Признание в любви с петлёй на шее

«А публике что? Хлеба и зрелищ. Хлеб в буфете в виде пирожных, а зрелище – вот оно, достойное подражания. Кровавое. Заедайте его, граждане, пирожными, заедайте!» Владимир Высоцкий «Дельфины и психи». «Я Вас любил. Любовь ещё (возможно, что просто боль) Сверлит мои мозги. Всё разлетелось к чёрту, на куски… Я застрелиться пробовал, но сложно – с оружием…» Иосиф Бродский. ….«а мы с тобой не рыдали, когда нам расстаться пришлось. Тяжёлые слезы печали мы пролили позже – и врозь». Генрих Гейне.

– Пап, я спать хочу! – сероглазая, светловолосая девочка с подвижным личиком смотрела в тетрадь, насупив чёрные бровки и надув губы. Как и предполагали родители, стоило Белочке подрасти, как она стала обладательницей поистине уникальной внешности. Чего стоили только её белоснежные волосы в сочетании с соболиными ресницами и бровями! Такой контраст встречался очень редко, но смотрелся поистине обворожительно. И никто не сомневался, что после вступления в юношеский возраст эта девочка сведёт с ума немало парней. Впрочем, об этом думать рано. Сейчас ей было четыре года, она сидела за письменным столом, болтала ногами и грызла чернильное перо с таким же усердием, с каким когда-то грызла игрушки. – Спать хочу! – со свойственным ей упрямством повторила малышка и отодвинула от себя лист бумаги, исписанный палочками и закорючками. – Я тоже спать хочу, – ответил сидящий напротив неё Владислав и достал из ящика стола новую стопку тетрадей. – Уже восемь часов вечера, а мы сидим тут, цифры вырисовываем! – Я утром сделаю! – Мы с тобой как договаривались? Пока не закончим, никто спать не пойдёт. Было такое? – Было. – Ну, а в чём тогда дело? Не зли меня, Белочка. Или забыла о банке с фасолью? Белла взглянула на подоконник, на котором стояла злополучная банка, доверху наполненная чёрной и белой фасолью. Каждый раз, когда она капризничала, папа доставал оттуда один плод, говоря, что когда ёмкость опустеет, наступит конец света. Данная хитрость действовала на Белочку посильнее любого наказания. Она наступила брови и мысленно подготовила план мести для нерадивого родителя. Посмотрим, что он скажет, когда завтра она спрячет одну из его кисточек для рисования в своей комнате! – Ну вот, молодец! – улыбнулся Владислав, смотря, как старательно дочь выводит на бумаге единицу. – Скоро к буквам перейдём. – Я хочу кошечек рисовать, – пролепетала Белочка, заглянув под стол. Вдруг толстый котяра по кличке Витязь сидел там и ждал, когда его возьмут на руки? – Кошечек рисовать ещё сложнее, чем буквы. Не отвлекайся. – Ну пааап… – простонала Белочка и сделала первую помарку в тетради. – Четыре года папа! Прекращай канючить. Что, всё-таки оставила кляксу? – А вы до сих пор сидите? – раздался голос Дарьи. Она вошла в комнату, держа в руках поднос с заварочным чайником и тремя кружками чая. – Может, перерыв сделаете? – Делаем перерыв на чай, – улыбнулся Владислав, вспомнив, что в одном из ящиков стола у него припрятаны несколько шоколадных конфет. – Но не больше получаса. Белла улыбнулась во весь рот, усеянный молочными зубками, и отложила в сторону безобидную на ближайшие полчаса тетрадь. – Как успехи? – спросила Дарья. Затем взяла одну из кружек, размешала сахар и села на край кровати. – Белочка у нас способная, но ленивая, – со смехом ответил супруг. – Неправда, – Белла отрицательно замотала головой и продолжила болтать ногами. – Есть такое, – не смогла не согласиться молодая мама. – Ты когда с прогулки пришла? В три часа дня. И вплоть до вечера ничего не делала. – Пап, конфету хочу, – заявила девчушка и дёрнула отца за рукав рубашки. Она давно знала, где он хранил сладости. – Держи, – Владислав отодвинул один из ящиков стола и достал оттуда одну из любимых конфет Белочки. – Да, только одну. Ты их за обедом съела бессчётное количество. Вот слипнется, будешь знать… – Пап, а искусство – это когда в кустах сидят? – вдруг ни с того ни с сего спросило прелестное создание. Дарья, услышав это, рассмеялась так сильно, что едва не опрокинула на себя кружку с чаем. – Нет, дочка, искусство – это вещь, которая сделала твоего отца рассеянным балбесом. *** Белла росла очень сообразительным, не по годам развитым ребёнком. Если в два с половиной года она знала все геометрические фигуры, считала до десяти и могла решить несколько примеров на сложение и вычитание в пределах этой цифры, то к трём с половиной годам начала разговаривать с окружающими, коверкая слова и путаясь в длинных фразах. Она отлично понимала, что такое «можно» и «нельзя», «плохо» и «хорошо». И, судя по укоризненным взглядам, которые маленькая принцесса кидала на отца, когда тот отчитывал кого-то из крепостных, сочувствие у неё было развито сильнее, чем у родителей. С раннего детства девочка проявляла склонность к рисованию. Сейчас она уже изображала животных, диковинных существ и даже человечков, напоминающих реальных людей. Из всей цветовой палитры её особенно привлекали белая и красная краски, которые она любила смешивать, дабы получить розовый, и чёрный – цвет, склонностью к которому также отличались её родители. Белла по-прежнему была очень привязана к отцу, который занимался с ней чистописанием и решением базовых примеров, с удовольствием рисовал для неё животных и подпускал даже к тем своим картинам, которые больше не показывал никому, включая Дарью. Девочка невольно старалась во всём подражать папе, поэтому отказывалась от одежды светлых тонов и приходила в восторг, когда тот отдавал ей свои цепи, которыми она могла звенеть до тех пор, пока мама не забирала у неё любимую забаву. Владислав любил эту неугомонную малышку. В ней ему всё казалось родным до последней кровиночки: и подвижное лицо с острыми скулами, и глубокие глаза с хитрым прищуром, и открытая улыбка, и пробор светлых волос, и измятые платьица. Белла стала для него не только дочерью, но и лучшим другом. Он рассказывал ей всё то, чем по каким-то причинам не мог поделиться с женой, и посвящал в свои самые сокровенные тайны. Например, только Белочка знала, что половина историй, которые он с упоением рассказывал маме, были выдумками. Она любила наблюдать за отцом, когда тот принимался за новую картину или продолжал работу над старой; с интересом следила, как по мере скольжения кисти менялось его лицо – из добродушного оно становилось нервным, из рассеянного – сосредоточенным, и наоборот. Но особенно Владислав приходил в восторг, когда брал дочь на руки и просил «показать, как папа разговаривает». И Белла, придав голосу суровую интонацию, нахмурив брови и всплеснув руками, произносила: – Жизнь – это то, что происходит с вами в настоящий момент, не пропустите её! Особо малышке не удавалось словосочетание «не пропустите», но выговаривала она его с таким усердием и драматизмом, что молодой родитель смеялся до колик в животе. Дарья тоже старалась быть хорошей матерью. Она проводила с Белочкой гораздо меньше времени, но девочке и самой было гораздо интереснее наблюдать, как отец пишет картину, а не как мама грустит, смотря в окно, или читает книгу, несколько часов сидя в одном положении. Дарья сразу отзывалась, если дочка просила её что-нибудь объяснить, была не против послушать, как Белочка пыталась поймать кота, бегая за ним по всей усадьбе, но не испытывала к детскому лепету особого интереса. Уход за дочерью не вызывал у неё ни неприязни, ни умиления. Она делала это просто «потому, что надо» и из-за боязни прослыть очень уж непутёвой родительницей. Но периодически, смотря на светлые волосы и выразительные черты лица малышки, с улыбкой произносила: «Ты так похожа на Влада!» Хотя в глубине души понимала, что любить своего ребёнка исключительно как продолжение мужа – неправильно. Но Дарья ничего не могла с собой поделать. К тому же, её терзало предчувствие беды и скорой потери, из-за которого она часто просыпалась среди ночи в холодном поту, плакала и умоляла растерянного Владислава никогда не бросать её, после чего засыпала на его коленях, под рассказанные вполголоса «истории из глубокого детства». *** Чувства между супругами были такими же крепкими и пылкими, как в самом начале их удивительной истории, что через сотню будет одновременно пугать и завораживать обывателей. Люди начнут пересказывать её друг другу как жуткую, но красивую легенду, а имена Дарьи и Владислава станут нарицательными для обозначения безумцев, глаза и разум которых застланы любовной привязанностью. Сейчас, когда позади было столько горя, потрясений, слёз и кровопролитий, в домашней обстановке, рядом с дочерью, они чувствовали себя по-настоящему счастливыми. Этого счастья не могло омрачить даже предчувствие скорой потери, изредка всплывающее в сознаниях у обоих молодожёнов. Возможно, они просто не до конца свыклись с мыслью, что у них всё хорошо. – Ведьмочка моя, – часто шептал Владислав, прижимая к себе гибкое тело жены. – Милая, родная. Я так с тобой счастлив. Дарья наклоняла голову и приподнимала подбородок возлюбленного, чтобы приблизить его лицо к своему, и он утопал в омуте серо-зелёных мечтательных глаз. – Я люблю тебя, – только и могла ответить она, мысленно отчитывая себя за то, что так и не научилась говорить о любви без волнения в голосе. – Больше всех на свете. Больше, чем всё… *** Отношения Ольги и господина Градского по-прежнему не сдвигались с мёртвой точки, что с каждым днём вгоняло маленькую колдунью в ещё большую тоску. Она искала в себе недостатки, часами думала, что делает или говорит неправильно, и рыдала от невозможности что-либо изменить. Неоднократно она пробовала разорвать эти непонятые отношения, в которых не было ни безграничной нежности, ни бешеной страсти, но не могла. Дарья, приходившая в ужас от всей этой истории, просила мужа «сделать хоть что-нибудь», ведь он рассудительнее, умнее, и его советы наверняка помогут. Но у Владислава не было ни малейшего желания вновь читать морали взрослой девушке, поэтому в один из летних дней он просто протянул ей лист с вопросами: «Что такое любовь в твоём понимании?», «как ведёт себя влюблённый человек?», «испытываешь ли ты по отношению к этому мужчине то, что называешь любовью?», «хорошо ли тебе в таких отношениях, смирилась ли ты с ролью любовницы?», «как часто ты плакала за всё то время, пока вы вместе?», «как часто этот мужчина тебя упрекает и оскорбляет?», «является ли он интересным собеседником, обладает ли чувством юмора, разделяет ли твои интересы?», «были ли у вас совместные планы на будущее?», «что он тебе дал и чему научил?», «является ли он человеком, с которым ты бы хотела прожить всю жизнь?», «если бы твоя близкая подруга или родственница была с таким мужчиной, как он, ты бы радовалась за неё?» Заметив недоумённый взгляд подруги, молодой аристократ посоветовал ей ответить на всё письменно, как можно правдивее и подробнее, дабы навести порядок в своей голове. Ольгу заинтересовала данная идея, поэтому в тот же вечер она ответила на все вопросы, нумеруя их и старательно выводя каждую букву. Но, вопреки ожиданиям, эта процедура не помогла девушке разобраться в ситуации. Даже самой себе она не могла ответить, что называла любовью, и можно ли так было назвать чувства, испытываемые ею к Градскому. Безусловно, он был ей по-своему дорог, хотя бы потому, что они были давно знакомы, он стал её первым мужчиной, иногда с ним было весело, а ещё он говорил ей приятные и красивые слова. Наверное, это была болезненная привязанность, которая рано или поздно появлялась у любого, кому не посчастливилось вступить в разрушающие отношения. В итоге девушка стала воспринимать их ни к чему не ведущую связь как что-то само собой разумеющееся и не надеялась на изменения. Она была рада уже тому, что Игорь не собирался её оставлять; а, возможно, даже по-своему любил. Ольга очень изменилась, как