A tempo

— Привет! — я оглядел стоящего у порога Якова, который был в одном единственном халате и с мятым фраком в руке. Непривычно вот так просто здороваться после вчерашнего. Как бы я себя не убеждал в том, что в этом ничего плохого не было, да и необычного тоже мало, на душе было странно. Будто я его опорочил и сломал жизнь. По лицу Якова прямо сейчас нельзя было сказать, что он доволен, поэтому я напрягся и сжал в руках сумку. — Здравствуй, — в обычной манере ответил Яков и, закрыв за мной дверь на два оборота, пошёл в просторную гостиную. Странно, но следов жизни в ней не было. Идеально застланный покрывалом диван, будто бы на него даже не садились. Дело это рук Якова, который действительно его не трогал, или уборщицы, видимо часто наводившей здесь порядок, мне знать не надо и сомневаюсь, что когда-нибудь придётся. Пока я не мог представить Якова ни как человека порядочного и чистоплотного, ни как ужасного неряху, поскольку даже в прошлый раз, будучи у него дома, я не заметил там особого беспорядка, но идеального порядка и блестящих полов тоже не отметил. Просто я понял, что там чище, нежели в моей старой затхлой и душной квартирке. И даже если знать, что это какая-никакая крыша над головой, то закрадывалась маленькая мысль, будто эта крыша явно создана для того, чтобы сдохнуть в одиночестве от скуки, а не жить припеваючи… Я задумался. Давно уже стоило бы позабыть и запереть в тесном шкафу воспоминания об этой ужасти, но всё равно же приходится маяться хренью и убивать в себе какую-либо сообразительность. Навестила вдруг нежданно-негаданно мысль, что было бы круто (и непременно удобно) жить в соседнем номере, совсем рядом с Яковом, ведь я мог бы явиться к нему даже в пижаме или просто приходить в гости, но, кажется мне или нет, он сам этому рад особо не будет, да и я бы не осмелился проситься. Яков настоял на том, чтобы у нас были разные отели. Ладно бы они были рядом друг с другом, но ведь мне приходится тратиться на такси и запасать полчаса на дорогу. Не выйдет встать, за минуту одеться и прибежать. Конечно, могло быть по-другому, более удобно и комфортно для распределения времени и планирования дня, но, раз уж нельзя как-то изменить прихоть Якова, то, я подумал, не жалко тратить время для того, чтобы снова увидеться с ним. Нужно осмелиться себе признаться, что планировать день мне без острой необходимости, потому что он состоит из тоски, лени и грусти, сваливающей меня на диван всякий раз, как я остаюсь один, и всякий раз, когда мне мерещится знакомый образ, не дающий покоя никогда. Я уселся за пианино и оглянулся на него. Яков приводил в порядок свой концертный фрак, то и дело поправляя пояс на халате, не дай Бог развяжется. Видимо, готовится к концерту… Я в ожидании новых задач молча разглядывал, как он пытается отпарить мятые брюки. На пианино лежал планшет… Я ноты перестал носить и вообще сдал их в макулатуру, потому что мне сказал так сделать Яков, заявивший, что эти бесполезные бумажки — пылесборник. А мне нужно было только согласиться, что я и сделал, не имея желания и не видя смысла спорить. У Якова был большой айпад, по которому я и читал с листа, поэтому, наверное, острая необходимость в бумажных нотах исчезла. Конечно же, они у Якова и так остались, но он почти их не трогал. Молчание прервалось резким обращением ко мне. Прошёл холодок по коже, потому что я опасался затрагивать любые темы, помимо музыки. Нужно было обсудить вчерашнее, чтобы не было недопониманий, но не хотелось. Было приятно вспоминать этот момент секундной слабости и огромного желания коснуться его, только вот не совсем удачно я это провернул. — Немо, я хочу тебе предложить кое-что… — подходя ко мне со спины, сказал Яков, слегка дотрагиваясь до плеча. Он взял планшет. Я развернулся к нему лицом и посмотрел в глаза. Они, прикрытые веками, с интересом рассматривали что-то в планшете. Яков хмыкнул, а потом поставил его на пюпитр. — Конкурс. Три тура, в каждом по три произведения. Международный, популярный… Интересно, правда же? — Ты предлагаешь участвовать? — я с недоверием посмотрел на Якова, а потом на планшет с афишей конкурса. Вроде бы стало куда легче дышать, а на это мгновенье