A tempo

Я оторвал голову от спинки кресла, разлепив веки и оглядевшись. Иллюминатор, выдвижной столик передо мной, маленький экран с дешевыми одноразовыми наушниками… Я поразился так, словно и вовсе не должен был всё это видеть. За иллюминатором был закат… Облака проплывали уже под нами. Они подобно перине или вате манили своей мягкостью. Казалось, если самолёт начнёт падать, он попросту погрязнет в её воздушных объятиях. Солнце покидало нас, бросая последние лучи. И всё же, что-то мне это напоминает. Не тот ли самый день, который, как ни странно, отпечатался в моей памяти без деталей, черным пятном в календаре?.. Хотя, может, и совсем уж не чёрным, а жёлто-розовым. Я поёжился, сильнее закутываясь в серый тонкий плед. Захотелось чуть привстать, ведь был шанс где-то увидеть Якова. Но потом слабость и сонливость, обычно всегда возникающие в длинных перелётах, дали о себе знать, и я снова лёг. Думалось много, но ничего не задерживалось особенно долго. Приземление оказалось достаточно жёстким, потому что в Чехии шёл дождь, и взлётно-посадочная полоса была скользкой. Где-то я читал, что чтобы самолёт случайно не занесло, пилоты специально делают посадку жёстче и резче. Не уверен в правдивости этой информации, но звучит вполне логично. Якова я встретил уже в главном зале аэропорта, он стоял один, сжимая ручку чемодана. Выглядел достаточно помято, но, в общем, после полётов это совсем не редкость. Как только Яков наткнулся взглядом на меня, сразу отвернулся, поправляя съехавший ярко-оранжевый шарф. Я подошёл и улыбнулся, помахав рукой. На самом деле о Праге я еще не мог судить, потому что за панорамными окнами аэропорта глубокая ночь и ничего не видно. Из-за резкого прилива энергии захотелось посмотреть и обойти хоть какие-то улицы города, но Яков явно желал только лечь в постель. Вновь прошли контроли и, наконец, выйдя из здания, я почувствовал свежий прохладный воздух. Ветрено. Волоча большой чемодан за собой, я плёлся за Яковом, с которого постоянно пытался слететь шарф. Резво оглядевшись по сторонам, я заулыбался новому городу, людям и вообще всем-всем-всем. — Да ёб твою… — Помочь завязать? — показав рукой на шарф, спросил я. — Мхах, нет, спасибо, — отрезал Яков, сопроводив фразу громким смешком. Спустя пару минут я оставил его в покое и отошёл в сторонку. Рядом встал высокий, слегка полноватый мужчина лет сорока восьми. Потягивая сигарету и пуская клубы дыма в мою сторону, заинтересованно посмотрел, подвинулся поближе. Коричневый пиджак, свитер с катышками, темные волосы и лёгкая щетина на щеках, подбородке. Среднестатистический мужчина, что сказать? Но он не сводил с меня прозорливых маленьких глазок, явно держа в себе какие-то вопросы. Тут уже и я начал беспардонно разглядывать его, хоть и без интереса. Я думал, что сейчас состоится разговор, но мужчина, докурив сигарету, просто ушёл, еще пару раз оглянувшись. Не понял, что это было, но решил, будто это просто таксист увидел туристов и захотел предложить свои услуги втридорога. Не знаю, почему он отказался от этой идеи. «Ну и отлично», — подумал я. На следующий же день нас пустили в филармонию. Точнее, это была запланированная репетиция, которая состоялась часам к трём дня, так что до этого времени я успел позавтракать и пообедать, правда, в одиночестве, ведь Яков так просто это всё не оставил и специально вынес менеджеру и администраторам отеля мозги, чтобы немедленно получить номер с кухней и обязательно на первом этаже. До репетиции мы погуляли на Староместской площади. Там же стоял памятник Яну Гусу, который, как я