A tempo

Снег хлопьями валится с мутного, затянутого неспокойными облаками неба. Непроглядная ширь не оставляла никаких надежд на прояснение, лучи солнца я не увижу. А нужно ли? Пролежавший целую ночь снег покрылся ледяной хрустящей коркой и больше не был мягким и тёплым. Больше вообще ничто не было мягким и тёплым, будто в один миг всё исчезло из моей жизни... А что я подразумеваю под «всем»? Воздух есть, глаза, руки и ноги на месте... Только вот насмотреться и надышаться я никак не могу. В конечности не то напихали ваты, не то просто отрезали, ведь я ничего не чувствую. Нет, даже не так, не в этом заключалось «всё». А где оно? В десятках, сотнях ли километрах от меня? Будто что-то вечно недосягаемое дразнило меня. Противно. На языке крутится, а вспомнить не могу. Образ скачет перед глазами, но столь размытый, что я не могу понять даже по очертаниям. Аромат пробуждает воспоминания, но, стоит только мне сосредоточиться, они ускользают сквозь пальцы, и в голове снова становится пусто. Стоит мне только собраться с мыслями, как пусто уже не в голове, а везде, на мгновенье я теряюсь. И после приходится собирать всё по крупицам заново. Вот, совсем близко, я протягиваю руку... – Что ты делаешь? – шёпотом, почти одними губами, проговорил Яков, поддаваясь моим странным порывам схватить его. Водитель скучал. Мы стояли в пробке, и, по-видимому, я задремал на тёплых сиденьях. Только что была зима, а стоило мне протянуть руку, как она расступилась, и пришёл прохладный март. Через недельку уже апрель... – Приснилась ерунда какая-то. Бред, – пробормотал я, сонно и туманно оглядывая Якова. – Ясно, – шепнул он, и мне показалось, что даже слегка улыбнулся. Но нет, и вправду привиделось. Сон больше не шёл. В голове витала новая программа, которую я, когда приеду «домой», буду учить. Хотя даже не учить, а приглядываться. Моцарт написал прекрасные вещи, но осилю ли я? И, самое главное, по мне ли будут новые произведения? Не так давно Яков предлагал мне две особенные сонаты Моцарта. Почему особенные? Для него не характерен минор, так же, как Бетховену не характерны в общем лёгкие и радостные темы произведений. Смотреть на ту же «Патетическую» сонату, которая уже своим названием всё нам сказала. Или «Лунная соната», которая, как сказал Яков, вообще не про луну, а про любовь, к тому же неразделённую. Может, её мне и стоит сыграть? Ха-ха. Но, возвращаясь к Моцарту, хочу сказать, что одна из них, ля-минорная, была написана, когда умирала мать Амадея. А вторая... Как бы объяснить? По смыслу, возможно, она мне ближе. В общем, у Моцарта в жизни и в творчестве случился перелом. Смерть захватывала его, он писал о ней в письмах, писал о ней музыку. Но дело не в смерти, а, как я уже сказал, в переломе. В моей жизни он тоже случился. Резко и неожиданно ушли все, кто окружал меня. Теперь всё совершенно по-другому! Гастроли, конкурсы, программа тоже новая... Яков был молчаливым и отвергал все наши с водителем попытки начать разговор, смотря совершенно холодно и игнорируя вопросы. Почему-то я почувствовал себя виноватым, но быстро успокоился и забылся в дрёме. Снились мне всё же неспокойные отрывки снов. Я просыпался, как только моя голова скатывалась вбок, поэтому выспаться не вышло, но, отчасти, причина даже не в этом.. Да, в последний раз, когда мы виделись с Яковом, он был очень раздражён, из-за чего я нарвался на грубости, но... На следующий день я принял сухие извинения от него. И успокоился. А сейчас его чрезмерная задумчивость и игнорирование слегка меня покачнули. Просто скучаю. Уже. Через минут тридцать мы доехали до моего отеля. Я вышел под внимательным взглядом Якова, захлопнул дверь и двинулся в сторону входа. Когда я уже переоделся, достал ноты и открыл крышку пианино, телефон звякнул. Мне пришло сообщение. Файл от Якова. Он сопровождался текстом: «Послушай и посмотри. Срочно.» Яков продолжил что-то писать. Но следующего сообщения я не дождался, открыв загадочный файл, к тому же, долго грузившийся. Но ничего чарующего там не было. Ноты произведения, только и всего... А на что я надеялся? На что-то связанное со мной, а не с работой. Хочу поговорить с ним как раньше, просто так, не об уроках, концертах, музыке... Как с другом. Наиграл первые пару тактов, послушал в интернете. Не тронуло. «Не очень, не понравилось,» – ответил я. Сообщение было прочитано. «Ладно, я так и думал,» – последовало через минуту, но Яков снова начал печатать. Несколько раз переставал, а потом начинал. Я аж словил интригу: что он там так долго набирает? Проходит минута, а за ней и две. Похоже, что-то сверхважное. Скорее всего, сейчас выкатит большой текст, но я даже ума не могу приложить, что бы там могло быть написано. Но сообщение так и не было отправлено даже через час, поэтому я смирился и засел за инструментом.