груз упал с плеч, поскольку он не вспоминал и, кажется, вёл себя совершенно обыденно, будто никакого до смеха абсурдного поцелуя не было. Ну, или (как я и надеялся) он просто не то, что не придал этому значения, а почти сразу же забыл о нём. Но что-то внутри всё равно зашевелилось. Конкурсы всегда пробуждали во мне невообразимые чувства героизма и приятного адреналина. Вот тут-то я могу показаться во всей своей красе! Выигрыш в этом конкурсе обеспечивает популярность, но, вспоминая про существования огромной конкуренции, а особенно про то, какие там зубры участвуют, можно потерять всю надежду хотя бы на какую-нибудь награду. Но если чисто теоретически подумать… Сколько же… Сколько даст незаменимого опыта этот важный шаг? А может, опыт и известность, как победителя и талантливого пианиста, — это даже не самое главное? Возможно, мне удастся влюбить Якова хотя бы в свою игру, восхитить его. Я тяжело вздохнул. Это требует непосильного труда, но, с другой стороны, как по-другому? Все добиваются успеха кровью и потом, и я буду. Даже если главная цель не выиграть, а доказать Якову, что он не зря старается для меня, показать, как я его люблю и уважаю. — Пф… Ну… Если с твоей точки зрения это будет нормально выглядеть, то я ничего плохого в этом не вижу. Я имею в виду, что… Смогу ли я? Позорить тебя не хочется, — запинаясь и грызя губы, я всё больше давал ему понять, что глубоко сомневаюсь в этом предложении. — Я даже не посмотрел бы в сторону этого конкурса, если бы знал, что ты не потянешь. Ты способен, так почему бы и нет? Пять лет назад в нём участвовал и я, так что и у тебя всё получится, — Яков пожал плечами и вернулся к брюкам. Я повернулся и посмотрел на него. — Ты меня переоцениваешь. — С чего бы это? Если тебе хватило храбрости и решительности вчера, чтобы поставить меня в ступор, то и на сцену выйти хватит, — подняв уголки губ кверху, поставил уже меня в ступор Яков, сложив руки на груди и проткнув меня взглядом, сравнимым только с острым ржавым гвоздём. В связи с тем, что я побледнел и стал схож с облаком, он, насмехаясь, слегка наклонил голову. Казалось, с меня вот-вот польётся холодный пот, потому что я не знал, что говорить от слова совсем. Я не мог понять, что он чувствует и как мне лучше реагировать, чтобы не вызвать нежелательную реакцию. Честно признаться, для меня в сию секунду никакая реакция не желанна. Я тяжело вздохнул и, неловко улыбнувшись, кивнул: — Да, извини. Я сам немного удивлён, — я взглянул на него, в надежде, что он что-то скажет, но Яков молчал. Я помялся, прикусил нижнюю губу, побегал взглядом от потолка до пола, оглядел всё, что было в этой комнате, а потом вернулся к лицу Якова, который с любопытством приподнял брови, не отводя взгляда. — Ну, правда, прости, если было неприятно, я не хотел. Точнее, хотел, но не думал, что это может принести тебе какие-то неудобства… Яков пожал плечами. — Просто я сначала подумал, что ты хочешь меня чем-нибудь пырнуть, так что поцелуй был даже хорошим исходом. Во всяком случае, это понравилось мне больше, чем если бы ты реально воткнул мне нож в живот, — говорил Яков совершенно обычные для себя вещи и обычным тоном, но меня это вполне оскорбило. Значит, он сначала мне заявляет, что я «уже» не чужой ему человек, да и вообще слабак слабаком, который нож в руках держать не умеет, а сейчас снова за своё! — Я бы этого не сделал, — обиженно поведя плечами, ответил я, чуть прикрыв глаза. — Кто ж знал, что у тебя просто пубертат, и это не часть злого плана. Но я еще не полностью уверен в этом. — Вообще-то, мне двадцать… — Во всяком случае, такое поведение может обуславливаться или отвлекающим манёвром для совершения более злостного поступка, или просто желанием привлечь к себе внимание. Ну, в крайнем случае, ты неровно ко мне дышишь. А сам как это объяснишь? — было неуютно, я поёжился и опустил голову. Допросы устраивает, будто мне пять. В угол еще пусть поставит двадцатилетнего лба, вот вообще крутяк будет! Я нахмурился и отвернулся, хотя и понял, что он имеет право строить догадки и узнавать о моих намерениях. И, будь я на его месте, сделал бы так же. — Сочти это за благодарность, — выдавил из себя