прочитал в интернете, был известным мыслителем и идеологом Чехии. В планах у нас с Яковом было посетить знаменитый и крупнейший оперный и драматический театр, там же пройтись (или проехаться) по Карлову мосту. В общем, время не пройдёт зря! А вот о филармонии я хочу сказать намного больше. Это было красивейшее здание, чуть закруглённое, перед которым по обе стороны от входа на постаментах стояли две скульптуры и памятник Дворжаку. Встретили нас вполне радушно, рассказали и показали всё, что только можно было, правда, с пониманием быстрой английской речи у меня были некоторые проблемы, а вот Яков справлялся с этой задачей на ура, поэтому все надежды на моё выживание в Праге были на него. Конечно, был маленький камерный зал, который нам тоже показали ненадолго, но конкурс проводился не там. Вот большой зал филармонии ­– что-то с чем-то, правда! На сцене сзади красовались величественные трубы органа. Зрительный зал огромный. Аж в два этажа на тысячу человек, если не еще больше. На втором этаже мраморные колонны, что, с одной стороны, не совсем практично. Перила украшены лепниной в виде ангелочков. Роскошная люстра, роспись на потолке — шедевр искусства. Здесь царила торжественная атмосфера. Светлые пылинки витали перед глазами, в воздухе стоял особенный запах пустого концертного зала. Будто пахло и бархатными обивками сидений, и деревянным полом сцены. Меня потряхивало от волнительного ощущения и желания скорее подпрыгнуть и побежать играть. Яков же совершенно холоден и спокоен. Разглядывал всё вокруг и с прищуром слушал игру моего будущего соперника, по-видимому. — Нет, играй ярче и громче! Звучит неплохо, но добавь звука, гармонии!!! — говорили на чешском. Ясно, один из участников — чех. Честно говоря, создалось впечатление, что приз как обычно дадут своим (такое частенько случалось на моём опыте). Но отбор был по всей Европе, так что и своих земляков я, возможно, здесь повстречаю. И, кстати говоря, они не заставили себя ждать. Послышался хлопок двери и родной говор. Двое человек, лиц которых не было видно, тихонько, перестав трещать, уселись на первый ряд. Я взглянул на задумчивого Якова, сложившего руки на груди. Тяжело вздохнул и снова отвернулся. Репетировали до минорную сонату Моцарта, которую он предлагал. Потом какой-то ХТК Баха, но, впрочем, ничего интересного. Прошло еще пару человек, настала моя очередь. Поднявшись на сцену, я огляделся, вдохнул, сел за рояль, подкрутил под свой рост банкетку и прикоснулся. Что ж, приемлемо, даже очень. Мягкий и ровный инструмент, приятный, не кричащий. Ровный — значит какие-то определённые ноты по заслуге настройщика не будут выкрикивать. В общем, услада для пальцев, особенно после маленьких рояльчиков, которые по звучанию похожи больше на грёбанный клавесин. — Начни сонату, только хорошенько прислушайся, вникни в инструмент, — спокойным и приятным голосом сказал Яков, смотря на меня снизу вверх с первого ряда. — У тебя есть полчаса, так что сильно не затягивай. Я чуть потупился, но потом отвернулся и стал прощупывать инструмент, чтобы позже иметь в виду, на чём буду играть и к чему быть готовым. Звуки Бетховенской сонаты наполняли зал, я пытался проникнуться игрой, и у меня поначалу это даже выходило. Я наслаждался и прислушивался к своей легкой и техничной игре, как будто каждая нота — рассыпающийся по полу жемчуг. Руки начинали потеть и в тактах с импульсивными звонкими пассажами они слетели, мазнув не по тем клавишам. Потёр руки о штаны, попробовал еще раз, но медленнее, и всё же не выходит, как назло! Я начинал нервничать. — Ну