A tempo

Мы приехали в обитель искусства. Яков, закутавшись в свой лёгкий плащ, перешагивал через лужи, пытаясь побыстрее добраться до тепла. Дождь стучал по асфальту, сквозящий и неприятный ветер окутывал меня. Казалось бы, два шага до самой филармонии, но я замёрз сразу же, как только открыл дверь автомобиля. Я всё сильнее стеснялся своего аутфита, поскольку не планировал никаких светских мероприятий. Но я не злюсь, наоборот, даже рад, что сегодняшний дождливый день не будет скучным. Особенно приятно, что не придётся оставаться наедине с раздумьями о конкурсе. Взбежав по каменным ступенькам, я скользнул в закрывающуюся перед моим носом деревянную дверь. Над ней красовалась золотая надпись «Филармония». Снизу было написано, что это большой зал. Насколько я понял, она настолько огромная, что тут два зала. Но, впрочем, не такое уж и редкое явление. По обе стороны от дверей были размещены афиши, на которых большими красными буквами написано, что сегодня, двадцать первого марта в девять часов, состоится большой концерт фортепиано с оркестром. Задумчивое лицо Якова, подпиравшего рукой голову, его имя и фамилия снизу. Боюсь увидеть когда-нибудь своё лицо на подобном баннере. Зайдя в тёплое помещение, я перестал сжиматься и расправил плечи. Встретили нас радушно, удивившись моему присутствию и направивши в гримёрную. В воздухе стоял аромат женских духов и ноток дорогого, но совсем не бьющего в нос одеколона. Я быстро скользнул вслед за Яковом, вмиг оказавшись в тёплом большом классе. Коричневый полуконцертный рояльчик, пианино, несколько пюпитров в углу, белые стены… Вдоль одной из них висели зеркала с большими лампочками, подсвечивавшими все твои недочёты, стоит только посмотреть на себя. Перед зеркалами совершенно пустой чёрный стол со стоявшим перед ним небольшим стульчиком. Справа от стола была вешалка с чьим-то костюмом, мужскими лакированными блестящими туфлями и чёрным пиджаком с розочкой в нагрудном кармане. По оконному стеклу уже с большим напором стучали дождевые капли. Очень часто я замечал, что стоит только зайти в помещение — дождь переходит в ливень, а то и в град. И каждый раз закрадывается мысль, что мне очень повезло. — Ой фу-у-у-у, как душно! — с недовольством кривился Яков, подскакивая к окну и распахивая его настежь. Моросящий дождь пролетал и сквозь сетку, оставляя малюсенькие капельки на подоконнике. Яков, сев за фортепиано, принялся разыгрываться. Опустив глаза на клавиатуру и сосредоточенно сжав губы, он шпарил двенадцатый «Революционный» этюд Шопена. Я старался не шевелиться и даже громко не дышать, дабы не вырвать его из состояния, когда в мире существует одна лишь музыка, когда идёт разговор между самим композитором и исполнителем. Но вдруг музыка резко оборвалась, заставляя меня выйти из своего мира. — Немо, иди в зал. Послушаешь оттуда, познакомишься, может, с кем-нибудь… Иди-иди, я разыграюсь и ровно через сорок минут буду на сцене. Аплодируй громче всех! — Яков громко поднял скрипучий пюпитр и поставил на него ноты. Я, медленно поднявшись, пошел к двери, попутно кидая взгляды на уже не обращавшего ни на кого внимания Якова. Вышел в коридор и, мечтательно подняв голову, будто прогуливаясь, пошел в сторону большого зала. Атмосфера завораживает. В филармонию приходят строго по дресс-коду, и это выглядит потрясающе. Дамы в красивых вечерних платьях, мужчины в строгих смокингах, как из фильма! А я подросток, который по приколу сюда погреться забежал, ёлки-палки. Ну что уж поделать. — Ой, здравствуйте! — улыбнувшись, поздоровалась со мной какая-то женщина в зелёном платье по щиколотки и с шикарным декольте. Жемчужные бусы, блестящие золотые серьги… Нет, я не видел её раньше. Я поздоровался в ответ, слабо улыбнувшись. А что дальше-то делать? Руку ей целовать что ли? Но, к счастью, она посмотрела на меня ещё немного и пошла дальше, схватив под руку своего мужчину, надушенного модным «Лакостом». Я лишь посмотрел ей вслед, слыша, как стучат её каблучки о паркет, и как она что-то воодушевлённо рассказывает своему спутнику