***

В дальнейшем мой график был более чем просто плотным. Нога уже болела от постоянных нажатий на педаль, ныла спина, отказывались видеть глаза. Ложился я спать только тогда, когда ноты расплывались до такой степени, что сливались в один большой кусок. В тот день я всё-таки спросил у Якова насчёт того сообщения, которое он мне так и не отправил, но тот отмахнулся и сказал, что не помнит. Я скучал по нему всё больше и всё старательнее вымещал это на музыке, вкладывая в неё свою любовь, все оставшиеся жизненные силы и энергию. Я рассказывал клавишам и пианино всё, что накопилось за день, что меня злило, радовало или успокаивало. И какое бы произведение это ни было – сама музыка помогала мне не скучать или скучать хотя бы на долю меньше. Пока Яков отдалялся от меня, я закапывался в неё. Слушал везде, а если не слушал, она сама жила в голове. И, казалось, мы с Яковом сменили сотню произведений, чтобы найти то самое, которое я полюблю, как собственное творение, но это было достаточно тяжко. Беглые произведения с мелкой техникой надо было уравновесить спокойными. «Andante» хотя бы. И дело даже не в регламенте, а, скорее, в здравом смысле. Я просто устану от быстрого темпа, нужен момент, где я смогу перевести дыхание. На полу, крышке пианино, под кроватью – везде лежали ноты. Как раз две сонаты Моцарта были среди них. Позже мы решили смотреть среди Бетховена. У них обоих много-много шикарных сонат, но выбирали мы тщательно, скрупулёзно. Каждую я смотрел лично, прощупывал гармонию, но всё не то. Хочу напомнить, что произведений всего мне нужно семь, но дело даже не в этом, мне хватит две недели, чтобы выучить текст каждого, но музыка... Выучить мало, проработать самые сложные детали, над которыми мне придётся сидеть часами, чтобы каждый звук звучал достойно – вот главная цель. Резюме мы записали в малом зале филармонии, отправили и ответ должен был прийти в течении пары недель (может, и позже), но насчёт этого я не волновался, ведь полностью верил Якову, который был уверен в том, что отборочный тур я пройду. Он, как никто другой, вселял в меня надежду на это. И даже если не пройду, то совсем не жаль... Это всё не ради победы, нет, далеко нет! Ради чего? А я не знаю. Даже не для доказательств чего-то самому себе, вовсе не для этого. Я задумался. А для чего тогда? Сказать что-то музыкой проще, чем словами. Проще, чем волноваться, стоять, кусать губы и смотреть в глаза, проще! Может, мне удастся признаться во всём без слов? Мороки были и с документами, с произведениями, билетами и вообще со всем, но это будто проплывало мимо меня. Жил я лишь одним, думал об одном, волновался только об одном. И каждая нота была мною обдумана и осмысленна, потому что она должна передать всё, что я чувствую. И даже когда я видел результат, который ожидал, я продолжал работать. На сцене всё сжирается волнением, поэтому я должен выложиться на 150%. После самостоятельных занятий я разминал уставшую спину и, включая светильник, ложился читать «Символику музыки Баха», зарываясь в тонкую книжечку с головой. «Тема фуги содержит три интонации креста – возможно, по числу крестов на Голгофе. Эти интонации расширены, в них есть падения на уменьшенную и большую септимы, обостряющие впечатление мучительной боли,» – читал про себя я. Бах очень любил религиозные мотивы. А я... А я это просто не понимаю, но пытаюсь разобраться во всех знаках и символах, ведь его музыка только из этого и состоит. Но восприятие всё равно давалось тяжеловато. А совершенно отдельной болью был трансцендентный этюд Листа, признанный чуть ли не одним из самых сложных в мире, но работа двигалась вперёд, хоть и медленно, но она не останавливалась. Сонату Яков подобрал мне просто чудесную, не могу от неё взгляд оторвать! Спустя долгие перебирания нот, мы нашли этот алмаз, чему я очень доволен. Итак, на первом туре я должен был сыграть ля минорную прелюдию и фугу Баха, ре мажорную сонату Бетховена и заделать это всё трансцендентным этюдом Листа. Сначала при одной только мысли об этом всём меня кидало в дрожь, но, когда я начал потихоньку разбираться с этим всем, меня завлекло. Так я и переставал скучать. Как будто и не было пусто...

