A tempo

Как Яков и приказал, я пошел ждать его в вестибюль. С тяжёлым чувством на сердце я преодолевал ступеньку за ступенькой, метр за метром. Нет, я не был в печали или даже в злости, я был в непонимании. Но, конечно, лучше спросить Якова напрямую, чем расстраиваться из-за своих же догадок. Я сел на диванчик, чуть не плача от беспорядочных мыслей, которые раздражали настолько, что мне хотелось просто разрыдаться от злости. Глупый, какой же я глупый! Я ненавижу это! Я так паршиво себя чувствую из-за этих раздумий. Неужели меня, чудовищного в прошлом циника, так сильно унижает то, что я человеку не настолько важен, что наше с ним времяпрепровождение он может перечеркнуть так легко ради карьеры? Нет-нет-нет, вот я снова всё преувеличиваю! Накручивать себя нехорошо, да и приписывать действиям других людей свой смысл тоже. Вот если сам расскажет, я смогу делать выводы, а не расстраиваться из-за таких незначительностей. Ничего удивительного в том, что он с опаской отнесся к лишним прикосновениям на публике. Это совершенно нормально, нормально, нормально! И кто я вообще такой, чтобы вообще на этот счёт размышлять и, еще ужаснее, обижаться? «Вот именно, что никто», — выругался я себе под нос, хмурясь и вглядываясь в пол. Но я склонен всё гиперболизировать. И я это ненавижу. Мне обязательно нужно с ним поговорить, просто ну о-о-очень сильно. Как-то всё невпопад, начиная от моего появления здесь, заканчивая чувствами, которые сейчас просто не в тему. Чувствами, беззаконными до неприличия. Чувствами, за которые я бы дал себе пощёчину прямо сейчас. Как жить с ними дальше, что делать, какой точки зрения придерживаться и что говорить Якову? Ведь когда-нибудь он задаст противный и неприятный вопрос: «Что это всё значит?» А что я отвечу? Надо признаться, а не намекать и раздражать своими неоднозначными действиями, а когда схватят за ухо и заставят ответить за всё это, отговариваться. Я как подросток, честное слово! И это неправильно. Да, в один день я всё ему расскажу... Хотя, что там, он уже сам знает, ей-Богу. Яков давно догадался, просто он в замешательстве, он не знает, что вообще думать! Вот настолько я мешаю ему жить. Поэтому мне нужно дать однозначный ответ на все, что его мучает или интересует. Как бы я его ни любил и ни хотел поскорее избавить от этих всех непониманий, я не тот человек, который сможет сделать это быстро и уверенно. Заложенной во мне с рождения смелости не хватит, мне нужно её набраться, чтобы сказать эти заветные три слова. Но я ни на что не надеюсь. Никакого ответа я от него не жду, я готов к любому результату, разумеется… Так же, как и на конкурсах. Но только волнение и страх теперь увеличились раз в сто! Рядом со мной кто-то сел. Краем глаза я заметил Элиаса и в ту же секунду резко повернулся к нему. Натянуто улыбаясь, я хлопал глазами, не понимая, что я забыл сделать. Я точно о чём-то запамятовал… Бегая глазами по лицу Элиаса и пытаясь найти под чёлкой невидящие глаза, я вдруг понял: я оставил его одного в зале, молча сорвавшись с места. Да я не только милосердный человек, но еще и друг, который никогда не бросит! Вытирая лицо руками, я громко и тяжело вздохнул, позже зарываясь пальцами в волосы. Холодная рука вдруг коснулась моего запястья, из-за чего мне всё-таки пришлось заговорить, как бы я не оттягивал этот момент. — Боже, извини… — сглотнул я, успокаивая себя тем, что на лице не придётся изображать заинтересованность в этом разговоре. — Я хотел тебя предупредить, что убегаю, но совсем забыл… — м-да, придумывание на ходу — иногда единственный способ не ставить себя в неловкое положение и излагать неприятную правду. Да ведь я и не думал ни о нём самом, ни о предупреждении, но говорить слишком стыдно. Элиас расплылся в улыбке, кивая. — Я понимаю, чтó ты… Концерт прелестный. Ты Якова побежал поздравлять, да? — немного приуныв, Элиас положил руки на колени, теребя штанину. Сейчас я как будто разговариваю с кем-то во сне, особо не понимая ни значения слов, ни вообще ничего. Всё течёт мимо меня. Вдруг я услышал приближающиеся неторопливые шаги, которые