жизни. Я соскучился по Якову. Но это не сильнее моего уважения к нему, поэтому не буду больше смущать его своим присутствием. Частенько здоровающиеся со мной люди, взгляды и перешёптывания — всё это приводило меня в восторг и даже гордость. Она зажигала все огни моей души, заставляла трепетать и чувствовать себя счастливым, ведь я известен. Как-никак, это то, к чему я шёл. О чём мучительно мечтал, жаждал! Я изнывал от несправедливости, от того, что я и вправду заслуживал известности, но почему-то не получал её. И я даже рад, что этого не произошло раньше. Потому что я никогда бы не обрёл самые настоящие и тёплые чувства на земле. Никогда бы не познал самого мучительно-приятного чувства — влюблённости. И никакие деньги не заменят это. Я, безусловно, понимаю разницу между любовью и влюблённостью. Но я будто бы чувствую всё это вместе и сразу. И безграничную любовь, и мечтательную, прозрачную и лёгкую влюблённость. Концерт даже не начался, а я уже не хочу отсюда уходить, настолько хорошо здесь себя чувствую. Предвкушение хорошего времяпрепровождения, волнительное ожидание какого-то чуда, висевшие в воздухе, были мне близки. До моего плеча вдруг кто-то дотронулся, легко и практически невесомо, что я даже подумал, будто мне показалось. Но, обернувшись, я увидел нечто очень приятное. Белым облаком воцарился передо мной Элиас, в своём привычном виде: белый фрак, того же цвета брюки, туфли и даже трость, слегка забрызганная снизу грязью, что неудивительно при такой-то погоде. Неужели почувствовал, что это именно я? Хотя, не могу отрицать, что ему мог кто-то об этом сообщить. Я расплылся в улыбке. — Привет! — коснувшись пальцами его белой руки, радостно сказал я. — Вальтер, я знал, что ты придёшь! — уголки губ Элиаса дрогнули, на секунду приподнявшись. — А я вот даже предположить не мог, что тут будешь ты… Да и моё присутствие тоже случайность, я даже не знал, что будет концерт, честно говоря… — неловко продолжал я. — О-о-о, я никогда не пропускаю концертов Сальери, — он кивнул. Опять Сальери… Снова мне браться за разгадку? Что-то помнится мне, что в прошлый раз у меня не особо-то и получилось докопаться до истины у самого этого «Сальери». Но вопросов по поводу этого я задавать не стал, чувствую, разговор из-за этого может затянуться. — Сегодня погода прямо под стать концерту! Прокофьев сам атмосферу создает, — Элиас хихикнул. Блять, я даже не знал, что Яков будет исполнять! Стыд-то какой… Я бы и не сказал, что для меня это имеет значение. Я люблю всю музыку, а еще больше, когда её исполняют так же искусно и талантливо, как это делает Яков. Элиас мне рассказывал, как у него на концерте недавно порвалась струна и ударила его по пальцу, он даже показывал мне. И впрямь, на тонком изящном пальце был синяк, будто его прищемили. Держа его руку в своей, я долго её рассматривал и вспоминал Якова. Когда-то я держал его руку так же. Ощущал приятное тепло ладони… Как в самом добром сне. — Я иногда завидую Сальери! Он очень бережно относится к своим рукам, поэтому такого у него не бывает… Знаешь, он спит в перчатках на всякий случай. А еще была одна забавная ситуация: когда-то он заставил организаторов приклеить крышку к роялю, чтобы она вдруг не упала ему на руки. Его слишком уважают, чтобы не выполнять эти прихоти. Мне иногда кажется, что менеджер уже подустал, хе-хе. — Якова можно понять, — серьезным тоном сказал я. Мы уже подыскивали места (нас впустили без всяких проблем, чему я удивлён). Шестой ряд вполне сойдет, чтобы насладиться музыкой. Хотя тут уже без разницы, она наполняет всю филармонию от пола до потолка, мне просто хочется быть ближе к Якову. Элиас тоже не был против. — Да. Но я, к сожалению, понял это слишком поздно! — он глубоко вздохнул. — Когда мы еще дружили, к моему несчастью, я был слишком глуп… В общем, я попытался ему доказать, что это он ненормальный, а не другие желают ему несчастья. Потому что, повторяюсь, я был молод и меня оскорбляло, что мы вроде как друзья, но он относится ко мне как к… Врагу. Опасному, с его точки