***

Дальше всё происходило быстро. Заявку одобрили, и Яков запряг менеджера разбираться с билетами и визами, бронью отелей и всем прочим, но сам тоже принимал в этом участие, потому что не может просто вот так взять и повесить это на менеджера. Не потому, что чувствует, что ему надо помочь, а потому, что не доверяет. Дни летели, на улице становилось теплее, я чаще стал выходить из дома и набираться сил прогулками на свежем воздухе. Должен сказать, что начал пить много витаминов, стало легче соблюдать расписание и режим, хотя первое время это было совершенно непосильно. И, когда всё распланировано практически до минуты, некогда даже лежать в раздумьях, некогда расстраиваться, некогда мучить себя перевариванием одной и той же мысли по нескольку часов. И со временем я понял, что расписание не выстраивается абы как, надо подстраивать его под себя, учитывать нюансы. Отличное расписание составляется месяцами. Яков, по его словам, вообще выстраивал его пару лет. Оставалось едва ли две недели перед перелётом, поэтому программа была практически готова, по моему мнению. Но Яков же в последние дни был особенно придирчив и груб. Я, в общем, его понимаю. Ничего особенного между нами не было. И мне, и ему, было от этого лучше. Мне легче заниматься, ведь ничего не отвлекает, а ему легче работать и концентрироваться на более важных вещах. Но даже так, вне всего, я думал об этом, думал о Якове. Когда шёл по улице, стоял в очереди в магазине или в пробке. Но мысли эти были весьма короткими, простыми, не приносящими боль и не вызывавшие тоску. Например, я часто задумывался о том, как ему живётся вообще, как себя чувствует, что тревожит... Итак, в один пасмурный день я торопливо шоркал по тротуару, спеша на урок, ведь в прошлый раз Яков меня отчитал за опоздание. Но меня клонило в сон. И виню я в этом, конечно, не то, что поздно лёг, а погоду. Так еще и выходной! Лень пронизывает меня насквозь. Покачиваются кроны деревьев, убаюкивая, листья шелестят над головой. Изредка кто-то проходит мимо, хотя почти все оставались дома, лишь бы не видеть серые и грязные фасады домов, холодные и мокрые тротуары. Где-то вдали зазвенели церковные колокола. Да, на следующей улице и вправду есть церковь, я иногда встречал её по дороге, но внутрь ни разу не заходил, хотя мне всегда нравились иконы, запах воска, да вообще некий особенный аромат этого места. Чем дольше я заворожённо слушал, тем больше мне это нравилось. Как же Рахманинов отлично описывает звон колоколов! Точно так, как я сейчас слышу. Встав посреди тротуара, я нечаянно помешал пройти каким-то людям, которые едва ли слышно обругали меня за это. То сподвигло меня пойти дальше, а не стоять как вкопанный. Как бы я не спешил (после того, как послушал колокола, я ускорил шаг), всё равно опоздал. Не так кошмарно, ведь я задержался всего на пять минут, но на это есть причина. Пока я проходил мимо кофейни, я заметил возле витрины пышные и раскидистые кусты сирени. Среди этой серой массы, они выделялись своей свежестью и радовали глаз. Я постоял несколько секунд и подошёл поближе, чтобы коснуться холодных лепестков рукой. Подняв взгляд, я наткнулся на строгий взгляд работника кофейни, явно означавший, чтобы я не трогал сирень своими грёбаными руками. Но я агрессивно подумал, что даже не собирался её рвать и продолжил разглядывать. Заприметив уже несколько цветочков с пятью лепестками, а не с четырьмя, как положено, я, конечно, вспомнил детство... И пусть это был даже не самый лучший день в моей жизни, что-то явно необычное в нём присутствовало, как будто и дышится по-другому, да и живётся... Тоже... Но время шло, поэтому я распрощался с ней и пошёл дальше. Или нет...