внешне, так и внутренне. От прежней милой, скромной и доброй девушки остались лишь непринуждённая улыбка и открытый смех. Она стала курить трубку, избавилась от ребяческих косичек и каждое утро делала на голове неряшливый начес, при виде которого Дарья не могла сдержать улыбку, ибо после ночи постельных утех её волосы были в таком же состоянии. Владислав лишь отмахивался, говоря, что «не знает, кому в первую очередь нужно вправлять мозги: негодяю Градскому или этой дурёхе». Теперь Ольга ярко красилась, подводя брови и глаза природным углем, и одежда в её гардеробе тоже изменилась: на смену простым платьям пришли вычурные наряды, подаренные Игорем. Её любовник не отличался несказанной щедростью, но и жадным не был. Он не дарил ей драгоценностей, но частенько просил своих портних сшить для неё платья, перчатки или платки. Незаметно Ольга отдалилась от друзей, благодаря которым жила в московском имении. Если раньше супруги воспринимали её как подругу семьи, то сейчас она была кем-то вроде очередной дворовой девки. Дарья часто просила её подать чай или принести что-нибудь из дальней комнаты, Владислав оставлял с ней Белочку; но беседовать с девушкой у супругов не возникало желания, чему та была только рада. Оля стала более раздражительной, грубой и закрытой. Всё больше напоминала ненавидящую весь мир юную девочку. На попытки разговорить её и узнать что-то о её личной жизни, отмалчивалась или уходила. Но больше всех от перемен в характере и внешности Ольги страдали не Дарья и Владислав, а робкий Архип. Он помнил, какой прелестной и простой была эта девушка в тот день, когда ему удалось вытащить её из состояния глубочайшего потрясения. Именно такой – чуть растрёпанной, беззащитной, напоминающей крохотного лисёнка, она являлась ему в самых сладких грёзах и снах. Ему было непонятно, зачем она кардинально изменила свой образ, к чему ей румяна, пышные причёски и прочая ерунда, которая делала её похожей на кабацкую певичку с дурной репутацией. Он любил её так, как способны любить только чистые телом и душой молодые люди. У него не было дурных помыслов, он не испытывал к подруге сумасшедшей страсти, ему просто было важно, чтобы она вовремя поела и проснулась в добром расположении духа. Юноша не чувствовал обиды или злости на Ольгу за то, что та не разделяла его любви; и вскоре бросил попытки понравиться ей; тем более, теперь, когда она выглядела как «роковая женщина». Он был рад уже тому, что у него оставалась возможность общаться с ней, интересоваться её здоровьем и желать ей доброго утра. Ольга дорожила Архипом как настоящим другом, хорошим слушателем и интересным собеседником. Когда он рассказывал, как прошёл его день, она заливисто смеялась и выдавала: «Эх, Архип, люблю я с тобой разговаривать!» Юноша часто болел, был дурковат в быту, то и дело проливал на себя воду, ударялся о что-то или случайно резал кожу. Всякий раз после таких казусов девушка искренне жалела его и отпаивала чаем. Возможно, Оля сама не замечала, как Архип становился для неё кем-то более нужным, чем просто друг. В обществе милого балбеса ей было спокойно и весело, словно они знали друг друга всю жизнь. Они любили играть в «ниточку», образуя надетой на пальцы нитью узоры, рассказывать друг другу деревенские байки и древние легенды, и спорить, кто быстрее выговорит скороговорку; обычно Архип проигрывал, после чего Оля валила его на пол со словами: «Ага, вот ты и попался!», а юноша молил о пощаде. Что касалось Игоря, в его жизни мало что поменялось. Он так же заводил кратковременные романы, скрывал друг от друга нескольких постоянных любовниц, ссорился с сестрой и предпринимал попытки разобраться в себе. Дни мужчина коротал в раздумьях и прогулках, по-прежнему много курил и пил крепкий кофе. За это время он успел привязаться к Оле, но жениться на ней у него не было желания. Тем более, сама девушка больше не поднимала эту тему. Градскому, в отличие от остальных, очень нравился её новый образ. Он считал, что теперь Ольга выглядела не как чудачка из крестьянского рода, а как интересная, ухоженная молодая женщина, с которой и погулять на людях не стыдно. С Юлией он помирился, но решил оставить их отношения на прежнем уровне, сославшись на то, что сейчас у него тяжёлый жизненный период, но попозже можно будет и о свадьбе поговорить. Конечно, последние слова были лишь утешением, но Юля была рада и этому. Теперь они общались как старые друзья, хотя барышня внутренне страдала, так как любила Игоря долгие годы. *** – С виду они такие же люди, как мы. Если мы бросим на них беглый взгляд, то не заметим странностей. Но если понаблюдаем хотя бы полчаса, начнём понимать, что с ними что-то не так. Допустим, сидит на скамейке парень, никого не трогает. Отряхивает рукава рубашки, затем достаёт принесённую с собой тетрадь, что-то в ней вычитывает, а после просто неподвижно сидит несколько минут. Глаза Дарьи светились от азарта. Она питала огромный интерес ко всему, что связано с мистикой и различными странностями, что в своё время и объединило её с Ольгой. – А дальше что? – усмехнулся Владислав, заметив, что ему тоже надо бы отряхнуть рукава своего фрака от кошачьей шерсти. – А дальше эти действия циклически повторяются, – продолжила жена. – Посидев на скамейке, он снова начинает отряхивать рукава, затем достаёт тетрадь и, не меняя выражения лица, что-то в ней читает, потом опять садится на скамейку. Понимаешь? Наблюдать можно всю ночь, но ничего нового не увидишь. С наступлением рассвета парень просто встанет и уйдёт… – С первым криком петухов? – машинально заключил Оболенский. – А что будет, если последовать за ним? – О, пока никто не осмеливался идти за этими странными людьми. Хотя они и не люди вовсе. Или ещё пример: на обочине дороги стоят две девушки. Расслабленные лица, непринуждённые позы, о чём-то болтают, посмотришь со стороны – приятная встреча подруг, ничего подозрительного. Но то, чем они занимаются… Сначала одна из девушек что-то говорит своей собеседнице, та улыбается в ответ. Затем первая поправляет причёску, а вторая достаёт веер, и машет им перед лицом. И цикл повторяется вплоть до рассвета. – А днём их встретить невозможно? – осведомился молодой человек. Данный рассказ привлёк его своей необычностью. – Нет. Они появляются после полуночи и пропадают с первыми лучами солнца. И вроде бы они против нас, настоящих людей, ничего не имеют, но если начать за ними наблюдать, им это не понравится. Никто не знает, как они могут навредить. Скорее всего, лишат памяти или разума. Поэтому, если начинаешь слежку, нужно оставаться незамеченным. – А к чему ты начала этот разговор, позволь узнать? – Да так, – Дарья повела плечом. – Мы недавно с Ольгой беседовали, она со мной и поделилась. – Теперь понятно, откуда ноги растут. – Мы с ней хотели… – барышня заметно стушевалась, – провести один ритуал. Он помогает от бессонницы и тёмных мыслей. – Когда в голову приходят тёмные мысли, нужно веселиться, – ответил Оболенский. – Я знаю, о чём говорю. Ритуалы тут не помогут. – Но всё же, – попыталась настоять на своём девушка. – Ты знаешь, как я ко всему этому отношусь. Но, если считаешь нужным, проводи. – Дело в том, что для ритуала нужно уйти в лес. – Даша, ну в самом деле! – Владислав невольно повысил голос. – Ты взрослая девушка, жена, мать! Я не против твоего увлечения мистикой, но нужно знать меру, понимаешь? Идти в лес в тёмное время суток, да ещё без сопровождающего… – Почему же без сопровождающего? Со мной Оля будет. – А толку? Или твоя подруга планирует обороняться солью и крестом не только от нечистой силы, но и от местных алкоголиков? Ты сама должна понимать, что это небезопасно. – Влад, пожалуйста! Дело даже не в мистической мешанине. Я просто хочу с ней поговорить, понимаешь? С глазу на глаз. Здесь это сделать невозможно: то крепостные ходят, то Градский покоя не дает, то Белочка плачет. – Перед уходом сообщи мне, куда именно пойдёшь. Если не вернёшься через час, я отправлюсь на поиски. Но лучше до такого не доводить, – заключил супруг. – Ещё ни разу история, в которой ты отправилась куда-то без меня, не закончилась ничем хорошим. И я надеюсь, ты понимаешь, что моё волнение естественно. – Я буду осторожна, – Дарья рассеянно чмокнула его в уголок губ. *** – Мы отдалились друг от друга, тебе не кажется? – Ольга почесала кончик носа и полной грудью вдохнула запах лесной травы. – «А кто в этом виноват?» – хотела спросить Дарья, но сдержалась. Её саму не отпускала обида. Она теряла свою единственную подругу, с которой они столько пережили. А ведь всё пошло наперекосяк после того, как Ольга связалась с Градским! Глупо. Неправильно. – Чего же ты молчишь? – последовал резонный вопрос. – Ты говоришь очевидные вещи, – ответила Дарья. – В последнее время мы совсем не общались. Кажется, ты даже с Владиславом беседовала чаще, чем со мной. – Я разговариваю с ним в тех случаях, когда хочу получить совет со стороны, – призналась Ольга, смутившись. – Он гораздо мудрее и рассудительнее нас. К тому же, ты очень ранимая, и я просто не могу делиться с тобой чем-то, что может тебя расстроить или напугать. – Ты серьёзно думаешь, что после всего, что я перенесла за всю свою жизнь, ты способна меня чем-то напугать? – барышня ускорила шаг. – Во мне говорит не ревность, а обида. Ты так легко променяла нашу дружбу на свои непонятные отношения! – Я думала, ты меня поймёшь! – голос Ольги задрожал. – Ведь для тебя отношения тоже важны сильнее, чем дружба. – Ну ты и сравнила! – Дарья лишний раз убедилась, что подруга изрядно поглупела. – У нас с Владом семья, мы ребёнка растим. А у тебя с этим Донжуаном непонятно что! – Возможно, у нас с Игорем тоже будет семья, – ответила рыжеволосая девушка, не особо веря в правдивость своих слов. – Всему своё время. – Конечно! До тридцати с лишним лет он не хотел создавать семью, но с тобой – непременно прозреет и захочет! – Я говорила, что не хочу поднимать эту тему. Зачем снова начинать? – Да ладно, – смягчилась дворянка. – Скажи-ка лучше, зачем ты меня сюда позвала? Уж очень странно выглядит предложение погулять в лесу в ночное время. Если бы я тебя не знала, решила бы, что ты затеяла что-то нехорошее. – Да бог с тобой! Я просто хотела наладить наши отношения. Прогуляться, поговорить, заодно новый ритуал проверить. А вот здесь мы, пожалуй, и остановимся, – Ольга скинула туфли и босыми ногами встала на траву, ощутив приятную прохладу. – Хорошо здесь, правда? Спокойно… – она прислушалась к далёким уханьям совы и стрекотанию кузнечиков. – Спокойно, только холодает, – Дарья поёжилась и накинула на плечи пиджак, который накануне достала из шкафа мужа. – Не хотелось бы надолго задерживаться. – Скоро осень, – пробормотала Ольга, оставив без ответа слова спутницы. – В лес нельзя будет ходить долгое время. – Почему нельзя? – Ну, в конце сентября, например, праздник церковный. Считается, что если в лес пойти, змея может утащить. А в октябре леший перед спячкой лютует. – О, лешие – это обычное явление, – со знанием дела заявила молодая барыня. – Помню, когда я была маленькой, мы с тётей пошли в лес набрать ягод. Я на что-то загляделась и отстала от неё буквально на несколько шагов. А потом осмотрелась вокруг и поняла, что нахожусь в незнакомом месте. Хотя точно знала, что не могла свернуть с тропинки. Около двух часов бродила, расплакалась, выбилась из сил, но раз за разом возвращалась на прежнее место, словно какая-то неведомая сила водила меня по кругу. – Мамочки! – ахнула Оленька. – Меня потом тётка долго святой водой отпаивала. Вот только не помогло. Кошмары несколько ночей подряд снились. И под окнами спальни будто кто-то ходил, то плакал, то смеялся. А мне тогда около десяти лет было, я тряслась от каждого шороха, словно осиновый лист. – Как ты не побоялась