зрения, незнакомцу. Я считал, что так нельзя и совершил свою самую большую ошибку. Мне казалось, что он вообще мне не доверяет, но… Когда он по-настоящему перестал это делать — я ощутил разницу, — Элиас погрустнел и опустил голову. Даже в его тоне чувствовалось сожаление. — Какие у вас отношения сейчас? — Обычные. Как у коллег и всё, — Элиас от волнения перекладывал трость из одной руки в другую, делая это всё быстрее и быстрее. — Но я искренне желаю ему счастья, поэтому хожу на его концерты, чтобы поддержать! И он иногда приходит на мои. Но намного реже… Потому что у учителей мало свободного времени, — усмехнулся Элиас. Я мог бы расценить это как намёк на то, что я мешаю их встречам, но я даже думать о таком не хотел. — А-а-а, ясно… Наступило молчание. Я оглядел шикарный зал. Он состоял из двух этажей, где второй этаж — что-то вроде лож. На сцене во главе всего стоял блестящий рояль. Сзади уже стояли стулья, пюпитры и инструменты оркестрантов. Чуть сзади рояля помещался еще один пюпитр, дирижёрский, видимо. Чувствую, приближается что-то грандиозное. Жду не дождусь, когда музыка охватит меня целиком. Сзади всего оркестра красовались длинные, величественные трубы большого и торжественного органа. Но сегодня его не будут приводить в действие. А я бы пришёл как-нибудь послушать, поскольку акустика тут, по словам других людей, просто изумительная. Всё это здание держат огромные мраморные колонны, которых не сосчитать. Это всё настолько грандиозно, что моих слов на это не хватит. А самое-то главное - потолок! Шесть огромных величавых хрустальных люстр смотрели на нас сверху вниз. Под такими махинами постоянно кажется, что они сейчас обрушатся и точно не оставят никого в живых. Они переливались, сверкали и блестели, словно в них заточили солнечные лучи. Красоты добавляли светильники в виде свечей на этой же люстре. А ведь раньше такие и впрямь существовали. И не с искусственными свечами, а настоящими. Я бы не рискнул под такой ходить. Капля раскалённого воска в лицо прилетит, мало не покажется… Я заворожённо разглядывал всё вокруг и чувствовал себя принцем во дворце. Как бы смешно это не звучало, но ощущения именно такие. Элиас сидел, молча глядя в пол. Точнее, в пустоту. Жаль, что он не может увидеть эту красоту! Здесь же так хорошо… Выходит, Элиас — один из тех людей, к которым Яков потерял доверие. И таким чуть не стал я. Только вот я бы это не пережил, не смог. Поэтому ступаю по тонкому льду, но осторожно. Плохое сравнение, потому что тонкий лёд обязательно обрушится, если, конечно, не повезет. Рядом со мной сел молодой парень лет девятнадцати, держащий в руках маленькую книжечку с именами участников какого-то конкурса за девятнадцатый год. Наверное, это тот самый, о котором мне говорил Яков. Слегка подглядывая в эту книжку, я видел едва ли знакомые имена или даже лица, а в разделе «профи», так вообще увидел Якова. Заслуженный артист, лауреат всевозможных больших международных конкурсов по типу этого. Именно здесь он получил «Гран-при». Жаль, программу не смогу узнать, а спрашивать неловко. Можно будет глянуть в интернете чуть позже. Надеюсь, когда-то там буду и я. Дальше я и вовсе случайно подслушал его разговор с преподавательницей. Говорили они о том, что будут подавать заявку на этот же конкурс, какие произведения у них уже готовы и всё тому подобное. Мне стало даже как-то завидно. Я почувствовал, будто это мой соперник, и что мне обязательно надо участвовать. Ощутить этот кайф, как сжимается сердце, как трясутся и потеющие ладони. Но всё это прекращается, как только я сажусь за инструмент. Дальше только умиротворение… Будто эйфория… Я качнул головой. В какие-то дебри снова залез. Из динамиков послышался голос, оповещающий, чтобы все посетители концерта выключили мобильные телефоны. Шуметь и громко совершать какие-то действия во время музыки тоже запрещено. Но обычно люди не слушаются, и Прокофьеву уже подпевает чужой рингтон. Прошло пятнадцать минут. Элиас с нетерпением поёжился, сменив позу. На сцену постепенно потягивались оркестранты. Прошло