***

– Пять минут. Я просил не опаздывать, – сложив руки на груди, сказал Яков. Я уже приготовился доставать оправдания из-за спины, но перед этим глубоко вздохнул и с улыбкой выслушал все упрёки. Я хотел показать это сейчас, но подумал, что могу сильно смутить Якова, поэтому, только когда дверь за мной закрылась, я сунул в руки Якову пышный букет сирени. Удивления не было, он лишь улыбнулся, вертя его в руках. – Всегда мечтал его оттуда спиздить, – усмехнулся он. – Откуда? – Возле той кофейни. Сирень мозолила глаз, – Яков закрыл дверь на защёлку. – По тебе не скажешь, что ты раздумывал об акте вандализма... – По тебе тем более, Немо. Соверши я подобное, моя репутация обрушилась бы к чёртовой матери, и я потерял бы лицо. А так, ты позоришься вместо меня. Спасибо, – я ответил на благодарность слабой улыбкой и уже начал стягивать с ног кроссовки, как Яков, задумчиво приставив палец к губам, выдал это: – Слушай, ты не устал? Я думал, что ослышался, посмотрел на него непонимающе. Устал? От чего? В моей жизни было много всего, от чего можно заебаться, но я сегодня чувствовал себя вполне бодро, да и вчера ничего так... Да и неделю назад всё нормально было. Ещё постояв и подумав секунд девять, я развёл руками и покачал головой. – Я имею в виду... От музыки? У тебя достаточно хороший результат, ты хочешь выходной? – Яков приподнял брови. Что-то было в нём такое притягивающее, любимое, что заставило меня... Погрустнеть? – Нет, – сжав губы, честно ответил я. – Серьёзно? Вот тут я дать объяснений не мог. Конечно, хотелось поваляться, побалдеть в постели подольше, прогуляться, но это значило, что я останусь без того заветного времени, которое могу провести с ним вдвоём. Теперь осталось найти способ, как сказать об этом. Хотя... Зачем? Зачем искать способ? Всё достаточно просто. – Я соскучился, мне хочется побыть рядом, понимаешь? – сказал я, без доли страха в голосе, лице или жестах, хотя внутри стыла кровь от стыда. Я сохранял самообладание... Ну, старался. Яков молчал, я не видел его лица, смотрел сквозь, не видел вообще ничего. Принимать решения с мыслями «да хуй с ним, что будет, то будет», намного легче и приятней, как будто разгребать последствия потом не мне. А с другой стороны, не очень это и хорошо, на самом деле. – Я осторожен с этим. По нескольким причинам: первая, самая главная причина, такое поведение вызвало бы интерес публики к моей личной жизни, чего мне бы не хотелось. Даже если ничего не произойдёт, ведь по факту поцелуй в щёку – сущий пустяк, всё равно это раздуется, скорее всего, в катастрофу для моей карьеры, – он рассказывал это всё, как заготовленную речь. – Пусть на улице мы ведём себя совершенно обычно, но... – Яков замер. Но потом быстро пришёл в себя и откашлялся. – Они везде, они видят всё... Мне кажется. Каждое моё действие... И тогда, после концерта, я просто испугался. Он запнулся. Настала тишина. Я замер, а Яков не стал продолжать, смотря на меня. А я и не знал, что отвечать. Сказать, что догадывался? Что уже думал об этом? И не просто допускал мысль, а именно переваривал это на протяжении какого-то времени. Когда я сфокусировал взгляд и даже всмотрелся в его глаза, то вдруг почувствовал, что он что-то недоговаривает. Не в плохом смысле, что он что-то утаивает и не хочет, чтобы это всплыло, а именно не может из себя выдавить. Значит, ещё просто не готов доверить это мне. – Я не могу, Немо, – покачал головой Яков, будто подтверждая мои мысли. – Не можешь что? – Сказать. – Почему? – Потому что это может оказаться неправдой. Потому что это может мне только казаться, я не могу такое говорить, – Яков