сейчас сюда пойти? – спросила изумлённая подруга. – Если бы со мной что-то подобное произошло, я бы лес впредь десятой дорогой обходила! – Сейчас многое изменилось. Тётя говорила, что леший стал гораздо реже шалить. Хотя зверей и птиц в лесах тоже уже не так много. Может, вмешательство человека влияет. Помню, в каком-то году была особо холодная зима, так деревенские чуть ли не все деревья на дрова вырубили. – А может, леший угоняет свои стада куда-нибудь подальше, – предположила девушка со свойственным ей замешательством. – Туда, где лесным жителям ничего не угрожает. – Ночь на дворе, а мы чёрт знает о чём говорим. Здесь и так жутко. Кстати, ты знаешь, где мы? Ольга огляделась. За это время они действительно далеко ушли. – Конечно, знаю, – ответила она, не показывая волнения. – Если что, освещение у нас есть, – Дарья достала из кармана пиджака восковую свечу. – Да толку не будет. Здесь ветер, она сразу потухнет. Для обряда, кстати, свечи не нужны. Только красная нить, яблоко, зеркало и несколько трав. – Оль, а что там такое? – спросила Дарья и указала тонким пальцем на причину своего волнения. В стволе одного из деревьев зияло больших размеров дупло, в котором светились два маленьких огонька, напоминающие глаза. – И правда что-то светится, – Ольга прищурилась, а затем, почувствовав страх собеседницы, добавила: – Не волнуйся, наверное, насекомые. – Ты как хочешь, но я подойду поближе, – барышня испытывала дискомфорт, смешанный с сильным азартом. В ней рьяно боролись желания убежать отсюда сверкая пятками и рассмотреть источник непонятного свечения. – Даша, не надо! – Заметь, ты сама меня сюда привела, – напомнила Дарья и двинулась к дереву. В её голове всплыли слова тёти из глубокого детства: «Наши предки лешего чтили и боялись. Это сейчас все распустились. А в старину если кто в лес идёт – обязательно законы лесного хозяина соблюдает…» Пройдя несколько шагов, она заметила, что свечение, напротив, отдалялось по мере её приближения. Девушка хотела протянуть вперёд руку, но под её ногами неожиданно хрустнула сухая ветка. Аристократка испугалась и вскрикнула. Огоньки пропали; теперь это было самое обычное дерево. – Господи! – облегчённо вздохнула Ольга. – У меня сердце ёкнуло. Я так боюсь резких звуков, особенно в темноте. – Да чего тут бояться? – раздражённо бросила спутница. – Я так и не узнала, что это за огоньки… – И слава богу, что не узнала! – Оленька схватила её за руку. – Неугомонная! Теперь я тебя никуда от себя не отпущу. Знаешь, что мне бабушка про такие старые деревья рассказывала? Вот идёшь ты по лесу, а из-за дерева или из дупла на тебя смотрит страшная рожа; обычно зелёная или бледная, а глаза либо чёрные, либо светящиеся. И если надумаешь ближе подойти, тебя обязательно что-нибудь отвлечёт: либо птица запоёт, либо на голову что-то свалится, а может, как сейчас, ветка под ногами треснет. – Пойдём отсюда, – оборвала её Дарья. Она успела пожалеть, что согласилась на эту авантюру. Во-первых, ей было не по себе. За время совместной жизни с Владиславом ей передались не только его привычки и фразы, но и особенности, в том числе умение предчувствовать надвигающуюся беду. Дворянка почти наверняка знала – не уйди они отсюда прямо сейчас, скоро случится что-то плохое. С каждой минутой её волнение становилось всё сильнее. – Мы ещё обряд не провели! – запротестовала маленькая колдунья. – Зачем же мы сюда шли? Чтобы пройтись по лесу и посмотреть на дерево? – Проведём в другой раз. – Да что случилось-то?! Ты испугалась из-за того, что я сказала? Это так, к слову пришлось, моя бабушка вообще была любительницей байки травить. Я, по-твоему, всё это зря с собой тащила? – она указала на тряпичную сумочку в руках; судя по оттопыренным бокам, та была набита всякой всячиной. – Нет, мы уходим. – Даша, я никуда не пойду! – начала канючить Ольга, но резкое «тише!» заставило её замолчать. Девушки застыли на месте, прислушались и уловили плач из чащи леса. – Чертовщина! – буркнула Дарья. – Думаешь, стоит пойти и посмотреть, что там? – Нет. – А вдруг там кому-то плохо? – продолжала лепетать Ольга, хотя в глубине души была почти уверена, что если они пойдут на плач, то столкнутся с кем угодно, но не с человеком. Какой человек ночью в лесной чаще? Она знала, что лесная нечисть прекрасно имитирует почти любые людские звуки, вроде плача, смеха или вздохов. – Если мы туда пойдём, плохо будет уже нам, – ответила Дарья, и спутница мысленно похвалила её за способность язвить в непростой ситуации. Оля приподняла голову. Красноватая луна светила тускло и холодно. – Ты помнишь, откуда мы пришли? – Да, конечно. Идём сначала прямо, у тропинки поворачиваем налево, а затем не сворачиваем, пока не увидим выход. – Что ж, тогда пойдём, – пожала плечами дворянка, не обращая внимания на звуки неутихающего плача. – А всё-таки жаль, что мы обряд не провели, – Ольга понимала, что говорила раздражающую ерунду, но это было неважно. Главное – отвлечь себя и подругу. Через несколько минут Дарья заметила, что они оказались на том же месте, с которого ушли. Она отчётливо помнила эти две расположенные близко друг к другу берёзы и старый дуб. – Да какого чёрта?! – ощетинилась она и села, оперевшись спиной о ствол дерева. – Ой, не вспоминай чёрта! – зашептала подруга. – Здесь и так страшно. Знаешь, что моя бабушка говорила о таких деревьях? Мол, им сам лесной хозяин помогает, делает могучими и увесистыми… – Оль, ты угомонишься или нет? – голос Дарьи стал суровым, даже злым. – Завела нас невесть куда и вместо того, чтобы искать обратную дорогу, запугиваешь меня байками! Самой не надоело? Влад там, наверное, с ума сходит. – Ты, главное, не бойся, – ответила Ольга, безуспешно борясь с чувством вины. Зачем она позвала Дарью сюда? Дело ведь было не в обряде! Просто ей не давал покоя тот факт, что их отношения испортились дальше некуда. Вот она и решила исправить ситуацию, пригласив Дашу на прогулку, во время которой можно будет всё обсудить и сблизиться. Правда, девушка сама не до конца понимала, зачем нужно было делать это столь странным способом. Можно было предложить Даше прогуляться в пределах поместья или посидеть в столовой за кружкой ароматного чая. Но сегодняшним утром именно идея с ночным лесом и мистическим ритуалом казалась ей очень необычной, а потому привлекательной. Ольга не думала о последствиях и подстерегающих опасностях. В конце концов, что ужасного могло случиться? Диких животных здесь не водилось, заблудиться в трёх соснах невозможно. А нечисть… Посмотрите правде в глаза! Неужели кто-то откажется от своих планов из-за суеверий? – Не бойся! – передразнила барышня. – Конечно, чего там… – она вдруг замолчала и завертела головой. – Ты тоже это чувствуешь? – Что чувствую? – выдавила из себя девушка. – Словно капли воды на шею падают. Дождь, что ли, начался? – Да нет никакого дождя. Давай не будем сидеть на месте, Даша. – Сама нас сюда завела, а теперь недовольна! В этот момент обе девушки услышали сиплый смех, от которого маленькая колдунья охнула, подавив крик, а дворянка вплотную прижалась к стволу дерева. – Вставай уже! – не своим голосом крикнула Оля. Для Дарьи дуб казался единственным спасением, но в то же время она понимала, что сидеть и ждать непонятно чего, когда вокруг творилась такая чертовщина, – глупо и опасно. Она с трудом поднялась, отметив, что ещё чувствовала, будто по шее стекали дождевые капли. Рядом снова послышались издевательские смешки. – Ты вся дрожишь, – пробормотала темноволосая аристократка, подойдя к товарке, которая из последних сил сдерживала рыдания. – Вот, накинь на плечи мой пиджак. – Нет, что ты! – запротестовала Оля. – Ты опять капризничаешь? – Дарья сама не заметила, как с появлением дочери в её речи стали часто проскальзывать выражения: «Не капризничай», «не канючь» и «хватит баловаться». Повинуясь, подруга просунула руки в длинные рукава. Может, в прошлый раз они просто свернули не туда? Звучало глупо, но всё возможно. – «Глупо звучит! – с досадой подумала рыжеволосая авантюристка. – А бродить в трёх соснах в поисках нужного пути – не глупо?» *** – Пап, а сыграй ещё что-нибудь, – капризничала Белочка, грызя карандаш для зарисовок. – Вот отсюда, – и подвинула отцу тетрадь, в которой были записаны аккорды и тексты песен. – У меня уже руки болят! – взмолился Владислав, посмотрев на подушечки пальцев своей левой руки, на нескольких из которых появились мозоли. Шестиструнная гитара сделала своё дело. – Ну пап, – завела арию девочка. – Хорошо! Только давай договоримся: я начну играть, а ты не будешь меня отвлекать. Сиди рядом, но не скачи по комнате как коза. В шестнадцать лет, обсуждая в кругу музыкантов планы на дальнейшую жизнь каждого и услышав, что добрая половина его приятелей не собиралась заводить детей, потому что боялась погрязнуть в быту и потерять свободу, Оболенский лишь пожал плечами: – Об этом рано думать, но я к детям отношусь хорошо, так почему бы не завести своего годам к двадцати пяти? Я играю на нескольких музыкальных инструментах, рисую, увлекаюсь театром; поэтому либо ребёнок со мной не соскучится, либо сам вырастет творческим. Кто же знал, что это выйдет боком? Теперь он был вынужден с утра до вечера развлекать Беллу. Ну да ничего. Главное, что оно того стоило. – Я хочу конфету, – сказала дочь. – Что говорит мама по поводу конфет на ночь глядя? Помнишь золотое правило? – Говорит, что нельзя. – Но это мамино правило, верно? У нас с тобой другое: хочешь конфету, принеси мне тоже, – засмеялся Владислав и щёлкнул свою кровиночку по носу. – Так, а теперь слушай. Белочка деловито засеменила к столу, а он начал напевать одну из известных детских песен. Взгляд молодого дворянина зацепился за настенные часы. Уже поздно. Куда подевалась Дашенька? Она бы пришла в ужас, увидев, что их малышка ещё не спит. – У тебя красивый голос, – пролепетала дочь, когда он закончил. – Да куда там, – молодой родитель залился краской, как гимназист на свидании. – Но спасибо. Ты кушаешь как поросёнок! Иди сюда. Он одним движением усадил девочку на свои колени и вытер ей рот рукавом рубашки. – Вот что мне с вами делать? Одна постоянно приключения ищет, другая никак не научится аккуратно кушать. В кого ты такая неряха? Хотя… – тут его взгляд остановился на пятне краски на собственных штанах. – Понятно, в кого. В этот момент раздался несмелый стук в двери. – Входите! – разрешил Владислав. За много лет жизни под одной крышей со своими крепостными он научился по звукам определять, кто к нему стучал. Тимофей стучал громко, словно куда-то спешил или чего-то опасался. Аксинья, как и прочие девки, наоборот, стучала очень тихо. Вечно растерянный и смущённый Архип стучал робко, даже деликатно, но часто. А Ефросинья стучала ритмично и глухо, так, что звуки напоминали похоронный марш. Сейчас аристократ ожидал увидеть Архипа, и его догадки подтвердились. – Барин, простите за беспокойство, – начал вошедший юноша, с улыбкой посмотрев на Беллу, – но мне больше не к кому обратиться… – Прощаю, – ответил господин, которого всегда забавляла привычка парня извиняться по поводу и без. – Что хотел-то? – Я никак не могу найти Олю. Конечно, я помню, что она Вам не отчитывается о своих прогулках, но, может, Вы хоть что-нибудь знаете? Я не видел её с утра, места себе не нахожу. – Места не находишь? – переспросил Оболенский. – Тебя в каморку под лестницей проводить? Архип затрясся от смеха; несмотря на своё понурое настроение, он оценил сарказм благодетеля. – Не знаю, где она, – ответил Владислав, желая поскорее прекратить разговор. – Но ты не переживай. Эти слова только подтвердили опасения юноши. Теперь его, подобно назойливому дятлу, долбила в висок мысль о том, что Ольга осталась на ночь у Градского; а значит, их отношения перешли на новый уровень