еще десять минут. Я даже заскучал, опустив голову, складывая руки на груди. Резко разбудивший меня раскат аплодисментов заставил подпрыгнуть. Рядом со мной послышался смешок. Я резко поднял голову на сцену и, наконец, увидел того, кого я так мучительно ждал. Пробираясь через стулья оркестрантов, он, гордо подняв голову, шагал на сцену под волны рукоплесканий. На лице сосредоточенность, даже тени улыбки не было. При его появлении весь оркестр поднялся. Сзади вышагивал грузный, плотный мужчина в очках. Полная противоположность Якова! Он, зажав между вторым и третьим пальцем свою дирижёрскую палочку, тоже хлопал, смотря в белобрысый затылок Якова. Улыбка на его лице была доброй и искренней, ведь видеть на сцене рядом с собой гения — гордость, тем более, играть с ним концерт. Яков с таким же постным лицом пожал руку первой скрипке — кудрявому парню, широко улыбающемуся и кланяющемуся Якову. Позже, скрипачу пожал руку и дирижёр. Яков встал в центр сцены, окидывая сухим взглядом зал и делая поклон. И только сейчас я очнулся и тоже начал хлопать, присоединяясь к остальным зрителям. Заворожённо глядя на него, я не мог поверить, что чудо — не какое-то нереальное волшебство, а то, что сейчас садится за рояль, деловито потирая ладони. Дирижёр и пианист слабо кивнули друг другу. Первый взмахнул палочкой, оркестранты взяли инструменты в руки и по команде начали. Их вступление продолжалось недолго, через секунд десять, Яков положил левую руку на клавиатуру и начал. Сейчас я точно понял, что это будет второй фортепианный концерт Прокофьева. Звуки фортепиано в пару с духовыми и некоторыми струнными плавно, крайне аккуратно коснулись моих ушей. Легкая, но немного странная мелодия имела свою строгость и величие, постепенно завлекая. Никто больше не хотел тишины. Только бы музыка длилась вечно. Главная тема перешла, как я понял, в побочную. Танцевальную, острую и дразнящую. Почему-то я представлял требовательную, избалованную и капризную принцессу. Острые, режущие стаккато только поддавали размышлений и заставляли даже слегка улыбаться. Яков, рассказывающий о напыщенной церемонности и манерности, сам был таким. То головой качнёт, руку приподнимет, демонстрируя тонкие запястья. И всё-таки он был туда погружён более чем с головой. Не только телом он находился там, но и душой. В этих прекрасных и гармоничных звуках, которых раньше даже не слышал, я сейчас ясно улавливал Прокофьевский манер. Фортепианное соло, вернувшееся к прежнему величию первой темы, завлекало, утаскивало глубоко-глубоко, как шторм. И приносило оно нескончаемое удовольствие. Это просто надо слушать, никаких слов не хватит… Кульминация. Тутти грянул, я вздрогнул. И не существовало сейчас ничего, кроме этого. Яков выполнял пассажи с невероятной точностью. Мне казалось, что там не было ни одной фальшивой ноты. Он охотно демонстрировал свои умения, хвастался природной беглостью пальцев, за которыми нельзя было уследить, они путешествовали по клавиатуре с неподвластной скоростью, но вскоре затихли. Пауза. Первая часть концерта окончена. Яков, не отрывая рук от клавиатуры, поднял голову и кивнул уже вспотевшему дирижёру. Началась вторая часть. Она по канонам медленная, лиричная, раскрывающая все детали в медленном и задумчивом темпе. Прокофьев же решил по-другому! Ошеломляющее, выводящее из дрёмы (если кто-то задремал) скерцо. Яков улыбался. Именно так. Он был явно доволен тем, что он делает. Возможно, горд собою. Быстрота несущегося безостановочно скерцо его только забавляла, он игрался, шутил с этим. Но вторая часть закончилась, не успел я и глазом моргнуть. Третья началась с долгого маршевого вступления оркестра. Яков, сосредоточенно-нахмуренный даже не думал отрывать взгляд от клавиш. Он протянул руку за платочком, вытер руки и лоб, а потом смотрел на дирижёра, грациозно взмахивавшего палочкой. Стоило только Якову вступить, как я приоткрыл рот от того, как же хорошо Прокофьев меняет тему! Только недавно был веселый скоро идущий поток мелодии, а сейчас фантастично-мрачная картина. Каждый