кивнул каким-то своим мыслям. – Я могу пока только... Ты можешь остаться? Просто посидеть. Мне хочется поболтать, – Яков вздохнул, окинув взглядом сирень, а потом меня. Я же беспрекословно согласился и, с его разрешения, прошёл в гостиную, сразу же посмотрев на пианино. Но сегодня я, видимо, не за этим. Почему-то возле инструмента был бардак. Раньше Яков не любил складировать вещи на крышке, а сейчас тут лежат сборники и ноты, которые, видимо, телепортируются каждый раз, как Яков едет на гастроли. Из окна тянулся запах дождя, тюль колыхался. На диване разбросаны подушки, а плед валялся скомканным на полу. Яков быстро кинул его на диван и ногой отодвинул с прохода стопку книжек (видимо, из библиотеки). «Прибравшись», он усадил меня на диван. Лампочки на люстре раздражающе замигали, Яков это заметил и выругался, сказав, что позже позвонит и попросит, чтобы её поменяли. Выключил главный свет, на какое-то время погрузив комнату в сумрак, но потом включил лампу. Приятный желтый свет лёг на стены и просочился по крышке пианино, заставляя ее блестеть и давая увидеть отпечатки пальцев всех, кто её касался. Яков сел, укрывшись пледом и отодвинувшись от меня на другой край дивана. Я, ровно сложив руки на коленях, иногда посматривал на него, который так и не решался (или ещё даже не собирался) начать разговор. – Скажешь что-нибудь? – Ты же хотел поболтать! Я-то и не знаю что говорить... – пожал плечами я. Яков явно что-то выбивает из меня... – Могу рассказать, как я мучился над этюдом, который ты мне дал. Вот здесь были настоящие страдания! – Я его уже играл, так что ничего нового ты мне не расскажешь, хотя можешь. Посвяти меня во что-нибудь, – он локтем упёрся в спинку дивана, носом уткнувшись в свою ладонь. Я или по глупости своей решительно не понимаю, что Яков от меня, собственно, хочет, или он говорит какими-то загадками. Не исключено, что всё вместе. – Я не намекаю, но, может, тебе стоит сказать мне прямо? – усмехнулся я. – Тебе тоже, – ухмыльнулся Яков, смотря на меня с лёгким прищуром. И вправду, он хочет что-то конкретное. Но что? Признание я даже не брал в расчёт, я никогда не решусь сказать это сейчас, даже если он будет меня пытать! Я облокотился о мягкую спинку дивана, откидывая голову назад и тихо посмеиваясь. Яков издевается надо мной? – Кстати, пока ты долго-долго думаешь, хочу задать вопрос... Как тебе пришла идея сорвать мне цветы? – Я сначала сделал, а потом подумал. Идеи не было. – Ты так обычно и поступаешь, почему бы и сейчас не сделать то же? – Лимит исчерпан, Яков, я всё-таки ещё умею думать, – сев в такую же позу, как он, медленно проговорил я, позже растягиваясь в широкой улыбке. Хотя стоило бы усомниться в моей способности размышлять, как разумное существо. В присутствии Якова я всегда становлюсь просто непробиваемо тупым и недогадливым, мне тяжело мыслить здраво! Это когда задают резкий и неожиданный вопрос, на который ты в спокойной обстановке, может быть, дал бы ответ, но сейчас – ни за что. Любая мысль просто позорно сбегала и пряталась, а в голове наставала пустота. Когда теряешь нить разговора или за секунду забываешь то, что хотел сказать – почти то же самое. Неприятно и странно. Еще и выставляет тебя эта хрень полнейшим дураком! Яков не ответил. Всё так же глядел на меня, а я ничего не мог в этой ситуации понять, даже ухватиться за что-то. Казалось (Яков это показывал это всей своей наружностью), что это «что-то», объяснений которого он от меня ждёт, лежит совсем на поверхности, а я этого просто в упор не вижу. Странное, однако, молчание повисло, заставляющее сжиматься, чувствовать себя не