почти могут заставить меня повернуть голову. Тот, кого рисует мой мозг, совсем близко и… Шаги стихают, а до меня доносится лишь отголосок его парфюма. Я глубоко вдохнул. Элиас напружинился, выпрямился и поднялся с кресла, чуть наклоняясь вперед. Молчание. Я повернулся. Яков застыл на месте, смотря на наручные часы, а потом перевёл холодный взгляд на нас. — Сальери? — Элиас откашлялся. — Здравствуй. Прокофьев в твоём исполнении — нечто… Спасибо тебе, — протягивая руку для рукопожатия, сказал Элиас, сделав неловкий шажок вперёд. Я тоже встал, отряхивая кофту от несуществующей пыли. Стало тошно. И чем дольше я смотрел на себя, тем быстрее и с большей силой подступала рвота. Начиная от моего отвратительного физического обличия, заканчивая моими мерзотными чувствами. Элиас тем временем тыкал рукой в воздух, пытаясь найти Якова, который, вроде как стоит прямо тут, где-то рядом, однако нащупать его не удаётся. Я стоял сзади и видел, как Яков постоянно отходит в сторону, стоит скрипачу только повернуться к нему. Он язвительно ухмылялся с этой картины. Качнув головой в сторону входных дверей, он дал мне понять, чтобы я шел с ним. Элиас непонимающе поворачивал голову то туда, то сюда. А Яков тихо посмеивался. Стало жаль Элиаса, а вот мотивов Якова так издеваться я не совсем понимал. Ради забавы ли? Его злая улыбка меня даже рассердила. Я сжал губы и сделал несколько решительных шагов навстречу к объекту его насмешек. Обхватив худенькую ладонь в своих двух, я заставил Элиаса обратить на это внимание, резко повернувшись и свободной рукой схватив за плечо. Я подался чуть вперёд и прошептал Элиасу на ухо: — Прости, Яков сегодня, похоже, не в настроении… Скорее всего, это из-за меня. Я разберусь, не волнуйся… Мы пойдём, — Я махнул рукой в сторону выхода. Элиас чуть приподнялся и уже хотел было прошептать что-то, как меня грубо схватили за локоть и потащили прочь. Это нетерпение и желание поскорее уехать домой я узнал. Но так пренебрежительно относиться к Элиасу я не позволю. Я зло одёрнул руку, скривившись и кинув недовольный взгляд на Якова, который тут же прижал руки к себе, чуть отпрянув. — А мы можем обменяться номерами телефона? — послышался негромкий голос возле моего уха. Я молча кивнул, вынимая гаджет из кармана. Пока я напряжённо стучал пальцами по экрану, в воздухе повисло неловкое молчание, давившее на меня со всех сторон. Я чувствовал тяжёлое дыхание сзади, я знал, что сейчас он стоит, сложив руки на груди, прожигая дыру в моей спине. Стало душно. Я сохранил номер и, натянуто улыбнувшись, похлопал Элиаса по спине. Хотелось спать, глаза закрывались сами по себе, я часто моргал, стараясь не заснуть прямо на ходу. Казалось бы, сегодня, особенно сейчас, я был слишком возбуждён и энергичен, потому как впечатлился концертом… А в этот момент отнялись все силы, заставляя меня стонать и кряхтеть от усталости. Тихое прощанье и вот, я уже плетусь к выходу, шоркая подошвой о паркет. Мы выходим. Мартовский вечерний воздух коснулся моих щёк. Я съёжился, и сон как рукой сняло. Мы остановились на лестнице, возле фонарей и цветастых афиш с больно знакомой физиономией. Я выдохнул пар и круто повернулся к Якову, заметно дёрнувшемуся. Сделав небольшой шажок назад, он настороженно сощурился, но потом вроде как опустил напряжённые плечи. Его чёрный плащ постоянно сдувало ветром, краешек фрака утягивался за ним. Но плотно застёгнутые пуговицы не дали пуститься в бесконечный полёт. Я сжал губы. При свете фонарей была заметна каждая пылинка, видно, как моросит дождь. Я лицезрел каждую крапинку на лице Якова. Каждую чёрточку на сухих потрескавшихся губах… Опустив голову, я прикрыл глаза и выдохнул пар, думая, что сказать. Мои щёки вмиг порозовели. И нос красный, наверное… — Ты доволен концертом? — тихо спросил я, носочком кроссовка вырисовывая что-то на ступеньке. Сквозящий ветер задувал в уши и под кофту, как будто кто-то ледяными руками хватает за рёбра, трогает спину и живот. Или когда друзья закидывают снега за шиворот, после чего вся одежда потом мокрая. И это неприятное холодное жжение