акцент сопровождался кивком, сильными эмоциями, бушующими внутри. Во время третьей части я почему-то представлял могущественную королеву или короля, шагающего по своему готическому замку, поглядывая на всех свысока. Атмосферы величественности и торжественности поддавали контрабасы. А может, это даже не горделивая королевская знать, а вовсе антагонист, планирующий злую и ужасную месть! Но одно другому не мешает! Будто и вправду охваченный сумасшествием и властью злодей творит хаос… Я слушал, с замиранием сердца воплощая придуманную мною историю в фантазиях. Может, она и не совпадает с той, которую замышлял композитор или даже исполнитель… Но музыка напрямую играет с воображением, поэтому я вправе придумывать что угодно и представлять любые образы, возникшие у меня вдруг в голове. Дальше Прокофьев на немного даёт нам насладиться колыбельной, спокойной и убаюкивающей… Но потом на престол снова взошло безрассудство (так я интерпретирую мною услышанное). Эмоциональные качели взмывали ввысь. Снова блестяще выигранные пассажи, словно жемчужинки, рассыпавшиеся на пол. И снова спокойствие. А потом тутти, заставляющее не то что вздрогнуть, а даже подпрыгнуть. Затем конец. Концерт завершился величественно, торжественно и на высоких тонах. Всё. Шквал аплодисментов обрушился на Якова, вставшего и, даже не кланяясь, идущего пожимать руку дирижёру. Они оба улыбались. Нечасто я мог увидеть такого Якова, но я таким его и полюбил. Влюблённым в свою работу. Надеюсь, он чувствует себя так, будто это не явь, а самый добрый сон… Бесконечные овации, крики «браво». И я хлопал громче всех, стоя. Этот концерт дал мне убедиться в его гениальности пуще прежнего. Убедиться в том, что он и впрямь другой. Дальше Яков, под те же непрекращающиеся волны оваций, пошёл жать руку первому скрипачу, явно подуставшему, но не менее довольному эмоциональным концертом, сыгранным ими всеми на ура. Весь оркестр встал на поклон, вперед вышел дирижёр, и они вместе сделали три поклона по пояс. Вскоре Яков быстрым шагом и широкой улыбкой на лице удалился со сцены. Вслед за ним и дирижёр. Но его не отпускали, публика выпрашивала еще и еще, требовала желаемого. Требовала его. Неповторимого, кого никто из великих не заменит и не скопирует. Я тоже хотел послушать еще, воображение жаждало новой пищи для размышлений, но я понимал: Яков изрядно устал. Он больше не выйдет на сцену, насколько бы прихотливой не была публика. Я сорвался с места, уже забыв и про Элиаса, сидевшего рядом, и, в общем, про всё-всё-всё. Я прямо как тогда, в первый день нашего знакомства, бросился искать его в коридорах. И нашёл. Он весь красный, вспотевший и приятно уставший, стоял в коридоре, глубоко выдыхая. При виде меня он расплылся в туманной улыбке. — Боже, Яков! Ты не представляешь, насколько это было… Прекрасно… — на одном дыхании выговаривал я, хватая его за горячие руки. Так хотелось их расцеловать, но я не стал этого делать. Это лишнее. — Да, спасибо, Немо, — смотря мне в глаза, говорил Яков. Но потом взгляд вернулся к обыденно-холодному, а уголки губ опустились. Выражение лица приняло свое естественное положение. Яков высвободил руки из хватки моих, убрал их за спину и, еще раз посмотрев на меня, собрался уходить в гримёрную. — Яков, позволишь? — тихо спросил я, делая шаг навстречу и раскрывая руки для объятий. Без спроса я физически не мог. Раньше наглости во мне было намного больше, чем сейчас. Стоит ли говорить, что я просто боялся прикасаться к нему, как к фарфоровому? — Не позволю. Жди в вестибюле, водитель тебя до дома подбросит, — холодно отрезал Яков и, поправив манжеты на рукавах, скрылся за углом. А я остался смотреть ему вслед, растерянный и даже обеспокоенный. Но не тем, что мне не удалось удовлетворить свою потребность в тактильности, а тем, что у него могло что-то случиться. Буду надеяться, что Яков просто устал. Он и так отдал публике слишком много… А может, он просто побоялся того, что кто-то заметит… Разумеется, репутация и слава ему важнее. Очевидно. И почему мне так не по себе?