и стали серьёзнее. Раньше девушка никогда не ночевала у своего любовника, и после свиданий всегда возвращалась в усадьбу. Лицо Архипа мгновенно осунулось и побледнело. Он поклонился барину и быстрым шагом направился к выходу. Владислав с сочувствием посмотрел ему вслед. – Наверное, нужно было сказать ему правду. А то надумает себе чёрт знает чего! Но с другой стороны, у меня нет желания решать ещё и его проблемы. Он усадил Белочку на кровать, хотя та упорно не хотела слезать с его коленей. – Тебе пора спать. – Пап, а я не хочу! – начала Белла, но испепеляющий взгляд папы дал понять, что сегодня он не потерпит капризов. – Если ты сейчас уснёшь, завтра утром мы пойдём на речку, делать кораблики и рисовать пейзаж. А если не уснёшь, будем весь день писать единички и двоечки. А мне нужно отлучиться, поискать нашу маму и тётю Олю. *** – Может, нам ускорить шаг? – спросила Ольга. Дарья прищурилась, посмотрев на выглянувшую из-за чёрных облаков луну. Через несколько минут безуспешных поисков нужной тропинки к её душевным страданиям прибавился физический дискомфорт. Шея чесалась и горела прямо в том месте, на которое попали, как ей казалось, редкие капли дождя. И теперь девушку не покидали опасения, что под деревом её успели искусать опасные насекомые. Значит, нужно поскорее оказаться дома и осмотреть кожу. – Да мы вообще можем побежать! – ответила она, понуро усмехнувшись. – Но толку? – Я не понимаю! – вспылила Оля. – Как можно здесь заблудиться? Я в этот лес с начала весны каждые два дня ходила. Мне казалось, я тут каждый кустик знаю. – Ты можешь не кричать? – Дарья устремила на подругу взгляд, полный раздражения и злобы. – Если бы не твои глупые затеи, я бы сейчас лежала под одеялом и читала книгу! – Даша, давай не будем ссориться, – обвинения были справедливыми, и из глаз колдуньи заструились слёзы. – В лесу нельзя ругаться! – Ну тебя к чёрту вместе с твоими суевериями! – отмахнулась барыня и пошла в другую сторону. – Даша, не бросай меня! – Ольга засеменила за ней. В этот момент ей было противно от самой себя. Ей не хотелось выслушивать оскорбления, но оставаться здесь в полном одиночестве не хотелось ещё больше. Снова послышалось отдалённое хихиканье, и уже ближе – хруст веток. Незадачливая колдунья вцепилась в руку спутницы и мысленно поблагодарила её за любезно предоставленный пиджак, ибо мурашки не давали покоя. – Если это действительно леший, – пробормотала она, облизнув сухие от волнения губы, – нам не стоит бояться. Лесной хозяин не позволит никому навредить путникам, оставшимся на ночь в его владениях. Дарья замерла на месте. Её тоже било мелкой дрожью. Сейчас, когда они больше часа ходили по кругу, возвращаясь на одно и то же место, хотя обе знали лес как свои пять пальцев, байки про лешего уже не казались ей забавными. – Может, разумнее будет подождать утра? – снова подала голос Ольга, заметив ступор спутницы. – Ночью он нас всё равно не отпустит. У меня яблоки есть, можем перекусить. – Ну уж нет! – воскликнула Дарья, словно очнувшись ото сна. – Побежали! – Даша, куда же мы?! – спросила Ольга, но девушка её уже не слышала, потому что бежала не разбирая дороги. Из-за длинного платья она спотыкалась, обдирала колени и царапала лодыжки, но по-прежнему не отпускала руку подруги. Её разум превратился в разум загнанного зверька. Между тем дворянка успевала ещё оглядываться через плечо, потому что её не покидало чувство преследования. Под ногами издевательски хрустели ветки. – Даша, – задыхаясь, пробормотала Ольга. – Послушай меня, прошу. Я кое-что вспомнила. Аристократка остановилась, пытаясь укротить бешеное дыхание. Горло будто сжимали цепкие пальцы, грудная клетка хрипела. – Даша, я вспомнила. Нам нужно вывернуть всю одежду наизнанку, а потом надеть снова. И обувь перепутать, чтобы левая туфля была на правой ноге, а правая – на левой. Я читала, это точно поможет. Ой, не могу… Мне плохо… – Давай переодеваться! – отозвалась Дарья, которая готова была согласиться на что угодно. Да и на новые споры у неё просто не было сил. Она стала снимать платье. – Я сейчас! – пролепетала Оля и последовала её примеру. Очень быстро на траве оказался пиджак, а затем – подаренный Игорем наряд. Тусклая луна осветила кожу девушки. – Холодно, – Оленька стала выворачивать одежду наизнанку и, завершив нехитрую процедуру, вновь закуталась в пиджак. – Ничего, – утешала себя Дарья, переобуваясь. – Зато мы скоро выберемся отсюда. Ты закончила? – осведомилась она и, получив в ответ кивок головой, вновь взяла товарку за руку. – Только давай немного пешком пройдёмся. Барыня кивнула. Она сама не выдержала бы ещё одного марафона на короткие дистанции. Сердце по-прежнему трепыхалось, в лёгких слышались хрипы. Где-то через десять минут девушки поняли, что лес кончается. Деревья расступились, вдалеке показались крыши домов. Ольга кинула на подругу взгляд, преисполненный радости, но Дарья была не в силах разделить её восторга. Она ещё не верила, что это происходило с ними; и лишь когда вдалеке послышались звуки человеческого голоса, вымученно улыбнулась. Какой-то крестьянин гонял собравшуюся у забора молодёжь, обещая «в следующий раз их лопатой зашибить». – Даша, посмотри туда! – Что ещё? – буркнула темноволосая аристократка, обернувшись через плечо, и тут же ощутила, как немеют конечности. С ветки ближайшего дерева свисало существо, напоминающее волосатую обезьяну. Его руки доходили до земли, тело опоясывала густая борода. Ничего более Дарья рассмотреть не успела, так как отвернулась, увлекая за собой подругу. – Пойдём, – только и смогла сказать она, но, пройдя несколько метров, рухнула на землю и забилась в конвульсиях. Перед глазами мелькали то чёрные, то красные пятна, на смену которым приходил образ увиденного только что существа. Затем в воспалённом сознании начинали всплывать картины из далёкого детства. – Дашенька! – закричала Оля. – Господи, что с тобой?! На барыню навалилась сонливость, к горлу подкатила тошнота. – Только бы продержаться, – прошептала она, стараясь не отключаться от реальности, но вскоре сознание погрузилось в темноту. *** – А я тебе говорю, от них пахнет! – раздался истеричный женский визг. – Да ничего не пахнет! – возразил приятный мужской голос. – Тебе лишь бы придраться! – А у тебя вечно предлоги! Вот наказание господне! Разговор на повышенных тонах отдался в голове Дарьи слабой пульсацией. Нет, ещё одного приступа мигрени она не переживёт! – Влад! – позвала девушка и тут же откинулась на подушку. В памяти всплыли события прошедшей ночи. Господи, зачем они пошли в лес? Хотя сейчас важно было не это. Если она рухнула на землю около леса, то как попала домой? И почему мужа не было рядом? А где виновница всех бед, Ольга? – Вот до чего ты нашу семью довела! – снова послышался тот самый мужской голос. – В условиях войны живём! Дарья приподняла голову и огляделась вокруг. Первым бросившимся ей в глаза предметом оказалась картина, изображающая стоящую на мосту темноволосую даму. Продолжая блуждать глазами по стенам, она увидела полотно, репродукция которого когда-то висела в каждом более-менее богатом доме. В детстве она называла его «Добрый дедушка»: на картине был изображён старик с длинной бородой в соломенной шляпе и красной рубашке. И глаза у него вправду были добрые. Так… Мягкий ковер, огромная статуя крестьянки, ваза с искусственными цветами. Какая безвкусица! В её доме такого не было и быть не могло. Это чужая усадьба! От неожиданности Дарья подскочила на ноги. Как она сюда попала? Владислав, наверное, с ума сходил, ожидая её. Да и дочка… Нужно срочно разыскать Ольгу! Если они попали сюда вместе, то подругу, наверное, уложили на ночлег в соседнюю спальню. Но что сказать Владу? Как бы он чего дурного не подумал! Ситуация поистине абсурдная. Если бы муж отсутствовал всю ночь, а затем сообщил ей, законной жене, что всё это время бродил по лесу, убегал от лешего и выворачивал одежду наизнанку, она бы ему не поверила. Как стыдно! Сев на край кровати, девушка обхватила голову руками. – Твоя мать – просто чудовище! – снова возмутилась незнакомка за дверью. Ей нужно было выйти. Не могла же она вечно сидеть здесь и ждать неизвестно чего! – Вы очнулись! Слава богу! – просияла хозяйка поместья – худощавая, русоволосая девушка лет двадцати пяти, одетая в длинную юбку и растянутый свитер с вышивкой. – Здравствуйте, – бегло поздоровалась вышедшая в коридор барышня, ища глазами Ольгу. – Вы, должно быть, проголодались? Пройдёмте в столовую, завтрак на столе. – Спасибо, – ответила Дарья. – Я не голодна, – она хотела спросить, как попала сюда, но смекнула, что вопрос может вылиться в длительную беседу. – А где та девушка, что была со мной? Такая невысокая, рыжеволосая. – Она уже в столовой! – прощебетала незнакомка. С гостями она всегда была очень любезна. – Вы проходите, не стесняйтесь. У нас сегодня на завтрак вкусные булочки. Меня, кстати, Надеждой зовут. Ох, и угораздило Вас! – Дарья, очень приятно. В столовой, сжавшись в комочек, сидела Оленька. Увидев подругу, она вздохнула с таким облегчением, словно перед ней предстал ангел-хранитель. – Дашенька! Неужели ты проснулась! Мне здесь очень страшно! – Да тише ты! – зашипела Дарья, бросив взгляд на идущую за ней Надежду. – Садитесь, – предложила хозяйка и указала на один из стульев. – Сейчас чай принесут. – Спасибо. – Ой, да не за что. В этот момент в столовую вошёл глава семейства: мужчина лет тридцати пяти, в красивом пиджаке, но с неряшливой причёской. – Здравствуйте, – поздоровался он с незваными гостьями. – Послушайте, нам нужно идти, – осмелилась заявить Дарья. – Спасибо за гостеприимство, но у нас очень мало времени. – Неужели вы даже не расскажите, что с вами произошло? – спросила Надежда. – Дарья, Ваша подруга была так взволнована, когда среди ночи прибежала к нам. – Это ты сделала? – барышня зло посмотрела на свою спутницу. – А куда мне было бежать? Наша усадьба находится дальше от леса, а мне нужен был кто-то, кто смог бы помочь именно сейчас. – Ничего страшного, – поспешила заверить пострадавшая хозяев дома. – У меня плохое кровообращение, я часто падаю в обмороки. Ольге не следовало вас беспокоить, простите за неудобства. – Ну что Вы говорите? Мы были только рады помочь! Её речь была прервана хлопком входной двери. Услышав стук тяжёлых ботинок, Дарья замерла в ожидании. Этот звук она могла узнать из тысячи. Она сразу принялась поправлять причёску и отряхивать подол платья, и почти не удивилась, когда увидела Владислава. – Как видите, Ваш супруг тоже здесь, – широко улыбнулась Надежда. – Да, вижу, – только и смогла пролепетать Дарья, виновато смотря на своего избранника, пронзительный взгляд которого не предвещал ничего хорошего. – Он давно здесь, – пробормотала Ольга. – Только на месте не сидел, круги вокруг усадьбы наворачивал. Волновался сильно. – Здравствуй, Влад. – Проходите к столу! – снова засуетилась радушная хозяйка. – Сейчас чай принесут. Погода плохая, нужно пить побольше горячего. – В другой раз, – отказался молодой человек. – Сейчас нам пора идти. Милые дамы, прошу проследовать за мной. Дарья и Ольга, повинуясь, встали из-за стола. – Вы как-нибудь заходите, мы всегда рады гостям. – Спасибо, – поблагодарила Оленька и стала обувать туфли. – Обязательно придём, – пообещал Владислав. Оказавшись на крыльце, Дарья сконфузилась, вновь ощутив на себе гипнотический взгляд возлюбленного. Она не боялась, но ей было мучительно стыдно. Она заставила волноваться самого дорогого ей человека! Поступила как девочка с ветром в голове! – Ну что ты застыла? – спросил Владислав. – Пойдём домой. – Ты на меня не сердишься? – Сержусь. Наказания тебе не избежать. В глазах у Дарьи вспыхнул лукавый огонёк. Она прищурилась, чувствуя, как щёки заливаются краской, но Оболенский