потом сопровождает тебя всю прогулку. Яков какое-то время молчал, а потом, хмыкнув, ответил: — Да. Ты пришел — это хорошо, — я поднял голову. Яков нетерпеливо оглядывался по сторонам и переминался с ноги на ногу, кусая нижнюю губу и бегая недовольным взглядом по всей улице. Потом он то и дело заглядывался на наручные часы. В вестибюле уже собралась та толпа из зрительного зала. Я тоже поднапрягся, спустившись на одну ступеньку вниз. Через окно я увидел Элиаса и вдруг вспомнил про неудавшееся рукопожатие и странную выходку Якова. — А Элиас? Он тоже приходил тебя поддержать… — мысленно я хотел задать вопрос о том, почему же он с ним так поступил. Криминала, конечно, не было, но такой вопрос всё равно возникал, как бы ни странно. Скорее всего, его вообще не стоило задавать, но я стараюсь не думать об этом. Раздражает моя неуверенность, так что я не буду заставлять себя волноваться раньше времени. — Ну что ты заладил? Ну да, пришёл и пришёл, очень приятно, спасибо, — возмутился Яков. Раздражённо складывая руки на груди, он вздёрнул подбородок. — Но сейчас разговор был про тебя. Да и вообще, зачем вы обменялись номерами? Он что-то говорил про меня? Знаешь ли, необязательно вынюхивать информацию обо мне у чужих людей, — Яков скривился, выплюнув последнее слово с презрением. Ноги подкосились, меня начало трясти. Я сглотнул, стараясь сохранить в себе хоть чуточку уверенности. — Ты можешь задать вопрос прямо. Или ты боишься? Я опешил, опустив уголки губ вниз от удивления. Перед глазами пронеслась вся жизнь, я сложил руки на груди, хмуря брови. Какого-то уж слишком плохого он обо мне мнения, особенно для уже не чужих людей! И мне сейчас даже не хочется думать о своих грёбаных странных словах и поступках хотя бы потому, что от него нечто подобное тоже было! Или он притворялся, был не в себе, или алкоголь в голову ударил? — Да, Элиас говорил, что раньше вы были друзьями. Как думаешь, это достаточно ценная информация? Да и с чего ты вообще взял, что я что-то вынюхиваю? — я бы продолжил свой словесный поток недовольств, но дверь отворилась и из вестибюля пошли зрители, уже получившие из гардероба свою верхнюю одежду. Но мне не было уже дела ни до красивых, словно ангелы, девушек в воздушных платьях и пальто, ни до их взглядов на меня. Яков развернулся и, быстро сбежав с лестницы, лёгким шагом пошёл по мокрому тротуару. Вслед за ним потянулся и я, догоняя и заглядывая ему в лицо в ожидании ответа. Яков скривил бледные губы и, кинув на меня мимолётный взгляд, громко выдохнул. — Мне так кажется, потому что ты чересчур мною интересуешься. Знаешь ли, поцелуи, любые, пусть даже в щеку, просто так не разбрасывают. Ты или… — Яков сморщил нос. — Ты или забыл, что я твой препод, или… — он, подняв руку вверх для дальнейших обвинений, застыл. Глаза забегали, Яков впал в ступор, не зная, что говорить дальше. Ну, или не зная, говорить ли дальше вообще. С его губ, я чувствовал, уже готовились слететь какие-нибудь еще интересные факты обо мне, которые могли бы послужить для составления досье, или грязные догадки, которые мерзко даже произносить, я не знаю, не знаю, что у него в голове! — Ладно! — снова донёсся до меня его голос, уже заставлявший вздрагивать и поднимать взгляд вверх. — Поговорим завтра. Ладно? Сейчас я устал, нервничаю и… Забудь. Мне просто непривычно. Я промолчал. *** Ночью мне не спалось. Рука так и тянулась ему написать. Мне было бы спокойней с мыслью, что он уже спит, и я лишь разбужу его, ну или, в лучшем случае, Яков просто это не увидит. Но перед моими глазами всё мелькала горящая надпись «online», что вселяла в меня нервозность. Я безнадёжно листал бессмысленные чаты, в надежде, что будет хоть одно уведомление. Но никто не писал мне с позавчерашнего дня. Мой профиль обходили стороной даже надоедливые сволочи, всё просившие меня подписаться на их каналы или вступить в их чаты. А такие доставали меня нередко. А сейчас я был бы совсем не прочь вступить с кем-то в словесную перепалку и выпустить свою ярость. А зол я был даже не на Якова и не на себя, а просто на всё: на глупое