я, резко кладя руки на клавиатуру и начиная громко долбить гамму до-мажор. Яков ничего не ответил, продолжая копошиться и пытаться сделать что-то со своим концертным костюмом. На это я не смотрел, начиная играть аккорды, арпеджио и прочую чепуху, ведь, будучи дома, не разыгрался. Я не вдумывался в свою игру, мысли были заняты другим. Брать такую ответственность, тратить не только свои силы и время на конкурс… Стоит ли? Яков уверен во мне, разочаровать его стало бы позором всей жизни. Если я раньше задумывался о том, что будет, если Яков опустит руки и прекратит пытаться вылепить из меня что-то толковое, то сейчас казалось, что настолько близок к этому я еще не был. Разговор всё еще не покидал меня, осадок оставался внутри. Как-то не хотелось сейчас принимать важные решения, которые всё-таки могут повлиять на мою репутацию и будущую жизнь в целом. Стоит принимать во внимание, что наши с Яковом отношения тоже изменятся, а я бы не сказал, что готов к этому. Ему будет тоже непросто. Выбирать программу — это огромный труд, даже больше с его стороны, чем с моей. Учитывая то, что мне просто находиться рядом с ним по некоторым удивительным причинам в кайф, а ему?.. Конечно, разумеется, я понимаю, что он взрослый человек и делает всё исходя лишь из своего желания или выгоды. Он не стал бы возиться со мной, будь это ему не в радость, но… Меня одолевают тяжкие сомнения по поводу этого. Нужно хорошо подумать. Отказываться нельзя, но и соглашаться наобум тоже. Я склоняюсь к третьему несуществующему варианту, заключающемуся в том, что время остановится, и я успею хорошенько всё обдумать в одиночестве и порядке хотя бы в голове (о своём жилье молчу). А если потом будет поздно, и я упущу такой дорогостоящий шанс? Это огромный грандиозный конкурс, который проходит каждые пять лет, а тут я, который раньше о таком даже не мечтал, могу участвовать! Но вот вопрос: стоит ли? Мечтал-то, мечтал, это ясно, но разумны ли эти мечты? Я доиграл все упражнения и замолк. Минуту или две я просто сидел и тупил в окно, разглядывая серое и какое-то опечаленное небо без единой тучки. Просто серая, еще более удивляющая и даже пугающая бездна, в которой было страшно утонуть. Комната погрузилась в тень, а на стекле показались маленькие дождевые капельки, которых становилось всё больше и которые с большой скоростью исчезали. На симпатичном деревянном тёмном комоде слева тикали часики, а также стояло несколько книг в ярких обложках. Интересно, они стоят для красоты, или Яков их читает? Достоевский, Чак Паланик, Булгаков… Занимательный выбор, однако. Потом в приоткрытом шкафчике я заметил пару сборников ноктюрнов и вальсов Шопена, романсы Рахманинова и, неожиданно, но прелюдии и фуги Баха. На стенке над пианино висел натюрморт в красивой резной рамке. На нём была изображена блестящая изящная флейта, сзади неё стояла ваза с сиренью, лепестки которой опадали на скатерть. Красивая композиция, я не видел таких раньше… Настолько погрузившись в детали, я совсем выпал из реальности, и резко заговоривший Яков меня испугал. Дёрнувшись и вытаращив глаза, я обернулся на самодовольного преподавателя, видимо подумавшего, что его внезапные появления сзади меня очень радуют. — Ну, что думаешь насчёт конкурса? Если участвовать, то нужно начать подбирать программу. Я где-то читал условия, но уже не особо помню, — Яков положил мне руку на плечо, искренне улыбнувшись. Я-то знал, что он всё это время испепелял меня взглядом и следил за каждым моим действием из-за спины… Ну и ладно, меня это никак не задевает, лишь бы ему было комфортно. Ну вот если ему сильно надо знать, чем я там занимаюсь, то… То что такого? Почему обязательно нужно обращать на это так много внимания? — Наверное, было бы классно там участвовать… Но немного страшно, вдруг наши старания не оправдаются, и всё будет еще хуже, чем могло? И что бы ты ни говорил, тебе тоже не хочется тратить время впустую на чужого человека, — я поджал губы, сочувственно нахмурив брови. Мне явно не верилось в его вчерашние слова, но на него это не произвело никакого впечатления, будто он даже не понял своеобразную отсылку. Яков закатил глаза, тяжело вздохнув. Неуверенность его