. — А если я скажу нет? — он приподнял брови, строгим тоном пытаясь достучаться до меня, но я лишь помотал головой. — Когда ты меня за руки хватаешь, разрешения не спрашиваешь, — скорчился я, резко широко улыбнувшись на пару секунд. Он ухмыльнулся, наклоняясь к моему уху. Вздрогнул от непривычки, почувствовав дыхание на щеке и шее. — А ты не очень-то и против, как я вижу. — Да по тебе тоже не скажешь, что ты чем-то недоволен, — переводя взгляд на Якова, поднятые уголки губ которого резко опустились, заметил я. — Недавно ты просил у меня прощения за резкость. — Забудь, как я забыл о ноже в твоём кармане, — хмыкнул я. Мы дошли до ворот отеля, огни которого весело освещали улицу. Администраторы и швейцары пашут, пока кто-то нежится в тёплой постели, в которой и я не был бы против сейчас поваляться, ведь я так устал и, к тому же, о всяком нужно подумать. А вот когда думают о жизни работяги, трудящиеся не покладая рук? Могут ли они вообще всю ночь не спать до рассвета, жертвуя хорошим самочувствием в рабочий день, только чтобы поразмышлять? Для них это не столь важно. Им некогда, а у меня это одно из основных занятий. Яков, слегка смутившийся, театрально поднял брови и приоткрыл рот. — А что, тебе лезвия не нравятся? Я пожал плечами, так и не ответив. Обернулся на отель, а потом снова на Якова. — Завтра урок, ты помнишь? — Яков сложил руки на груди, смотря на меня с насмешкой. Это прозвучало так, будто я ежедневно про уроки забываю. — Помню, как же. Удачи снова не спать целую ночь, — я обвёл взглядом его синяки под глазами и закончил встречу лёгким поцелуем, быстро оставленным на чужой холодной щеке, после чего ушёл вприпрыжку. Окрылённый и радостный, я влетел в главные двери и понёсся в свой номер, широко улыбаясь. И никто не знал, насколько счастлив человек, бездумно сделавший то, что может и принесёт ему вред, но сейчас его это не волнует.