стечение обстоятельств, погоду и что-нибудь еще более не имеющее отношения к нашей ссоре. Если это можно так назвать. Наверное, в своей жизни я делаю не так абсолютно всё. Не спалось. Не было аппетита, хотя я ел последний раз перед занятием — часа в четыре дня. Инструмент отталкивал, от телевизора тошнило. Смотреть в потолок скучно, да и мысли лезут всякие, которые я не хотел бы, чтобы существовали вообще. Я ворочался в ненавистной и жаркой постели под голос ведущей. Где-то обвалился потолок, кого-то убили ударом стеклянной бутылки об голову… Мир сходит с ума, это давно всем известно. Я никогда не считал себя его частью, но сейчас начал сходить с ума и я. Откинул одеяло, ощутил ступнями холодный пол. В глазах потемнело, в этот момент я сделал неуверенный шаг в пустоту. Когда начало проясняться, я пошёл на балкон. Колени задрожали от резкого холода после теплой и душной комнаты. Я положил телефон экраном вниз на столик, а сам опёрся локтями о заледеневшие перила, смотря на торопящиеся машины, идущих на ночную смену людей… Кто-то сейчас точно так же, как и я, смотрит на темное небо, усыпанное миллиардами звёзд и на большую жёлтую, словно золотую, луну. Бззззз. Противная вибрация. Я не обратил на неё никакого внимания, лишь прикрывая глаза и почти убаюкиваясь под позывами ветра. Я уже не чувствовал рук, но так лучше. Всё погружается в сон: мир, я, город… Волосы на макушке лохматил ветерок. Как будто бы хочется быстрее забраться под одеяло с головой, укутаться, согреться, но спокойствия в холоде больше. Существует только острый и шипастый сквозняк, больше ничего. Ни дурных мыслей, ни… Снова этот отвратительный звук. Я оторвал локти от перил и лениво протянул руку к телефону. Экран ослепил меня своей яркостью и именно поэтому в самом начале я лишь щурился и пытался поскорее прекратить эту пытку для глаз. Перед глазами встало слово «Мамочка», я проморгался, пытаясь сообразить, точно ли это она. Но да, в такой поздний час мне звонила именно мама. Сердце кольнуло, я испуганно положил телефон обратно на стол, нависая над ним. По ту сторону экрана сидит женщина, судорожно прижимая к себе телефон, в надежде на мой ответ. И ведь она знает наперёд, что трубку никто не возьмёт, потому что сын её недостоин. Ему просто стыдно отвечать, ведь он и впрямь глупец. По его мнению, если не отвечал долгое время, то лучше уж не отвечать никогда… Да, он и вправду глупый. — Ало? — одним рывком принимая звонок, я приложил телефон к уху, сжимая его мокрыми трясущимися руками. Молчание. Шорох, скрип, скрежет, а потом прерывистая речь, которую я не слышал слишком долго, до ужаса долго, что аж противно. Я сглотнул и вдруг почувствовал, как сильно задубели мои руки, и затекло замерзшее тело, только что вылезшее из тепла наружу. Но я не стану заходить обратно. Холод отрезвляет. Ноги подкосились, и я присел на мокрый, покрытый каплями до сих пор моросящего дождя, стул. Глаза концентрировались то на луне, то звездах, то просто на бесконечном просторе неба… Я не верил в существование всего этого, не верил, что я здесь. Казалось, что я до сих пор дома, с родными людьми… И странно, что я живу свою лучшую жизнь благодаря тем, кто сейчас за тысячи километров отсюда. Они знать не знают как я, что я, ел ли сегодня и как прошёл мой день. В общем, точно так же, как и я не знаю, что с ними. Они невечные, и я под действием влюблённости и каких-то странных событий, постоянных размышлений и занятий совсем про это забыл. — Что-то ты мне совсем не звонишь… — грустно вздохнув, сказала мама, после чего моё сердце окончательно защемило. — Мама! Я занят, я был очень занят, слишком… — щекой прижимаясь к холодному экрану телефона, говорил я. Вдруг я улыбнулся, выдыхая прямо в динамик. — Ты видела меня уже где-нибудь? А меня снимали, уже не помню кто и где, это даже неважно… Ты видела? — Ви-и-идели, и мы горды тобой, Вальтер. Только знаешь… — дыхание стихло. Я напрягся, впиваясь подушечками пальцев в корпус телефона. — Что? — Я не могу поверить. — Ну что ты, мама… — Нет, подожди, дай я договорю. Это случилось так резко, появился