бесит. Раньше и я таким был. Любовь заставляет становиться тем, кого презирал, и самое ужасное — ты ничего не можешь с этим сделать, потому что она сильнее всего. А может, во мне просто мало силы воли и желания победить её. — Я учусь всему вместе с тобой, и идём к успеху мы тоже вместе, иначе для чего я тебе нужен? — хороший вопрос, но я не отвечу на него вслух. — В случае неудачи я не повешу тебя на люстре, уж извини, у меня другие фетиши. Может, расстреляю, но это не точно… Я улыбнулся. Эти странные угрозы расправой вселили в меня какую-то уверенность и желание бороться, снова с кем-то конкурировать, испытывать этот особый азарт… Это большой шаг в моей жизни, и почему-то именно сейчас меня колбасит от того, насколько я сильно боюсь пойти по неправильному пути. (Я бы не сказал, что это первое событие такого характера в моей жизни, но, во всяком случае, раньше меня менее волновали последствия моих свершений.) Моей макушки коснулась чужая ладонь, судя по ощущениям, накручивавшая пряди на палец. После еще нескольких минут молчания я пригладил растрёпанные волосы рукой и аккуратно кивнул. — Хорошо, давай. Пожалуй, можно попробовать, — я прикрыл глаза и, всё-таки засомневавшись, наклонил голову. Хочется верить, что это правильный путь (и даже если чего-то правильного и неправильного в мире не существует, я надеюсь, что последствия будут приятными). О подробностях конкурса хотелось узнать, для этого я зашёл в интернет и начал вслух зачитывать условия и информацию о месте проведения. Оказалось, все перелёты и места проживания оплачивают организаторы, что не могло нас с Яковом не радовать, потому что, как он мне уже сказал, заплаченные моими родителями деньги начинают заканчиваться. Я так и не понял, шутка это или нет, но, впрочем, задумываться некогда. Каждый тур будет проходить в другой стране, что стало бы хорошим опытом. И пусть даже ничего не выйдет, можно было бы хорошо потренировать английский язык и посмотреть мир. Для меня, особо не выходившего из дома лет с семнадцати, это особенно интересно. Я сидел и никак не мог поверить, что это может стать реальностью. Так спонтанно и необычно, даже немного страшно думать об этом. Аж до абсурда доходит! Вчера этот глупый поцелуй, а сегодня, бац, и конкурс. Я проморгался, пытаясь осознать всю серьёзность, но в голове оставалось пусто. Может, мне потребуется время для того, чтобы это обдумать и прочувствовать. Яков, стоящий совсем рядом, вселял надежду и уверенность в лучшем. Он потрепал меня по макушке и, пододвинув к инструменту кресло, сел в него, вальяжно закинув ногу на ногу. Глотнул что-то из кружки, облизнул губы, а потом задумчиво посмотрел сквозь меня. Я был этому только рад, ведь мог лицезреть любые детали в его внешности и не стесняться того, что он вдруг может начать стебать меня из-за того, что я пялюсь. Я бы не выдержал, потому что уже получил долю насмешек из-за вчерашнего. Выстукивая пальцами какой-то ритм на своей коленке, Яков усиленно думал. — У тебя есть что-то, что ты бы хотел включить в свою программу? Мне в голову уже пришли некоторые идеи, но нужно тщательно их обдумать сегодня вечером, — Яков улыбнулся, как-то хитро поглядывая на меня. Я потёр потеющие ладони друг о друга, засматриваясь на него в ответ. Всё больше меня охватывало чувство, что у меня ничего не получится. А то получится, что выходит какой-нибудь там Бессонов или другой уникум на сцену, а тут я, позор нации и класса фортепиано, наравне с ними. Тяжело вздохнул, качнул головой. — Да, есть. Мне нравится прелюдия соль минор Рахманинова, — немного неуверенно начал я, на что получил вскинутую бровь и ошеломлённый вид. Я непонимающе уставился на Якова, а тот, дабы сделать из себя еще более шокированного человека, глотнул воды и оглядел меня с ног до головы. Чего это ему не нравится? Сам же сто процентов когда-нибудь играл, чего он гримасы мне строит? Я поёжился, неловко улыбнувшись. — А что такого? Чем тебе Рахманинов не угодил-то? — Я готов поспорить, что её будет играть каждый второй, Немо. Угодить тамошним жюри сложно, так что я советовал бы не рисковать и взять что-то посложнее. — Посложнее?! Яков, блять, ты на приколе? — удивлению моему