что такое? — выдохнул уже очутившийся сзади меня Яков. Я вытер руки о даденный им платочек и продолжил. Чёткость восстановилась, я старался. На некоторые мои ошибки или запинки он не обращал внимания, но иногда ругался: — Ну ты же слышишь, трель не выиграна. Еще раз, халтурщик. Здесь громче, ага! Да ну что такое опять? — взмахивал руками Яков, негодуя. — Я не знаю, — тихо промямлил, делая еще несколько попыток начать с того такта, на котором запнулся. Всё идёт явно не так, как надо! И не успокаивает даже тот факт, что первый тур только через четыре дня. Теперешнее состояние немного нервирует. Еще раз, еще раз. Не получится на пятисотый, получится на пятьсот первый. Но попытки переходили уже в какую-то истерическую потребность быстро исправиться, лишь бы сыграть сейчас хорошо. Опять не туда, да что ж ты будешь делать! Капля холодного пота уже начала стекать по лбу, вздохи Якова за спиной, кажется, стали громче и раздражённее. — Оставь, играй этюд и ХТК. Давай-давай. Попытка успокоиться и начать Баха. Там, к счастью, никаких сюрпризов. Представлять религиозные сцены и картины пока не получалось, да и передавать скорбь и страдания — тоже. Единственное, что получалось — воссоздавать фантазии о том, как Яков будет рубить мне голову, если там вдруг окажутся изначально неправильно заученные ноты. Но такого быть не может, текст прочёсан вдоль и поперёк, я перепроверил себя невозможное количество раз. Позже я принялся за этюд. Там тоже выходило не ахти, но лучше, чем нервотрёпка в сонате. Когда я закончил, то увидел, как Яков разговаривает с каким-то мужчиной. В отрывках их разговора я услышал, что они говорили как раз об этюде, только что не очень хорошо мною сыгранным. Время вышло, я спустился со сцены, нервно теребя ноты. И когда я вгляделся в собеседника Якова, то сам себе не поверил. Это был тот мужчина из аэропорта! Яков торопливо закончил разговор и вышел из зала. — Пойдём, возьму класс, поиграешь еще. Почему волновался? — Не знаю. — Ты тоже заметил того мужика возле аэропорта вчера? Спрашивал, мол, откуда мы, хвалил твою технику, — зло ухмыльнулся Яков, оборачиваясь по сторонам. — А вот я сейчас буду тебя ругать. Честно тебе сказать? Нет, это не было отвратительно, — прервавшись на то, чтобы взять ключ и пройти до нужного кабинета, сказал Яков. — Это было просто плохо. Где твёрдость и чёткость пальцев? Они как будто пластилиновые! В начале неплохо, да, но дальше… Полный пиздец. Я долго молчал, просто глядя на него. — Настолько? — Да. Зашли в просторный и тёплый кабинет, пахнущий побеленными стенами и деревянными оконными рамами. Разводы на полу от швабры еще не высохли, так как уборщица совсем недавно вышла отсюда и успела сдать ключ. Если посмотреть под определённым углом, то будут видны следы от обуви. Тщательно оглядев помещение, я остановился. Устало вздохнул, устремив внимательный взгляд на Якова, который крепко сжал челюсти и губы, слегка даже побледнев. Глаза как-то странно бегали от одного угла к другому. Он нахмурился. Подойдя поближе, я аккуратно и медленно положил голову ему на плечо, стараясь делать это как можно мягче. Любимый, пробивающий на кучу холодных мурашек аромат ударил в нос. Сделал сразу несколько тихих вдохов, чтобы напитать им легкие полностью, от края до края. И ничего больше. Яков поднапрягся, затаив дыхание. И если бы принял попытку оттолкнуть — я ни за что бы не протестовал, напротив, побыстрее бы отдалился. Господи, какое же приятное чувство разлилось по телу, когда рука Якова легла на плечо, а другая придвинула совсем чуточку к себе. И