охладил её пыл: – Будешь одну из моих повестей переписывать в чистую тетрадь. И чтобы помарок не было, лично проверю. – А я-то думала… – Почему-то я не удивлён. Ты только об этом и думаешь. Пойдём уже, – наконец засмеялся муж и протянул ей руку. – Раз здесь от чая отказались, хотя бы дома попьём. *** Но наказанию не суждено было свершиться. По приходу домой Дарья почувствовала, что её одолевают усталость и дрёма, бороться с которыми было невыносимо. Шея по-прежнему чесалась и горела, колени окутывала ноющая боль. Отказавшись что-либо объяснять, девушка обняла дочку и поднялась в спальню, где подошла к зеркалу и ахнула, увидев, что вся её шея покрыта какими-то волдырями и точками, напоминающими следы от укусов. Сдерживая истеричные крики, она достала противно пахнущую мазь и щедро намазала ею шею, а заодно и уши. Дарья понятия не имела, для каких целей нужна эта мазь, но решила, что волдыри нужно обработать хоть чем-нибудь. Через несколько минут шея начала гореть сильнее, и она, уже не пытаясь подавить крики, стала натирать кожу полотенцем. На вопли жены прибежал Владислав. Он что-то говорил, прижимал её к себе, а затем уложил в кровать и укутал в два одеяла. Около часа Дарья металась на подушках и о чём-то просила. Оболенский, поначалу собирающийся спуститься к Ольге и устроить ей допрос с пристрастием, решил остаться с женой. Не подпуская к девушке никого из крепостных, он сам менял для неё подушки и простыни, смачивал полотенце холодной водой и приказывал девкам ходить потише. Дарье стало лучше спустя сутки. Присев на кровати, она откинула одеяло и посмотрела на мужа удивительно ясным взглядом. Казалось, ничего этого – криков, беспамятства, холодного пота и лихорадки – просто не было. И лишь дотронувшись до шеи, волдырей на которой стало значительно меньше, она снова застонала и свернулась калачиком. Владислав обнял супругу, как вернувшийся к нему смысл жизни. – Тебе нужно поесть, – сказал он после недолгого молчания. – Я не хочу, – пролепетала она, а затем склонила голову на плечо мужа, ясно ощутив, как сильно соскучилась по нему. – Понимаю, у тебя нет аппетита. – Посиди со мной, – попросила Дарья. – Я сейчас вернусь, – ответил Оболенский, с трудом отстранившись от неё. – У меня для тебя есть сюрприз. Подожди немного. Он правда вернулся очень скоро, держа в руках тарелку, наполненную красной засахаренной массой, и небольшой стеклянный флакончик. – Вот, держи, – тарелка оказалась на прикроватной тумбочке, и девушка поняла, что это клубника в сахарном сиропе. – Вкусно и полезно. – А это что? – она кивнула на флакончик. – Кое-что волшебное. Понюхай, – Владислав откупорил крышку, и барышня жадно втянула донёсшийся из бутылочки аромат; он вобрал в себя нотки апельсина и календулы. – Ух ты! – Нравится запах? Это особое масло, – парень встряхнул сосуд, и на его пальцы упали несколько капель. Он провёл рукой по обратной стороне шеи супруги. Нежные прикосновения и едва ощутимая прохлада бальзама заставили девичью кожу покрыться мурашками. – Теперь от меня тоже пахнет апельсинчиком? – Естественный запах твой кожи мне нравится больше. Но аромат цитрусовых тоже неплох. – Где ты взял такое чудо? – Где взял, там уже нет. Но я рад, что тебе понравилось. – Прости меня. Я решила, что моим с увлечением мистикой покончено. Я в полной мере убедилась, что в мире мы не одни. И мне не нужно больше подтверждений. В такие дела лучше не вмешиваться. – Я ведь говорил об этом. Даже если что-то есть, нам необязательно всё знать. Успокойся. Я тебя ни в чём не обвиняю. Дарья содрогнулась, вспомнив висевшее на ветке существо. Его просто не могло быть в этом мире! Но она видела его своими глазами! Да и не только она! Да уж. Вокруг столько всего невыясненного, страшного и удивительного! Но одно она знала точно – теперь ей совсем не хотелось в этом разбираться. Как там сказал Владислав, когда она спросила его о боге и дьяволе? «Пусть существуют, мне просто не до них». *** Ольга по-прежнему сохраняла дружеские отношения с Архипом, который во всём её поддерживал, попутно влюбляясь и привязываясь всё сильнее. Впрочем, теперь эта привязанность была глубоко взаимной. Бывшая колдунья, решившая покончить с ритуалами после проведённой в лесу ночи, теперь лишь изучала волшебных существ по книгам и собственным записям, и после делилась информацией со всеми желающими. И она так же не представляла своей жизни без доброго и милого юноши. Её отношения с Дарьей наладились после перенесённого вместе потрясения. Теперь они, как в старые времена, общались, сидя в её комнате, вспоминали историю их знакомства, смеялись над местными сплетнями и заваривали чай из трав. Господин Градский, когда-то занимавший всё сознание Ольги, появлялся в её жизни и мыслях всё реже. И немалую роль здесь сыграла их разлука длиной в полгода. Игорю нужно было уехать в другой город, как он сказал – к родителям, у которых он впоследствии и задержался на длительное время. Оля преданно ждала его около четырёх месяцев. По ночам она стояла у окна и держала в руках зажжённую свечу, свет которой должен был стать своеобразным маяком: вот вернётся Игорь, будет проходить мимо поместья, бросит взгляд в окно и увидит, что она не спит, а ждёт его. Данный ритуал девушка проводила каждый вечер, начиная с девяти часов, и иной раз не ложилась до самого утра, за что крепостные за глаза называли её юродивой. Но однажды ей не захотелось ждать. Ближе к полуночи Ольга потушила свечу, утёрла слёзы, расстелила постель и легла спать, поражаясь необычайной пустоте в своих мыслях. А наутро, вместо того, чтобы наворачивать круги неподалёку от усадьбы Игоря и спрашивать соседей, не знают ли они, когда он вернётся, она потискала Анфису, плотно позавтракала, поговорила с Архипом и решила, что с этого момента ей всё равно. Девушка даже всерьёз подумывала ответить влюблённому крестьянину взаимностью, но вскоре вернулся Игорь, неожиданное появление которого вновь выбило её из колеи. Сначала она долго плакала, тарабаня кулачками в его грудь и упрекая в том, что он «влюбил её в себя, а потом бросил», и вырывалась, когда он обнимал её. Но с таким же успехом можно было бороться с нерушимой стеной. Уже следующим вечером они лежали на огромной кровати, закутавшись в шёлковые простыни и куря крепкий табак. – Господи! – всхлипывала Ольга, обнимая мужчину со спины. – Я была так зла на тебя! Думала: вот он приедет, а я даже не посмотрю в его сторону. А как увидела тебя, сердце ёкнуло. В душе у девушки радость от встречи с любовником боролась с чувствами стыда и отвращения к самой себе. Он докатилась до того, что её можно бросить на полгода, а по приезду снова затащить в кровать! Игорь лишь усмехался, задерживая в лёгких клубы дыма, и целовал любовницу в шею и плечи, оставляя на белой коже следы. После их встречи продолжались ещё около двух недель, по истечению которых Ольга начала замечать явные перемены в своём организме: её всё чаще одолевали усталость, отсутствие аппетита, приступы тошноты и перепады настроения. Ольга находила самые разнообразные объяснения происходящему, зато Дарья сразу обо всём догадалась. Увидев, как подруга расплакалась из-за упавшей на пол ложки, а потом подсолила и без того солёный суп, она принялась кусать ногти, а её лицо приобрело такое выражение, будто в доме начался пожар. – Оля, ты беременна? – спросила барышня у товарки тем же вечером. – Что? – испугалась та. – Конечно, нет! – Ты действительно думала, что я ничего не замечу? Оль, если ты не забыла, у меня есть дочь. И я всё это испытала на себе. – Я не беременна… Вернее, я не знаю. Я думала об этом, но Игорь, – она понизила голос до шёпота, – сам контролирует процесс. Вряд ли такое возможно. Дарья приподняла подбородок и заговорила снисходительным тоном, словно мать, читающая выговор непутёвой дочери: – Бог ты мой, какая прелесть! Игорь контролирует процесс! Да если бы всё было так просто! – Если это правда, что же делать? – А ты сама как хочешь поступить? – смягчилась дворянка. – Оставить и воспитать ребёнка? – Я не знаю, – пожала плечами Оля. – Я ни к чему не готова: ни к разговору с Игорем, ни к новым обязанностям… Пойми меня правильно, я хотела детей. Но при других обстоятельствах. После девушка спрятала лицо в ладонях, а слушательница понимающе покачала головой. Пять лет назад она так же тряслась от страха и волнения. Правда, у них с Владиславом был иной случай; они уже тогда очень любили друг друга, и он бы её не оставил. А вот Градский, чёрт бы его побрал! Ему шёл четвёртый десяток, но всё это время он жил исключительно для себя; развлекался, встречался с молодыми дурёхами, ни о чём не беспокоился. Зачем ему ребёнок? Да ещё от Ольги, у которой за душой не было ничего, кроме баночек с засушенными цветами? Он не решится на неравный брак. Да и для Оли с малышом на руках снизится шанс выйти замуж хоть за какого-нибудь мужчину. Желающих воспитывать чужих детей – раз, два и обчёлся. – Оля, но Игорь всё равно должен узнать об этом. Мы с тобой сразу думаем о плохом, а вдруг эта новость приведёт его в норму? Вдруг он остепенится и изменит взгляды на жизнь? – Я через неделю к нему схожу, – замялась Ольга. – Через неделю?! Ты серьёзно? Зачем же тянуть? – Да не могу я так! Как ты себе это представляешь? Мы полгода не виделись, он вернулся совсем недавно, и вот на тебе: «Игорь, я беременна!» Дарья закатила глаза. Вот воистину, одна из главных проблем большинства женщин заключалась в неумении вовремя сообщать о своих беременности отцам их будущих детей! Они постоянно боялись не предугадать реакцию последних, а потом удивлялись – какого чёрта мужчины возмущались, что они не сказали об этом раньше? Или сомневались в своём родстве с детьми? – Оля, в случившемся нет твой вины. Просто Игорь невнимательно «контролировал процесс». – Даша, хватит! Я скажу ему, но позже. – Да, жди, пока живот на лоб полезет, – огрызнулась Дарья, с досадой махнув рукой. – Ты меня неправильно поняла! – воскликнула подруга, но барышня уже вышла из комнаты, бормоча себе под нос всё, что думала об «этой дурёхе» и «возрастном ловеласе». *** – Некоторые картины нужно смотреть исключительно в подлинниках. Только так можно увидеть игру светотени и почувствовать дыхание жизни. Владислав отвлёкся от разглядывания набросков и заметил, в каком подавленном состоянии находится его жена. Дарья подвинула стул и села рядом с ним, уронив голову на кипу бумаг. – На тебе лица нет. Что случилось? – Ничего. Вернее, у нас с тобой ничего не случилось. Девушка решила не утаивать новость о беременности Ольги, потому что Владислав имел право знать, что происходило в стенах его дома. К тому же, он мог подсказать, как поступить. – А вот у Ольги! Дело в том, что… Кошмар! – Ну, с ней постоянно что-то случается, – ничуть не удивился Оболенский. – На этот раз всё гораздо серьёзнее, – ответила Дарья, с любовью посмотрев на жующую мармелад дочку. – Ольга беременна. – А что это значит? – полюбопытствовала Белла, с трудом разомкнув губы. – Так, Белочка, держи, поиграй, – Владислав достал из кармана одну из своих цепей и отдал её в руки дочери. Глаза девочки восторженно засияли, и теперь взрослые разговоры интересовали её куда меньше. – Что же в этом ужасного? Кого поздравлять-то, помимо Ольги? Градского? Или нашего оболтуса, который из каморки под лестницей не вылезает? – Вопросы у тебя, Влад, ниже среднего, извини, конечно. – А что я такого спросил? Или Оля сама не знает, кому сообщить об этом в первую очередь? – Прекрати говорить пошлости! – не выдержала жена. – Слушать тошно! У Ольги с Архипом совсем другие отношения. Они просто дружат. – Да, такая дружба обычно чревата последствиями. Ну ладно, сейчас не до шуток. Чему ты удивляешься, солнце моё? Они с Градским целенаправленно к этому шли. – Что? – удивлённо