не было предела, что я чуть было не вскочил с банкетки, но он схватил меня за запястье и резко усадил обратно. — Ой, Немо, не строй из себя неумёху, — он махнул на меня рукой, закатив глаза и усмехнувшись. — Я прелюдию эту в седьмом классе играл, тебе реально надо посложнее, обязательно же все твои потенциалы раскрыть нужно! Показать твои мощные руки... Непременно дам тебе что-нибудь с октавами! Что насчёт Кампанеллы? — Ты хочешь сказать, что популярнейшую пьесу не будут играть на самом, сука, самом сложном и известном конкурсе? Слушай, я, пожалуй, откажусь от такого удовольствия. Всегда найдётся кореец, который сыграет лучше и быстрее в восемьсот раз… Яков недовольно цыкнул. — Я огорчён, что тебя это останавливает. Всегда найдётся Немо, который неожиданно появится и нагнёт всех и вся, потому что его так научили. Короче, я могу дать тебе некоторое время на подумать… Десять минут, сойдёт? Я удивлённо округлил глаза, явно обеспокоенный таким маленьким количеством времени. Развёл руками и криво улыбнулся на такие странные условия. Любопытно, понимает ли он, что за десять минут я не успею подумать ровно ни о чём, или просто угорает? Согласен, смешно отыгрываться на своём наивном и глупом ученике, который не видит ничего дальше своего носа. Стоит признаться, что и в моей жизни были происшествия, когда я выступал в роли человека, который обидно шутит над глупыми и недалёкими ребятами, не понимающими, что я полностью навеселе и ровным счётом ничего серьёзного из моего рта вылететь не может. Теперь так шутят надо мной… — Дай мне хотя бы ночь поспать с этой мыслью… Яков, ты такой простой, чёрт тебя бы побрал! Неужели ты просто от скуки хочешь меня туда пропихнуть, и на самом деле для тебя это не важное событие? Если это так, то у нас явно разное представление об этом конкурсе… — слегка заикаясь и на мгновенье хмуря брови немного возмущённо говорил я. — Ну, в самом деле, тебе не кажется, что это странно? Попробуй поставить себя на моё место! Ты совершенно неопытный и неизвестный никому, должен будешь выучить огромную программу, объездить три страны, распробовать три разных рояля и попытаться вместе с этим занять хоть какое-то место и хотя бы дойти до третьего тура, а не вылететь сразу же! Это еще не учитывая, какая там сильная конкуренция… Яков, не понявший моего возмущения, отпрянул, в раздражении сжимая губы. Он громко выдохнул. Его пальцы нервно теребили халат, будто он в чём-то пытается разобраться. Яков явно поменялся в лице, глаза холодно и с некоторой строгостью изучали меня миллиметр за миллиметром, пытаясь вычитать что-то между строк. И, я не удивлён, но ему было сделать это куда легче, чем мне. Потому что Яков именно читает, а не пытается угадать моё настроение по внешним факторам. Молчание прерывалось громким дыханием, что не могло не напрягать и не вводить меня в какой-то тупой страх и тревогу. — Как бы странно это ни было, Немо, но я никак не могу поставить себя на твоё место, потому что я априори не ты. Я не могу представить себе то, что ты мне говоришь, — приподняв брови, медленно изъяснялся Яков. Он отвернул голову, пожимая плечами. — Хотя, ты прав, решиться на это мне гораздо легче, потому что для меня это особой важности не имеет. Точнее, я имею в виду, что для меня это не столь волнительно и страшно. Но это новый опыт для меня тоже! Прежде я никогда не имел учеников! То есть, не учил людей и не занимался подбором программы и всё-всё другое… Ладно, если ты просишь, я могу дать тебе время до завтра. Яков подпёр рукой щёку, скучающе мотнул ногой и случайно дотронулся ею до пианино. Молчание. Я покряхтел, чтобы его прервать и не чувствовать себя настолько виноватым или, еще хуже, обвинённым в чем-то, и даже если ничего, что этому бы способствовало не было, я всё равно чувствовал себя так. Я склонил голову, ощущая, как начинают пылать мои щёки, а руки начинают неистово потеть, впрочем, как обычно, ничего удивительного. Сказать «извини» было слишком сложно, да и я сомневаюсь, что он принял бы эти извинения всерьёз и не сказал бы что-то по типу: «За что ты извиняешься? Ты же ничего не сделал». И я никогда не узнаю, сарказм это или его и вправду не задело моё