этот твой Яков, и через два дня ты уже разъезжаешь с концертами, и мне до сих пор всё не верится! Я даже опомниться не успела, как тебя нет… Нет-нет, я очень рада! Ты наша гордость. И… Отец точно знал, что эти деньги пойдут на пользу, и он тобой доволен. Ты прости, что так поздно, я разбудила тебя? — Нет. Я не спал, я уже долго уснуть не могу, — дрожащим голосом усмехался я, сглатывая. — А-а-а… Ой, знаешь еще что? — волнуясь, продолжала мать. — Что? — Ты уже взрослый человек, я понимала это, поэтому лишний раз не стала вмешиваться, но… Но Яков хороший человек? Я даже не понимала, к кому я тебя отправила! — Да, мам, он чудесный, — грустно улыбался я. — Я буду участвовать в очень престижном конкурсе, э-э-э… Он тоже выступал, пять лет назад, гран-при, представь? И самое главное… — тут встал ком в горле, мешая мне говорить. Стало тяжело даже подумать о дальнейших словах, будто это ложь. Лгать не так сложно, нет… Будто это что-то еще хуже. — А? — Он… Ну… Верит в меня, это главное. — На камере он кажется таким… Ну как бы сказать… — Я знаю! Со мной он другой. Он как преподаватель совсем другой, — ветер задувал мне в уши. Я не чувствовал уже ничего. — Вальтер? Я хочу с ним поговорить. Очень, пожалуйста, мне нужно с ним поговорить… — после этих слов настало молчание. У меня заболел живот, заставляя зажмуриться и со скрипом в задубеневших коленях направиться в сторону выхода с балкона. Я прислонился лбом к стеклянной двери, наблюдая, как постепенно запотевает стекло. Я думал. Долго, уже почти минуту, под шорохи и скрипы с другого конца провода. Я прикусил нижнюю губу, замерзшим пальцем рисуя цветочек на запотевшей поверхности. Внутри скопились вообще все чувства и эмоции, бьющие тревогу, поэтому делать какие-то выводы и принимать решения было невыносимо. Выдавить из себя хоть слово было тяжело, выходило только открывать рот и тяжело вздыхать, чуть прикрывая веки. — Н-нет, не надо ему звонить. Поверь мне, мама. Если будет возможность и подвернется случай, вы обязательно поговорите, я обещаю… Но пока просто верь. Он прекрасный человек, я его очень… Очень уважаю. Он хороший, просто знай, иначе я бы с манатками приехал обратно! — я улыбнулся, вспоминая Якова… И хоть на улице морозец, в душе у меня тепло, будто кто-то разжёг камин последней оставшейся спичкой, на которую уже не было никакой надежды. — И еще. Я пришлю вам денег утром, сейчас я спать пойду… Ладно? Всё-всё, конец связи, жди… Целую… Мама тихо попрощалась, и разговор прекратился. Сейчас я чувствовал что-то неясное, будто облегчение, крылья новые выросли, хоть сейчас бери и перелазь через перила балкона. Дышалось легче, было свежо, а в мире, оказывается, еще есть что-то хорошее. Любовь. Любая. Романтическая, дружеская, родственная и материнская — она прекрасна. Этот разговор стал глотком свежего воздуха. Я завалился в тёплую комнату и медленными шагами пошёл до кровати. Снова тёплое одеяло, и вновь я заворачиваюсь в него и ныряю с головой в свой уютный и добрый мир ванильных снов. Наутро я, как и обещал, закинул им денег. Около десяти тысяч, что ли? Мама долго меня благодарила, а я улыбался. Хотелось жить дальше, появилась энергия, желание что-то делать! Я проснулся бодрым, несмотря на то, что спал меньше, чем обычно. Правда, эта чрезмерная утренняя энергичность пропадает намного быстрее, что дальше засыпаешь просто на ходу… Перед глазами снова маячила надпись «Online», и я тяжело вздохнул. Обрывки вчерашнего дня беспокоили меня и сейчас, учитывая, что ночью мне снилась сцена. Огромный пустой зал, я сажусь за свою мечту — «Steinway & sons». Золотая надпись переливается в свете прожекторов, на пюпитре стоят какие-то ноты, помню только, что это точно был Бетховен. В первом ряду, вальяжно растянувшись на сиденье и сложив руки на груди, на меня смотрел Яков. Ни усмешки, ни искр в глазах, он был серьезен… И стоило мне только положить руки на фортепиано, как сон прервался, и я проснулся. Ну, поскольку до шести часов вечера у меня еще много времени, мне предстоит хоть что-то поиграть и обязательно позавтракать… И нужно