с каждой секундой я таял в его ладонях, чуть ли не задрёмывая, с ощущением, что нахожусь в сказке. Желание обнять в ответ и совсем-совсем никогда не отпускать возникало постепенно, но я таки не решился, оставляя руки совсем безучастными. — Знаешь… — Помолчи, Немо, — Яков склонил голову и как бы упёрся щекой в мой лоб. Я повиновался и не сказал ни слова. Он прав, слова тут лишние. Как будто и говорить после того дня больше нечего, думать не о чем, весь груз свалился с души, и солнце стало светить ярче. Хоть я мало себе представлял Прагу, это оказался весьма приятный город. Навсегда я бы тут не остался, наверное. Не думаю, существует ли на земле хоть одно место, которое мне не наскучит и откуда мне не будет хотеться скорее сбежать. Я не скучаю ни по чему. Не знаю, сколько мы простояли так посреди кабинета, но в какой-то момент стало душно. Яков отошёл, открывая окно нараспашку, как он любит. Стоя у него, я мысленно перенесся в тот самый мартовский день. Да и не только мысленно, но и физически. Такая же свежая прохлада… «Чувствовал себя странно. Очень. Даже не из-за только недавно сказанных слов, а из-за непонятной реакции Якова. Он погрустнел. Не разозлился, не смутился, а погрустнел! Не знаю, как вообще принято отвечать на признания в любви, поэтому ничего от него не ждал и не требовал. Молчание было слаще. — Я жалею кое о чём, — печально улыбнулся Яков, вновь садясь рядом. — Обо мне? — Нет, вообще нет. О карьере. — Чего… Почему так? — Я бы столько всего сделал, если бы не медийность и желание каждого журналиста залезть в мою жизнь, — больше он ничего не сказал, погрузившись куда-то в густоту мыслей. В этот момент мне показалось, что он совсем один. Там, где-то у себя в чертогах разума, в одиночку старается разобраться со всем. Я никак не могу помочь. А нужно ли?»

***

Настал тот роковой апрельский день. На улице сухо, приятная весенняя прохлада окутывала узенькие улицы города, обволакивая собой каждый домик и камешек, невзначай оказавшийся на дороге. Дышалось сегодня легко, свежий воздух проникал в лёгкие и будоражил, мне это нравилось. Я сидел в парке на скамейке в полном одиночестве и думал: «Сегодня обязательно состоится мой триумф, — такие мысли уже возымели привычку появляться перед выступлением. Каждый раз ждал от себя того, чего еще свет не видывал. — Это будет лучшее, что было в моей жизни! Хотя, нет, лучшее — Яков, наверное. Во всяком случае, это опыт». Но всё-таки дороговатой ценой он даётся, как ни крути. Я метался от одного к другому: как будто и не стоит придавать себя волнению, ведь таких выступлений, возможно, будет еще куча. И приходил каждый раз к выводу, что это не тяжёлый и нервный период, который надо пережить, а который надо прожить. Быть здесь, а не на пьедестале там, в будущем. Листва неспешно покачивалась и шелестела, тишина, такая сладостная и долгожданная, наконец, наступила. Ни души кроме меня, даже намёка, что кто-то неприятной неожиданностью пройдётся мимо. И так… Умиротворяюще? Не слышно гула машин, людской суматошной жизни. Только я. Представил, как играю на рояле. Слышал каждый аккорд, каждую ноту. Да не только слышал, но и видел! Картинка клавиатуры всплыла в голове, этого достаточно, чтобы зрительно «повторить» произведение. Прохладный ветер тоже играл свою мелодию, обдувая щёки. Музыка в голове не затихала. Хотя даже бесполезно про это говорить, она звучит постоянно, каждую секунду моей жизни. Иногда даже кажется, что и во сне… Интересно, каково людям вообще жить без неё? Вечно пусто? Я встал, оглядываясь, дабы проверить, не забыл