негодование. Или Якову просто плевать… Смотреть на его задумчивое лицо было сложно. Похоже, я действительно его озадачил. Как Яков уже и сказал, он не может поставить себя на моё место, я не могу его в этом винить, не могу! Да и совершенно глупо было бы это делать, с какой стороны ни посмотри. Яков на самом деле раньше не знал, что люди часто годами не могут решиться на какое-то действие? Пора поискать ответы на свои вопросы, покопаться в его поведении… «Не зависимость ли это?» — с учащенным сердцебиением и волнением подумал я, поскольку всю жизнь меня только и пугала возможность заработать себе какую бы то ни было зависимость. Будь это курение, алкоголь… Но зависеть от человека еще хуже! В норме ли вещей копаться не в самом в себе, а пытаться залезть в мысли другого человека? Звучит как-то неприятно и даже мерзко, потому что если бы кто-то попытался сделать то же самое со мной, я бы поколотил его топором по голове, ну или послал бы на три весёлых буквы. Я несколько раз моргнул и с трудом приподнял уголки губ, кивнув. — Ладно, спасибо, хорошо, извини, — едва ли слышно пробормотал я, тяжело вздыхая. Яков, видимо не понимая, как и что ему дальше делать, неподвижно смотрел в одну точку, автоматически мотая ногой. Потом он покачал головой и посмотрел уже на меня. Вдруг он улыбнулся и меня посетило райское чувство наслаждения, какое я всегда чувствовал, любуясь его милым прищуром и, самое главное, улыбкой. Меня вдруг передёрнуло, что я резко и особенно дергано опустил голову вниз и нахмурил брови, как будто меня схватил приступ мигрени, а не счастье от увиденного шедевра. Блядь, ну такими темпами я мало что успею решить и, что уж там, морально приготовиться к конкурсу. Как же всё это дурманящее дерьмо в голове бесит, мешает, как я буду жить дальше? Особенно мне, мягко говоря, станет грустно, если я вспомню о том, что всю жизнь я вывозил за счёт сосредоточенности и полной погружённости в своё ненавистное любимое дело.

***

Урок подошёл к концу. Всё прошло как обычно, но последние пятнадцать минут Яков душился, мерил, по всей видимости, новые туфли, любовался в зеркало и всё это время не упускал ни одного момента, чтобы поглядеть хотя бы краем глаза, чем я занят. И вскоре я встал из-за пианино, накинул сверху мятую кофту и хотел было уже попрощаться и выйти за дверь, как Яков вбежал в прихожую со словами: «Подожди меня, вместе выйдем». И я подождал, с невероятно тёплым чувством смотрел, как он с некоторой обеспокоенностью мечется по комнате и что-то ищет. Потом Яков несколько раз обошёл номер, проверяя, всё ли выключил из розеток, не оставил ли окна и шторы открытыми, спрятал ли все важные вещи в сейф. Я догадался об этом, потому что он бормотал себе под нос все пункты, которые должен выполнить, и только через минут десять таких обходов и тщательных проверок мы вышли за дверь. Закрыл он её ключ-картой и, схватив меня за рукав кофты, потащил вниз по лестнице. Яков бросил ключи администратору и выбежал из входных дверей на улицу. Шёл небольшой дождь, а перед нами стояли несколько людей с камерами и чёрными зонтами, рядом с ними блестящая чёрная тонированная машина, которую я до сих пор неосознанно ассоциирую с бандитами. Яков не обратил на людей никакого внимания, легко, будто пушинка, сбежал со ступенек и, широко открыв двери машины, хотел было запрыгнуть, но он обернулся на меня. В тот момент выглядел я вообще неважно. Я неловко жался и переминался с ноги на ногу, пытаясь уйти прочь с объективов камер. Честно говоря, я ожидал, что меня и не будут снимать, потому что приехали-то за Яковом, а не за его тенью, но операторы заулыбались и навели камеры на меня. С какого перепугу-то? Что за бред? Но даже капля дождя не успела приземлиться на мою макушку, как я уже оказался в новеньком холодном салоне автомобиля, совсем-совсем рядом с Яковом, смотрящимся в зеркало. Удивлённо вскинул брови, готовясь уже возмущаться и трясти Якова за плечи, требуя объяснений, но потом понял, что это абсолютно бесполезно и, смирившись, отвернулся к окну. Интересовало меня пока что только то, что я с утра не погладил кофту и теперь выгляжу явно проигрышней на фоне сияющего, словно звезда, Якова.