поторопиться, ведь завтрак уже почти заканчивается. После трапезы я снова поднимался к себе в номер на лифте и вспоминал свой первый город, в котором я побывал. Красивый отель — будто реставрация чьего-нибудь поместья, там у меня было моё второе знакомство. Швейцар Оливер… Помнит ли он обо мне? Невероятно добрый человек. Надеюсь, работа с невежами и странностями вроде меня не отбила у него любовь к людям. Мы встретились с ним, когда моя нервозность и злость на мир спала не окончательно. Можно сказать, еще даже не собиралась уходить. Даже странно вспоминать тот период моей жизни, как меня терпела Дорис, мать, отец? Как мою вечно недовольную физиономию выдерживали остальные? Теперь ясно, почему же всё-таки на меня оглядывались прохожие на улице. Мания величия делает дела. И вот, я добился некой известности, бывает, что меня узнают на улицах, но нанимать менеджера и слезать с шеи Якова еще рано, да и я не особо привык к этому… Приоритеты поменялись, я бы сказал. Я получаю деньги с концертов, это тот тип заработка, который мне нравится, и от которого я получаю удовольствие… Но это даже не самое главное. Я готов был бы давать концерты и бесплатно, повторяя судьбу всех музыкантов и гениев, умерших в нищете, но у меня от них всегда будет одно отличие: я не гений. Всегда есть свои минусы — гении не признаются в обществе, ну или они сами не признают общество. С обычными людьми им сложно. Не знаю, можно ли это назвать минусом. Я бы стерпел всё это, только бы в вознаграждение судьба свела меня с Яковом. Интересно, он сам считает себя гением? Если так посмотреть, за славой он и не гоняется, да и любое взаимодействие с аудиторией даётся ему с напрягом... Он желал только музыки, известность пришла к нему путём того, что люди сами его выбрали. Разумеется, он трудился — иначе считать просто нельзя, я лишь намекаю о разности начала нашей карьеры. А я… А у меня всё и так ясно. Мания величия, вот и всё. Я спрошу его как-нибудь об этом, ведь я знаю лишь то, что первый его сольный концерт был в семь лет, больше он ничего и не рассказывал. А хотелось бы услышать правду, не потому, что она может мне помочь в чём-то, послужить полезной информацией в корыстных целях, а просто потому, что я хочу узнать больше про человека, которого люблю. Как жаль, что я не могу ему об этом сказать, ведь симпатия, я думаю, служит слишком слабым доказательством для него. Пока я не подтвержу его догадки, Яков не успокоится, я точно знаю. Но есть перечень кое-чего, что я хочу сделать перед признанием… Устроить красивое свидание, конечно, но это не самое главное. Я хочу вести себя и выглядеть со стороны более… Привлекательно, что ли? Даже подобная мысль меня смешит. Я не то, что не могу себя таким представить, э… Это в голове не вяжется. Но что уж поделать, если до таких мыслей раньше у меня руки не доходили? Четырнадцатилетнему Вальтеру не было важно, как он выглядит, главное поесть вкусно сегодня и хорошо позаниматься, приготовиться к концерту, а потом пойти книжку почитать. А семнадцатилетнему Вальтеру было нужно только свести концы с концами и дожить до стипендии, но во главе всего стоит, конечно же, музыка. Не дай Боже не позаниматься и гармонию не сделать! Тогда-то мне уж совсем не было не до чего. Личную жизнь устраивать некогда и глупо — я весь в делах. Да и через три года мало что поменялось… Ну, до этого момента, конечно. Я думал обо всём этом, медленно плетясь по коридору и смотря в пол. Раньше, когда я был школьником и студентом, ходил так всегда. Не замечая ничего, никого, порой даже своих же чувств и мыслей. Наверное, маленькому Вальтеру я бы пожелал больше времени уделять себе, брать в счёт свои чувства и ощущения, а не забивать их внутрь. Притом, что родители у меня совсем не такие. Мне просто было некогда, незачем. Но в жизни всегда надо чем-то жертвовать, собой или нет — неважно. Главное, чтобы это было что-то важное, иначе оно не имеет ценности. Я продал своё юношество, скорее всего. Потому что я проживаю его сейчас, а не тогда, когда должен был. Стоит ли это славы и денег? Я уже предугадываю ответ.