переспросила барышня. – С чего ты взял? Ольга говорила с тобой об этом? – Нет. Но нужно быть дураком, чтобы не понимать очевидных вещей. – Если бы они к этому «целенаправленно шли», Ольга бы давно, как говорится в народе, принесла в подоле! Владислав ещё раз бросил взгляд на Белочку и постарался подобрать нейтральные слова: – Дашенька, я объясню ситуацию на своём примере. Ты знаешь, что до тебя у меня не было серьёзных отношений; так, повеселились, отдохнули, разошлись. Я ни с кем не встречался дольше пары месяцев и всегда был предельно осторожен; ты понимаешь, что я имею в виду. Потому что осознавал, чем это могло закончиться. Но когда в моей жизни появилась ты, многое изменилось. После того, как наши отношения… перешли определённую черту, я думал о таком исходе событий. И понял, что твоя возможная беременность, как и перспектива провести с тобой всю оставшуюся жизнь, меня совсем не пугают. И мне тогда было всего восемнадцать лет. А Игорю – уже больше тридцати. Может, ему пора научиться думать головой, а не кое-чем другим? Любишь получать удовольствие – люби и разгребать последствия. – Не все же такие умные и разборчивые, как ты, – возразила Дарья. – Всякое бывает. – Да что «всякое», Дашенька? Он спал с Олей четыре года! Чего он ожидал? Я удивлён, что это не произошло раньше. – Влад! – молодая мама испуганно взглянула на дочь, но девочка и бровью не повела. – Но если Ольга и будет где-то рожать и воспитывать своего ребёнка, то явно не здесь. Воспитанием чужих детей я не собираюсь заниматься даже частично. Дадим Архипу вольную, купим им клочок земли и домик, и пусть делают там что хотят. – Подожди, но при чём здесь Архип? – Он любит Ольгу и захочет остаться с ней при любых обстоятельствах. А Градского ничем не проймёшь. Он хоть и родной отец её будущего ребёнка, но он такой отмороженный… Белочка запрокинула голову и залилась смехом. Она не знала, что её развеселило больше: длинное и забавное слово «отмороженный», или тон, которым отец его произнёс. – Влад! Ну зачем ты так? Да ещё при ребёнке! – возмутилась Дарья, сама с трудом сдержав смех. – Белла, не слушай папу, он говорит глупости. – Всё, что он ей предложит, – это помощь деньгами. И будет хорошо, если Ольга проявит гордость и откажется от его подачек. Лучше никакого отца семейства, чем такой. – Я не согласна с твоей позицией. Пара они, не пара – об этом раньше нужно было думать. Теперь у них будет ребёнок, значит, нужно жениться. Хотя это будет неравный союз: Игорь – дворянин, а Ольга – чудачка без роду и племени. Вдруг он просто заберёт у неё ребёнка? – Вот выдумала! – присвистнул слушатель. – Ольга находится под нашей надёжной защитой. Поэтому от жилетки рукава он получит, а не ребёнка. – Может, я с Игорем поговорю? Оля мне как сестра. Душа за неё болит! Дочь, прекрати шуметь, у меня уже голова разболелась! – Мне не хочется копаться во всей этой грязи, но и отступать поздно. Пусть Ольга сначала сообщит о своей беременности Градскому. А мы уже будет отталкиваться от его реакции. Если возникнет необходимость, я сам с ним поговорю. Владислав вдруг замолчал и отвёл взгляд. Ещё несколько минут назад всё было хорошо, но сейчас… Снова чёртово ощущение пустоты; один из тревожных сигналов, которые мы так часто игнорируем. Что-то внутри кричало ему, что он не должен вмешиваться, иначе произойдёт что-то очень плохое. Что-то, что испортит всю его дальнейшую жизнь. – Пап, нарисуй котю, – попросила Белла и подвинула отцу альбомный лист, тем самым вырвав его из потока тошнотворных раздумий. Владислав погладил свою кровиночку по голове. Может, всё обойдётся? *** – Проходи, чего стоишь-то? Смотри, какие я печенья купил, – Игорь одним движением откупорил бутылку вина и поставил на стол вазочку с угощением. – Может, ты ещё чего-нибудь хочешь? Есть конфеты, фрукты. В назначенное время Ольга подошла к его усадьбе. Возлюбленный выглядел очень привлекательно – та же пружинистая походка, элегантная причёска и завязанная вокруг пояса рубашка; на её памяти Игорь был единственным человеком, использующим в своём образе такую изюминку. Лишь трубка в его зубах портила общую картину. – Ты не против, что я курю? – словно прочитав её мысли, осведомился мужчина. – У меня сегодня был адский день. Не представляешь, как долго мне хотелось задержать в лёгких табачный дым! – Кури. За угощения спасибо, но я ничего не хочу. Изначально Оля думала сообщить о своей беременности невзначай, словно новость не такая уж и важная. Но затем поняла, как нелепо это будет звучать, и вообще, как глупо и непристойно выглядела вся эта ситуация. – «Опустилась дальше некуда», – невесело подумала девушка. – Я боялась, ты отменишь нашу встречу, – вслух сказала она. – Я же обещал, – Градский вынул трубку изо рта. – У тебя взволнованный вид? Что-то случилось? – Нет! – замахала руками Ольга и тут же обозлилась на себя. – Вернее, да. Но не волнуйся, ничего страшного. «Игорь, я беременна» – нет, слишком просто. «Игорь, у нас будет ребёнок» – звучит ещё хуже. Боже, да как сказать-то?! – Да и цвет лица у тебя бледный, – продолжал наседать мужчина. – Ты не заболела? – Наверное. – Осторожнее, а то погодные условия сейчас не из лучших. – Игорь, я не больна! – к чёрту, будь что будет. – Я беременна. Девушка тотчас почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Ей никогда ранее не было настолько волнительно. – Вот как… – округлил глаза дворянин. – Что ж, поздравляю. – И это всё? – А что не так? Ты ведь давно мечтала о ребёнке, для тебя это радость. На свадьбу-то меня пригласишь? Не чужие люди всё-таки. – Да на какую свадьбу?! – Оля не знала, что делать: засмеяться, заплакать или наброситься на него с кулаками. – Что ты несёшь?! Будто к тебе это не имеет никакого отношения! – Меня в Москве полгода не было. Каким боком мне твоя беременность? Девушка вжалась в стену; её единственным желанием было слиться с ней. Может, Игорь кривлялся, чтобы избежать ответственности; а может, вправду даже мысли не допускал, что ребёнок от него. Но, в любом случае, делал он это очень убедительно; настолько, что на секунду она сама поверила, что он не имел к этому отношения. – Оля, посмотри на меня, – Игорь подошёл к гостье вплотную и положил ладони на её поникшие плечи. – Я похож на идиота? Отвечай, когда я с тобой разговариваю! Его слова доходили до Ольги словно сквозь вату. Видя, что любовница с минуты на минуту рухнет на пол, Градский заговорил спокойнее: – Сколько мы с тобой встречаемся? Около четырёх лет. И за столь длительное время не было даже намёка на беременность. Сначала я думал, что дело в моей аккуратности, но по истечению двух лет решил, что у нас в этом плане несовместимость. Я слышал, такое бывает. Как я говорил ранее, меня не было в Москве полгода. И вот я возвращаюсь, и ты сообщаешь, что беременна. От меня. Тебе самой не смешно? – Но ведь ты приехал около двух недель назад, – пролепетала девушка. – Замечательно! То есть, четыре года у нас с тобой ничего не получалось, а именно после моего полугодового отсутствия внезапно получилось? Какое удивительное совпадение! Оль, я ненавижу, когда из меня делают дурака. Тебя, конечно, можно понять. Соблазн повесить ребёнка на шею богатому господину очень велик… – Игорь, как ты можешь? Неужели ты думаешь, что я… такая? – Тише, сейчас я говорю! Мы друг для друга – не самые близкие, но и не чужие люди. И если тебе нужны деньги на воспитание своего чада или на что-нибудь ещё, ты всегда можешь ко мне обратиться. Я помогу просто потому, что очень хорошо к тебе отношусь. Но не нужно вешать мне лапшу на уши. – А ты для меня – самый близкий, – как неживая, проговорила Ольга. – Думаешь, дело в деньгах? Зачем ты так? Я ведь никогда у тебя ничего не просила. – Боже, ты ещё и упрямишься! Я не хотел об этом говорить, но теперь просто не могу промолчать. Думаешь, я не знаю, что ты ещё до моего отъезда гуляла с каким-то дурачком? – Ерунда! Это всего лишь крепостной господина Оболенского! У меня с ним ничего не было. – Это ты господину Оболенскому расскажешь, – вновь усмехнулся Градский. – Пусть он послушает твой лепет, а заодно выяснит, почему его крепостные распустились до такой степени, что гуляют и спят с его же сестрой. – Я ни с кем не спала! – от столь жуткой несправедливости по щекам гостьи заструились слёзы. – Как ты можешь говорить обо мне такие вещи? Я ждала тебя! С тем парнем мы просто друзья. Если ты ревновал, мог бы сказать раньше, и я бы к нему не подходила. – Чего ты хочешь? – безразлично отозвался возлюбленный. – Чтобы я на тебе женился? Прости, мне неравный брак ни к чему. И ты это изначально знала. Чтобы признал ребёнка? Давай подождём, пока он родится. Если всё так, как ты говоришь… Ну, что поделать. Огласке придавать не будем, решать денежные вопросы – тоже. Я возьму на себя его полное обеспечение. Видеться буду по мере возможностей. – Интересно, как ты собираешься определять, от тебя ребёнок или нет? – Ну, он будет похож на меня. – Игорь, что за чепуха? Я, например, никогда не была похожа на своего отца. По рассказам бабушки, я очень похожа на мать. И что? Может, тогда найдёшь моего настоящего папу? На которого я похожа? – девушка нервно усмехнулась и даже повысила голос. – Мне пора заниматься своими делами. Я и так потерял много времени. – Какой же ты мерзавец! – выпалила Ольга, подскочив от собственной смелости. – Ты думаешь, я не смогу выпроводить тебя отсюда? – Игорь с показным равнодушием уселся на диван и устремил на собеседницу недобрый взор. – Да я и сама уйду. Да уж, как жаль, что она – не из тех сильных и уверенных в себе девушек, которые уходят красиво: с гордо поднятыми головами, змеиными улыбочками на губах и дьявольскими огоньками в глазах. Захлопнув дверь, такие девушки могут скатиться по стене и начать реветь до звона в ушах. Но уходят они всегда красиво. Ольга же лишь уныло поплелась к выходу и прошептала себе под нос: «Ненавижу». – Нет, ты меня любишь, – откликнулся Градский. И самое мерзкое, что это было правой. Мужчина бросил прощальный взгляд на свою опальную любовницу; она выглядела до того разбитой и опустошённой, что даже у такого негодяя, как он, сжалось сердце. – Не плачь. Тебе сейчас нельзя волноваться. Как я говорил ранее, от любви невозможно умереть. *** – Юленька, выслушай меня, прошу! Игорь, в парадной рубашке, которая прежде вынималась из шкафа только по случаю светского приёма, в тщательно отутюженных брюках и в хрустящем от чистоты пиджаке, стоял прямо перед бывшей невестой, преграждая оной все пути для отступления. В левой руке он держал атласную коробочку, в которой лежало изысканное ожерелье с драгоценными каменьями. Юлия, смущённая и еще немного растрёпанная после сна, прижималась спиной к стене, то и дело повторяя: «Что на тебя нашло?» и «Ох, боже мой!» – Юленька, – вновь взмолился мужчина. – Я только сейчас всё понял. Как я раньше не замечал за всем этим… – он посмотрел на свою немногословную собеседницу и провёл ладонью сначала по её волосам, а затем – по плоскому животу, – как же я не замечал за всей твоей внешней красотой, что ты – лучшая из женщин? – он говорил горячо, лихорадочно, сбивчиво, повторяясь – его несло. – Игорь, хватит! – взорвалась Юлия. – Что за представление ты здесь устроил? Это же я! Она попыталась вернуть Градского в реальность, в которой они были знакомы почти всю жизнь, знали друг о друге всё и даже больше, и всегда общались на равных, как старые приятели, прошедшие вместе огонь, воду и медные трубы, а не как симпатизирующие друг другу мужчина и женщина. В их отношениях никогда не было романтики или страсти; Игорь считал, что не способен испытывать что-то подобное к барышне, которая будучи восьмилетней девочкой у него на глазах упала в лужу, а в десять лет варила «зелье» для воскрешения своей любимой кошки из