Новичок

Не честно. Не честно. Эти слова словно горят в грудной клетке. Не честно. Подобно цветку из огненных лезвий, эти слова застряли в сознании, раня, разрывая, тревожа, вызывая боль и злость. Келус зло кусает губы, комкая свою куртку. Хочется кричать, что-то сломать. Схватить биту и громить, громить, громить всё, что не распадётся под руку. Обратить в прах, в пепел весь мир, всё вокруг. — Мир… такой мерзкий… — тихо вырывается у него. По щекам текут горячие, злые слёзы. — Как жаль, что ты понял это так рано, — тихий голос, раздавшийся за спиной, заставляет вздрогнуть, но очень быстро тело расслабляется, а плечи опускаются так, словно на них мир рухнул. Дань Хэн вообще действует успокаивающе. Словно ходячая диковинка с означенным эффектом. Но на душе слишком неспокойно. — Ты хочешь сказать, что так везде происходит?! — не выдержав, кричит парень, резко оборачиваясь. Почему-то сейчас, находиться в номере как-то странно и сюрреалистично. Не может все вокруг быть так нормально, чисто и правильно, когда внутри мелькает остро заточенными лезвиями жгущий и режущий душу цветок. — Что случилось? — в этом весь Дань Хэн. Ему не нужно кучи слов, чтобы просто захотелось рассказать абсолютно всё. — Всё. Ничего! Я запутался… — в каком-то отчаянии выдыхает Келус, чувствуя себя потерянно. — Март сказала, ты пытался подзаработать на боях в клубе. Ты мог нас позвать. — Хах… бойцовый клуб… — у Келуса вырвался истеричный смешок. — Знаешь, отвратительно даже не то, что в попытке заработать деньги в этом клятом клубе, умер хороший человек. — Келус не выдерживая делает шаг вперёд, заглядывает другу в лицо и шмыгает носом. — И не в том, что я в этом замешан, ведь притащил эту трижды драную эонами броню! — его пальцы судорожно цепляются за чужие плечи. — Потому что я знаю — не я, так кто-то другой принес бы этому старому уроду броню монстра из фрагментума, — он продолжает говорить и хочется опять закричать, развернуться, что-то разрушить. Но Дань Хэн со вздохом достает с кармана вышитый зелёными узорами платок и прикладывает к его лицу, промакивая слёзы в уголках глаз. И молчит, давая выговориться. А Келуса просто ведёт от такого жеста. — Отвратительно то, что этот старый ублюдок и дальше там работает! И будет работать. И будет много людей, которые от бедности будут приходить, соглашаться на его условия, чтобы умереть, — голос медленно утихает, и Келус, вновь шмыгнув носом, тянется к своему лицу, перехватывая у Дань Хэна платок, из неловкости цепляясь с его пальцами. И это чувство так хочется продлить. Так, что кончики пальцев едва не чешутся. Вместо этого первопроходец, стиснув зубы, утирает свое лицо от слёз. — Это ведь не всё, — уверенно заявляет Дань Хэн, и сам слишком медленно отводя руку и косясь на нее словно бы с удивлением. — Как будто этого мало… — Не мало. Но ты мог бы сказать об этом нашим знакомым из дикого огня. И даже среброгривым. Уверен, тебя послушают. Броня не осталась бы равнодушна. К тому же она тебе верит, — в этом весь Дань Хэн. Его голос такой спокойный, уверенный, он просто заставляет поверить, что всё хорошо, ничего не потеряно. И можно если не исправить, то хотя бы сделать так, чтоб всё было в порядке впредь. — Да… ты прав. Было ещё кое-что. Сирил, — это слово кажется камнем. Голос Келуса хрустит и ломается. И камень-слово крошит хрупкое стекло при падении. — Ты рассказывал про нее, — вспоминает Дань Хэн. Это было время, когда Келус ночами уходил гулять по улицам в одиночку. — Да. Это оказалась Сирил Рэнд. Я принес доказательства ее невиновности. Доказательства того, что она была хорошим, но слишком доверчивым человеком… — Келус отстраняется, сжимая кулаки. — Но вместо того, чтобы поразмыслить и исправить уже записанные о ней отвратительные вещи, они просто добавили идиотскую приписку про инопланетян, которые в это дело влезли! Будто всем плевать. Была такая девушка Сирил Рэнд — и всем плевать, кем она была на самом деле. Сделали все чисто на отвали… у меня нет слов, — Келус вновь кусает нижнюю губу и понимает, что переборщил. По подбородку стекает тоненькая струйка крови, и взгляд Дань Хэна прослеживает ее путь с какой-то горечью и завороженностью. Келусу даже кажется, что всего на миг в них мелькает чистейшая лазурь. Словно не дымчатый нефрит, а бирюза. — Не делай так. Это чужой мир. И мы не можем изменить всё. Страдать из-за этого — дорога в никуда. — Я понимаю, но… у меня словно внутри все клокочет, — признает парень, касаясь груди, где иногда. как сейчас, ощущался лёгкий жар стелларона. А Дань Хэн вздыхает. Какой же ребенок перед ним. Справедливо, честно, хорошо и плохо… он ещё может мыслить такими категориями. И это явно ненадолго. Но как его поддержать, хоть как-то помочь? Архивист этого не знает. Потому просто протягивает руку. — Пошли прогуляемся? — и он сам, похоже, не понимает, каким невероятным чудом кажется Келусу в этот момент. Но не удивляется, когда широкая ладонь в перчатке без пальцев отчётливо сжимается на его собственной.