ли чего? Но нет, всё было при себе. Шоркая, брёл по аллее и разглядывал пробивающиеся и безнадёжно тянущиеся к солнцу подснежники. Нежные, беззащитные. И одинокие. Вспомнился Чайковский и его цикл «Времена года», в который входило произведение «Подснежник». Вспомнил, как однажды играл его, лет в одиннадцать. Самозабвенно, чувственно, старательно… Аж захлёбываясь в волнах счастья, летая среди облаков, паря высоко над землёй… И выше, выше! Наконец, я пришёл в маленький, но уютный номер. Волнение уже начало подступать. Резко по телу прокатывался холодный пот, внутри морозцем отдавался ком тревоги. Есть ничего не хотелось, тошнило. Наконец, привёл в порядок причёску, красиво и по-деловому уложив чёлку. Сам себе я особенно нравился сегодня, черты будто чётче и острее, чем раньше, кожа бледнее, волосы слушаются… День проходил скучно. Я настраивался, больше пока и нечего сказать. С Яковом встретился уже в филармонии. — О, Немо! — демонстрируя своё приподнятое настроение, воскликнул Яков. — Ты сегодня восхитителен, — заметил, сверкнув улыбкой. Я никак не отреагировал. В вестибюле мы были не одни. — Привет, спасибо, — с постным выражением лица ответил я. Яков ухмыльнулся и, бросив, что сейчас отведёт меня в кабинет, чтобы разыграться, двинулся, видимо, в путь. Его окликнули. — Мистер! — низкий хрипловатый голос заставил обернуться и меня, и Якова. — Простите, не запомнил вашу сложную фамилию и имя, — просипел тот мужик из аэропорта. Сегодня он побритый и сильно намазавшийся одеколоном, да так, что меня встряхнуло от резкого запаха. Показалось, что он один, но из-за его широкой спины выглянул парень, одетый примерно в то же, что и я: бабочка, рубашка, брюки… Наружности весьма приятной, но, впрочем, обычной. Мягкие сглаженные черты лица, ниже меня сантиметров на пять. — Опять вы, — то ли с удивлением, то ли с презрением заметил Яков, нехотя повернувшись. Взгляд на секунду резанул по мне, но потом снова вернулся к мужчине. — Яков. Запомните уже. Если такое возможно. — Ах, да, как я мог вас забыть, Яков! По всем телеканалам светитесь, вас здесь очень ждали! — с каким-то напускным восторгом взмахивал руками мужчина. Ситуация показалась странноватой. Я бы ушёл. — Не смотрю телевизор, уж простите, — злая и высокомерная улыбка мельком вспыхнула на его лице, но дальше он снова набрался заинтересованности и серьезности, остановившись и не порывавшись более уйти. Сцепив пальцы в замок, он наклонил голову, внимательно заглядывая в лицо незнакомого, но, видимо, претендующего на что-то мужчину. Тот тоже откинул всякую робость прочь. — Каким номером выступаете? — Вальтер выступает восемнадцатым номером, а ваш… Эм… Воспитанник? — с явной насмешкой обводя пальцем парня, спросил Яков, покачиваясь на пятках. — Двадцать вторым. К чему-то да должен был привести этот разговор. Яков держался достаточно высокомерно, намеренно показательно иногда вскидывая подбородок как можно выше, что не могло не раздражать оппонента. — Уверенности в себе вам не занимать, — колко заметил мужчина. — Мне-то она к чему? А вот в нем я более чем уверен, — мотнув в мою сторону головой, продолжал сверлить Яков. Меня как подкосило. Надо уйти, эта демонстрация честолюбия (которого я у Якова совершенно не замечал до сих пор) абсолютно ни к чему не приведет. С чего бы ему вообще хочется это всё продолжать? Глупости. — Ладно уж, удачи вам! — неискренне кивнул мужик, после чего Яков, не ответив ни единым словом, развернулся и грубо потащил меня за локоть. Мы скрылись за углом, после чего Яков прошипел: — Надо святой воды глотнуть.