смолы, незрелых яблок и гусиного помёта. Он воспринимал Юлию как младшую сестру. Услышав от своего отца фразу: «А не пора ли вам пожениться?», мужчина сначала посмеялся, а затем задумался, да и согласился. Правда, не назвав точную дату. Так и тянул до сих пор. Юлия отлично знала, как к ней относился Градский, поэтому давно не ждала от него красивых слов, безумных поступков или пылких поцелуев. Она смирилась с тем, что даже если они и поженятся, это будет один из тех скучных, но стабильных браков со множеством претензий и предрассудков: «Туда мы не ходим», «это мы не носим», «а вот это мы не отмечаем». Господа из соседних поместий в один голос желают счастья молодожёнам, родственники интересуются, как скоро у них появятся дети, несколько раз в месяц они вместе выходят в люди, каждое утро спорят, что подать к завтраку… – Юля, я влюблён в тебя до безумия! – выпалил Игорь, сомкнув руки на девичьей талии и выронив коробочку. – Выходи за меня замуж! – Господи, Градский! Если ты не угомонишься, я буду вынуждена попросить кого-нибудь выпроводить тебя отсюда! Юлия чувствовала себя полнейшей дурой. С одной стороны, она несказанно ликовала, ведь фраз «я люблю тебя!» и «выходи за меня замуж!» она ждала от Игоря несколько лет. А с другой, всё было так не вовремя, что девушка терялась. – Вот зачем ты так? – Игорь знал, что если подруга называла его по фамилии, это не сулило ничего хорошего. – Я вправду всё понял. Да, с опозданием. Но лучше поздно, чем никогда. Помнишь, я говорил, что обязательно женюсь на тебе? Этот момент настал. Теперь я уверен, что готов к браку, и что мне не нужен никто, кроме тебя. Я всегда любил тебя, Юля. Просто не до конца признавался в этом самому себе. – Игорь, ты знаешь, как я к тебе отношусь, – начала дворянка, прикрыв грудь, очертания которой были видны сквозь тонкую ткань ночной сорочки. – Но ты сейчас поступаешь очень некрасиво. Не побоюсь так выразиться, не по-мужски. От тебя не было вестей полгода! Не удивлюсь, если за это время ты ни разу не вспомнил обо мне! И вот ты возвращаешься, будто ничего не было, и предлагаешь мне, девушке которую отвергал на протяжении долгих лет, и которой морочил голову бесцельными обещаниями, выйти за тебя замуж? – Я понимаю, это выглядит глупо, – Игорь лихорадочно соображал, как обернуть ситуацию в свою пользу и выставить подругу виноватой, но сейчас даже ему ничего не приходило на ум. – Но я всё осознал! Прошу, доверься мне в самый последний раз. Помнишь ты говорила, что любимая женщина должна быть ещё и лучшим другом? Ты – и есть та самая женщина, Юля. – Но как ты представляешь себе наше будущее? Допустим, мы поженимся. И что дальше? Я всю оставшуюся жизнь буду терпеть твои похождения? Знаешь, как о таких, как ты, говорила моя мама?: «ни одной юбки не пропустит». – Ничего подобного больше не будет, клянусь! – Градский схватил ее за руку, отчего девушка охнула. – Прости меня! Я просто был растерян, сам не понимал, кто мне нужен, и чего я хочу. Я буду верен тебе. Дай мне один шанс. – Один шанс?! Напомнить, что ты мне говорил пять лет назад? А три года назад, когда встретил свою Анечку с косой до пояса? Игорь, ты такой же, каким был в юности. Ты наверняка удивлён, как существенно я изменила своё решение… – У тебя кто-то появился? – спросил аристократ, и руки его задрожали, но не от ревности или страха потери, а от ужаса перед обязательствами, связанными с Ольгой и её будущим ребёнком. У мужчины уже было двое детей, существование которых он тщательно скрывал от своих пассий. Он навещал их раз в несколько месяцев, привозил им игрушки, деньги и сладости, интересовался их успехами в учёбе, проводил время с их матерью – темноволосой, розовощёкой девушкой с сапфировыми, словно всегда заспанными глазами, которую звали так же, как его любимую сестру, – Светланой. И появления ещё одного чада он избегал всеми возможными способами. Ему не были нужны ни новые проблемы, ни сама Ольга; несомненно, она ему нравилась, но он не рассматривал её в качестве жены. Юля, беззаветно влюблённая в него на протяжении долгих лет, казалась Игорю единственным спасением. Оставалось немного поднажать, и она точно примет предложение, которого всё не могла дождаться! После свадьбы проблемы и разговоры о женитьбе на Ольге отпадут сами собой. Конечно, официальный брак, пусть и с такой любящей и породистой барышней, как Юлия, не входил в ближайшие планы Игоря, но тут уж было не до раздумий. В конце концов, она и так постоянно мелькала у него перед глазами, и после свадьбы мало что изменится; продолжит мелькать, но уже на законных основаниях. – Да никого у меня нет! – сухо ответила светловолосая барышня. – Но это не значит, что я позволю тебе так обойтись с собой. Что ты говорил по поводу самоуважения, которого у меня якобы не было? Теперь оно появилось. – Я тебя никому не отдам! – Градский решился на крайние меры. Сильными руками он приподнял ногу подруги и положил на своё бедро. – Да ты совсем обезумел! – вспыхнула Юлия и попыталась дать отпор, но едва мужчина прижался к ней пылающим от нетерпения телом, её захлестнули чувства. – Выходи за меня! – вновь озвучил свои намерения дворянин, а затем поднял коробочку. – Это тебе. Смотри, замечательное колье. Сделано на заказ. Второго такого не будет ни у кого! – Игорь! – девушка почти простонала его имя. – Это так неожиданно, так не вовремя… Я просто не знаю, что сказать. Дай мне прийти в себя. – Милая моя, сколько можно ждать? Мы и так бесцельно прожили уйму лет. Давай не будем снова откладывать событие, которое должно было состояться давным-давно! На лице Юлии промелькнуло справедливое негодование. Градский снова извинился, после чего скорчил гримасу отвращения. Никто не знал, каких усилий ему стоили эти слова! Он впервые переступил через принципы. И всё ради того, чтобы избавиться от обязательств. Глупо! А ведь Юля теперь наверняка мнила себя королевой, сломившей его гордый дух. – Но мы не сможем пожениться сию минуту! Это долгий процесс: помолвка, девичник и ещё много всего, – Юлия продолжала озадаченно смотреть на взбунтовавшегося возлюбленного. – То есть, ты согласна? – Я уже дала согласие много лет назад, – буркнула барышня, мысленно проклиная всё на свете. В первую очередь – себя и своё полное отсутствие девичьей гордости. – Но хочу предупредить: браки сейчас распадаются редко, но супружеская неверность всё ещё является одной из причин для развода. И в случае чего мне не составит труда доказать твою измену. – «А она не так проста, как казалось!» – с удивлением подумал Игорь. – Я всё понимаю. И обещаю хранить тебе верность. – Тогда мне нужно разобраться с приданным. Юлия не до конца верила в реальность происходящего. Ещё час назад она лежала в постели с томиком стихов в руках и думала о том, что нужно бы на днях посетить бабушку. А сейчас ей было необходимо озаботиться подготовкой к свадьбе с человеком, которому она несколько раз до этого уже давала своё согласие. Комедийная пьеса! Игорь внутренне ликовал. Всё складывалось наилучшим образом. Теперь оставалось пожениться как можно скорее, не дожидаясь всей этой ерундистики, вроде девичьих посиделок, от которых он всё-таки надеялся отговорить Юлию. Мужчина отвёл взгляд от своей будущей супруги, и вдруг перед ним отчётливо всплыл образ Ольги; тихая, растерянная и грустная любовница словно извинялась за свои чувства и смотрела ему прямо в душу своими ярко-зелёными глазами. – «Прости меня, – только и смог подумать он. – Мы не должны были начинать эту историю. От любви не умирают. У тебя всё будет хорошо». *** Со словами: «Ох, что же будет-то?!» Дарья убирала с видных мест все ценные вещи. То ли она боялась, что Ольга, которая на протяжении целого дня не выходила из своей комнаты и, судя по звукам, что-то там разбивала или била кулаками о стены, забежит в зал и надумает что-нибудь разбить и здесь, то ли ей просто хотелось чем-то занять себя, дабы пережить мучительные часы. – Картина «Арест Пугачёва», – усмехнулся вошедший в комнату Владислав. – Что? – Да у кого-то из художников есть такая картина; так же везде всё разбросано. Ты что-то ищешь? – Нет, – ответила жена, убирая в ящик позолоченную статуэтку. – Это я так, просто. Кстати, ты, наверное, не знаешь, но Градский женится на Юлии. – Он на ней уже который год собирается жениться. Но на обещаниях всё и заканчивается. – Нет, на этот раз всё серьёзно, – девушка справилась с нервным тиком и уселась на подлокотник кресла. – Они и дату назначили, и родственников оповестили. – Откуда такие подробности? – Только ты понятия не имеешь, что в округе делается! Об этом уже многие говорят. Но, главное, что Ольга тоже узнала. Господи, как ей сейчас плохо! И я не в состоянии облегчить её боль. – Подожди, – перебил жену Оболенский. Поведение Градского не укладывалось у него голове. В своё время он тоже не отличался нравственностью, но собрать возле себя целый гарем, отказаться от девушки, ждущей от тебя ребёнка, и жениться на подруге детства, чтобы избежать обязательств... Нет, это за гранью! – А где Архип? – Да вряд ли от него будет толк. Оля никого не хочет видеть. Я не знаю, что она там делает, но, судя по грохоту, ничего хорошего. В этот момент из дальней комнаты послышались звуки, подтвердившие опасения барышни. – Замечательно! – прокомментировал Владислав. – Сначала она крутит роман с известным на всю округу негодяем, а потом портит чужое имущество. Я уже не знаю, как реагировать на эту вакханалию. Я устал. Пора заканчивать, – постановил он и решительно встал на ноги. – Что ты имеешь в виду? – Сегодня я, так и быть, не стану изводить её разговорами, но завтра поставлю условие ребром: либо она выходит замуж за Архипа, а мы даём ему вольную, землю и крышу над головой, и в дальнейшем дружим семьями, либо идёт к отцу своего будущего ребёнка. И пусть Игорь, отставной козы барабанщик, только попробует высказаться против! Молодой человек до сих пор не сорвался только благодаря присутствию рядом жены; очень не хотелось, чтобы она слышала ещё и его крики. – Я не отпущу тебя на разговор с Градским! Он полный идиот! Чего с ним объясняться? Проблем себе наживать? – О возможных проблемах нужно было думать раньше. Сейчас уже поздно отступать и делать вид, что происходящее нас не касается. – Будь осторожен, – пролепетала вслед мужу Дарья. Владислав нашёл Архипа сидящим возле спальни Ольги. Из-за двери доносились крики, всхлипывания и гулкие удары чего-то тяжёлого об пол. – Ну и что ты расселся? – снисходительно посмотрел на юношу Оболенский. – Может, зайдёшь к подруге? Поддержишь её в непростой ситуации? – Барин, я бы зашёл, – понуро отозвался крестьянин. – Но она никого к себе не подпускает. – А то, что она может сойти с ума от горя или того хуже, наложить на себя руки, тебя не пугает? – Да что Вы! Здесь все знают, как она мне дорога. Но ситуация с тем господином… Мне кажется, ей нужно переболеть. Время лечит. Она сама поймёт, что он негодяй. Архип знал, что крепостным нельзя отзываться о дворянах в таком тоне, но не мог совладать с собой. Да и Оболенский никогда не обращал внимания на формальности. – Вставай, – отдал приказ Владислав, и парень тут же вскочил на ноги. – Пойдём. Открыв дверь комнаты Ольги, он присвистнул. Пол здесь был усеян осколками разбитой посуды, клочками бумаги и даже щепками. Сама девушка забилась в угол, подобно зверьку, зажмурив глаза и прижав ладонь к подбородку, по которому тягучими каплям стекали слюни. Но даже в таком непотребном виде она показалась Архипу воплощением красоты. Ему захотелось успокоить Олю, утешить, спасти от всех невзгод… – Оля, Оля, что же ты натворила? – осуждающе протянул Оболенский. – Ладно, посуда – не самая большая ценность, поэтому я тебя прощаю, – он не смог сдержать улыбку, заметив, как изменился в лице Архип, готовый сию