то что неловко, а даже плохо. Спустя еще некоторое время, я начал раздражаться, а потом ещё дальше – беситься. Яков заметил нервозные дёрганья ногой, тяжёлые укоризненные выдохи в ладонь и совсем показывавший мой выход из себя взгляд, и... Он рассмеялся, точно и вправду издевался всё то время, которое я вообще тут провожу. Но с каждой минутой мне становилось только понятнее, к чему он клонит, что хочет слышать и на что намекает, только вот я сам отбрасывал этот вариант каждый-каждый раз, как он приходил в голову. И ведь скажи он «я тоже», я бы всё отлично понял, более чем! И пусть эти слова взяты просто из пустоты, мы оба знали бы, к чему они были бы сказаны, но... Он их не говорит. Яков вообще ничего не говорит, совершенно как дитё малое: творит что-нибудь непонятное и ждёт реакции. А какая она должна быть? Он, верно, реально просто прикалывается надо мной. Так же, как «подшутил» над Элиасом (в тот момент с неудавшимся из-за его шалостей рукопожатием). Потом мне стало смешно из-за того, что раздражение было взаимным: Яков бесился, потому что теперь молчу и я, и вообще мы оба смотрим друг на друга как истуканы, не говоря ни слова. И, как назло, никто из нас даже не собирается этого делать. «Упрямый идиот», – наверное, думает Яков. «Я так люблю тебя», – наверное, думаю я. И вправду, несмотря на своё некоторое возбуждение и раздражённость, я... Да, правда, я думал именно так. И Яков, обычно замечающий перемены в моей физиономии, мог акцентировать на особенном взгляде внимание, но не сделал этого, в моём представлении по двум простым причинам: не заметил или не захотел замечать. И это вполне логично, как ни посмотри. Солнце начало проглядываться сквозь уходящие тучи, в комнате и на улицах стало светлей. Будто и в душе легче стало, совсем чуточку радостнее. Яков схватил меня за руку, дёрнув в свою сторону. – Ты прекрасно знаешь, о чём я! – И ты... Нет, я серьезно, ты же всё и так видишь... Избавь меня от этого, – после этих слов, солнечный луч попал в окно, ложась неровной полоской от подоконника. Он прошёлся ещё и по Якову, что ему непременно пошло. Белая кожа будто засветилась красками наступающего заката и, ей-Богу, это было потрясающее зрелище! Яков замер, это было мне под руку, ведь я не мог наглядеться на него... Всё равно закат не вечный, рано или поздно солнце уйдёт, точно уйдёт и, скорее всего, такого Якова я больше не увижу. А ведь обязательно соскучусь. – Немо, ты раздражаешь, – ядовито улыбнулся Яков. Такое чувство, что он сейчас взорвётся и разнесёт к чертовой матери три квартала. – Прости... – я чуть склонил голову, всё так же не теряя ни секунды, чтобы полюбоваться им снова. – Я совершенно ничего не соображаю. Вообще... Дурак, да? – Да, дурак ты, Вальтер Шмидт, – повернувшись ко мне в профиль, тихо, на выдохе, проговорил Яков. Выглядел он задумчивым, а мне понравилось и это. А закат всё не уходил, как будто поджидая более удачного момента. Я протянул Якову свою руку, а он вложил в неё свою. Холодная. Мурашки пробежали по коже, Яков смотрел пронизывающе, строго и твёрдо, но я полюбил и это. А внутри так тепло-тепло, мягко-мягко, что хочется остаться в этом моменте навечно. Я чувствую, что слишком уж сильно краснею. – Я люблю тебя, Яков. Оказалось, это не так страшно. Оказалось не так, как я планировал, не так, как представлял, но это даже лучше. Лицо его заметно изменилось, расслабилось, но вместо раздражения теперь какая-то печаль. – Да? – неожиданно спросил Яков, воткнув в меня свой взгляд. Начало морозить. Я потупился и, посмотрев ему в глаза, медленно, но решительно кивнул. – Да. Как до луны и обратно.