минуту встать на защиту подруги. – Но настоятельно советую тебе научиться давать выход гневу менее варварскими способами: покричать в подушку, пробежать несколько кругов возле дома, напиться, в конце концов. Эх, молодёжь. – напоследок цокнул языком дворянин и вышел. Архип устремил сочувствующий взгляд на возлюбленную, не в силах что-либо сказать. Но Ольга сама начала беседу: – Она красивая. Я видела её утром, около его усадьбы, – бедняжка не смогла назвать соперницу по имени. – И платье у неё роскошное, и талия осиная. Я не могу с ней соперничать. Даже в подмётки ей не гожусь. – Оль, ну что ты говоришь? – после нескольких секунд раздумий парень подошёл ближе. – Ты про барышню, на которой он женится? Знаешь, мне тоже стало интересно, на кого он тебя променял. Посмотрел. Да лучше бы не видел! Мартышка размалёванная, не более того. И ногтя твоего не стоит! – Что? – не поверила своим ушам девушка. – Подумаешь, платье! У тебя ведь тоже есть новое платье: то, синее в горошек. Красота – это не про одежду. У тебя глаза такие, что в них утонуть можно. А цвет волос! Я никогда не видел такого огненного вихря. И веснушки… Тебя словно солнышко поцеловало! Все вокруг такие обычные, серые, а ты – особенная. Одна на миллион, понимаешь? Пожалуйста, не подумай, что я злорадствую. Я очень хотел, чтобы ты была счастлива. Но в жизни всякое бывает. Ну, не сложились у вас отношения, что теперь? Но ты навсегда останешься самой удивительной и главной девушкой в его жизни. Он это позже осознает. – Ты правда думаешь, что я красивая? – Ольга встала на ноги. Её глаза метали молнии. – Самая красивая, – кивнул Архип. Не помня себя от обрушившегося горя, Оля вплотную приблизилась к юноше и коснулась его губ своими дрожащими губами. – Подожди… – отшатнулся тот. Казалось бы, вот оно – то, чего он ждал много лет. Но парень понимал, что девушка делала это вовсе не из-за внезапно открывшихся чувств. Сейчас был для неё лишь панацеей от душевной боли. – Оля, не стоит торопиться. Рыжеволосая бестия не обратила внимания на несвязное бормотание и впилась в его рот жадным поцелуем, стараясь утолить все пережитые ранее страдания. Разум кричал Архипу, что он должен её остановить, пока они не перешли черту и не сделали того, о чём впоследствии пожалеют, но тело упорно твердило, что он не должен противиться. Юноша ответил на поцелуй, попутно вспоминая все «трюки» с языком и губами из прочитанных им любовных романов. Ольга не препятствовала его рукам исследовать своё тело через ткань ситцевого платья, а пылкий поцелуй влюблённых всё не прекращался. Обхватив её бёдра, парень уже не мог сдержать жгучего желания. Всё еще плохо понимая, что она делает, Ольга сжала его плечи и подвела к своей кровати, кокетливо заправленной кружевным покрывалом. – Оль, ты не в себе, – лёгкая боль от стиснутой кожи немного отрезвила Архипа. – Ты уверена, что готова к этому? – Уверена, – кивнула она, прильнув к нему всем телом. – Я очень тебя люблю, и ты об этом знаешь, но… – Давай пока не будем говорить о любви. Глупыми расспросами юноша слегка усмирил её пыл, но она всё же решила не отступать. Ей хотелось забыться, отомстить, почувствовать себя любимой и желанной, пусть и не в объятиях Градского. Девичьи пальцы запутались в светлых волосах парня, и влюблённые вновь поцеловались – нетерпеливо, самозабвенно, чувственно. Мысленно Ольга отметила, что её новый партнёр вел себя не так искусно, как взрослый и куда более опытный Игорь, но это её не смущало; даже наоборот, сильнее распаляло. Осторожные движения и нежные прикосновения Архипа дышали любовью, которой так не хватало девушке всё это время. Ситцевое платье отлетело в сторону, и обнажённая кожа мгновенно покрылась мурашками. – Я ведь говорил, что однажды ты меня поцелуешь… *** Краски уходящего дня становились бледнее. Солнце склонилось за горизонт, на землю опустились потёмки. Узорчатые шторы колыхались из-за сквозняка. Ольга лежала, закинув руки за голову, и всматривалась в играющие на потолке блики. Она ничуть не жалела о произошедшем. Этот ураган чувств и сравнение не шёл с тем, что творилось в её душе после первой близости с Игорем. Она не казалась себе грязной или использованной; и, несмотря на неопытность партнёра, сумела почувствовать всю остроту ощущений. Увы, девушка ещё не могла понять, любит ли она Архипа. Во-первых, болезненный и неожиданный разрыв с Градским произошёл совсем недавно, и с головой бросаться в новые отношения было бы слишком опрометчиво. Во-вторых, она всегда воспринимала этого юношу исключительно как друга, от чего произошедшее между ними казалось ещё более неправильным и волнительным. Зато в его любви сомневаться не приходилось; она выражалась буквально в каждом прикосновении. – Господи, что я натворил? – чуть слышно пробормотал Архип и виновато посмотрел на любовницу, которая вдруг поняла, какое хорошенькое у него лицо: длинные ресницы, отбрасывающие тень на чуть выпуклые щёчки, мягкие губы, голубые глаза… – Что ты там делаешь? – улыбнулась она, наблюдая, как он копошится среди подушек. – Штаны ищу, – найдя пропажу, юноша стал одеваться, путаясь в застёжках и не попадая правой ногой в штанину. – Оль, честное слово! Ты думаешь, мне от тебя только это было нужно? – Я ничего не думаю. Это ты сам не свой, а я ни о чём не жалею. – Правда? – Архип взглянул на рыжеволосую бестию с восторженным обожанием. – Правда. Всё было здорово. Даже лучше, чем с… – Ольга замолчала на полуслове, мысленно обругав себя дурой. Надо же было вспомнить Градского в столь неподходящий момент! – Да ладно? – парень понимал, что это лесть, но его губы всё равно расползлись в улыбке. – Да, – заставила себя ответить девушка. Выбора не оставалось. Нужно было раньше держать язык за зубами. – Игорь многое умел. Но, по большей части, думал только о себе. – Ну, ты ведь его не за это любила. Архип осознавал, что разъедал не зажившие раны в душе возлюбленной. Но разве теперь он не имел права на подобные расспросы? – Вот невеста его, Юлия… Она его любит. А я просто под ногами у них путалась. Давай прекратим этот разговор? Что нам, обсудить больше нечего? – Знаешь, я готов хоть завтра на тебе жениться, – выпалил юноша, и Оля мгновенно покраснела. – Нужно только у барина дозволения спросить. – Может, пока будем наслаждаться моментом? Куда нам торопиться? Мы ещё совсем молодые. – Я не собираюсь на тебя давить. Просто… Всё это время, с момента нашего первого разговора, я очень сильно любил тебя. – Архип, – Ольга прижалась к любовнику всем телом. – Пожалуйста, успокойся. Я очень плохо разбираюсь в чувствах; и в своих, и в чужих. Но ты мне нужен. Правда, – она взяла его лицо в ладони и приблизила к своему. – Я не отвергаю твою любовь, а всего лишь прошу повременить. Ты должен понимать, что я не могу так сразу броситься в новые отношения. Поэтому пожалуйста… Давай пока оставим всё как есть. – Хорошо. Ну, я пойду, – не желая смущать возлюбленную, крестьянин ещё раз отряхнул свою одежду и направился к выходу. – Останься, – неожиданно для них обоих попросила Оля. – Нельзя. Барин к таким делам очень строг. Если узнает, гневаться будет. Можем завтра спуститься в сад. Я покажу тебе одну забавную штуку. Ты умеешь делать секретики? Выкапываешь небольшую ямку в земле, кладёшь туда листочек, а на листочек – что-нибудь красивое: пуговицу, осколок расписной тарелки, фантик. Закрываешь стёклышком, засыпаешь всё это землей, а потом пальцем очищаешь от земли и смотришь в дырочку. – Я знаю, что в деревне дети занимались чем-то подобным, но сама не пробовала. Думаю, это будет интересно. Тем более, у меня есть разноцветные бусины. Можно их спрятать. – Очень хорошо! – просиял Архип. – Завтра с утра и пойдём. Ты укрывайся получше, а то по ночам прохладно. – Я тебя провожу, – решила Ольга и спешно натянула платье. Приоткрыв двери, она пропустила любовника вперёд и задержалась в проходе. – Я приду утром, – напомнил тот. – Я буду тебя ждать. – Лисичка… Низкий стон вырвался из горла юноши, и он вновь поцеловал девушку. Ни один из них не услышал звука приближающихся шагов, и лишь чужое галантное покашливание вернуло любовников в суровую реальность. – «И зачем он на ночь снимает свои цепи? – подумала Ольга, повернувшись к застывшему на месте господину. – Их звон как нельзя лучше предупреждал бы о его появлении!» – Картина «Монах в кукурузном поле!» – протянул Владислав. – Что вы так на меня смотрите? У Рембрандта есть такой небольшой, но мастерски выполненный рисунок: на нём католический монах и некая дама предаются любви посреди сельскохозяйственных угодий, а сзади приближается человек с серпом, благодаря которому вечер вот-вот перестанет быть таким замечательным. Кажется, в нашем случае, я взял на себя роль последнего. Архип сдержанно засмеялся и отпустил запястья Оли, которая отскочила от него, попутно поправив платье. – Барин, Вы не то подумали! – Да я подумал, что было бы неплохо выпить чаю и лечь спать. А вот увидел я действительно не то, – продолжал подтрунивать Оболенский. – Мы просто танцевали, – брякнула Ольга. – Как интересно! Это какой-то новый и очень интимный танец, который непрошеным господам лучше не прерывать? – Ничего такого не было… – формулировал мысль Архип. – А я верю! Стоит посмотреть на её надетое кое-как платье и на твою наполовину расстёгнутую рубашку, как сразу понимаешь, что «ничего такого» не было. – Оля здесь ни при чём, честное слово, – юноша хотел разобраться с пуговицами, но решил, что сейчас не лучшее время. – Архип, ты знаешь, как я отношусь к романам в стенах своей усадьбы. Но тебя я люблю почти как собственного сына, – улыбнулся дворянин и хлопнул парнишку по плечу. Ему почему-то захотелось вести себя так же забавно и глупо, как лет семь назад. – Ну что, было у вас что-нибудь? – спрашивает худощавый светловолосый юноша, потягивая адское пойло из бутылки. Вокруг – полнейший хаос: разбросанная одежда, посуда, окурки. И каким-то чудом затесавшиеся наброски картин и карандаши. Пьяный притон молодой творческой богемы. – Было! – отвечает высокий брюнет, на лице которого отпечатались симптомы усталости и похмелья. – Лишь бы моя мама не узнала… – Да какая мама? – художник вскакивает на ноги и залихватски хлопает в ладоши. – Молодец! Всё-таки добился своего. Эй, слышите? – кричит юноша в открытую вентиляцию. – Знаете, что у Василевского с Машей было?! – Да ты дурак, что ли? – испуганный брюнет дёргает его за рукав рубашки. – Влад, ну хватит! – Да ладно! Поздравляю! – Благословение на ваш брак я дам. На этом, пожалуй, закончим. Ольга вдруг изменилась в лице и подскочила на месте. – Подождите! Я не давала своего согласия! Так нельзя! – воскликнула она и обратила на Владислава взгляд, полный мольбы. – Речь идёт о моей судьбе! Моей, понимаете? Неужели всем плевать, чего я хочу и кого люблю?! – Оленька, успокойся, – попытался урезонить её Архип. – Что за вопли? – то ли удивлённо, то ли насмешливо уточнил Оболенский. – Архип, уйди. Нам с твоей подругой нужно поговорить с глазу на глаз. – Барин, а как же… Юноша вздрогнул. Что угодно, только не оставлять Оленьку в столь непростой момент! – Да ничего я с ней не сделаю, господи! – закатил глаза дворянин. Ему очень хотелось поскорее закончить неприятный для всех разговор и уснуть в объятиях любимой супруги. – Не дёргайся, защитник. Ольга, пойдём. Девушка сделала шаг в сторону комнаты; и он показался ей бесконечной дорогой к эшафоту. *** – Не люблю хвастаться, но я очень понимающий человек, – Владислав прошёлся из угла в угол и сел напротив своей опальной подопечной, которая тем временем раздумывала над тем, какие кульбиты иногда выделывает жизнь. Всего двадцать минут назад она теряла голову в нежных объятиях нового любовника, а сейчас была вынуждена сидеть сложа руки на коленях и опустив глаза в пол, как нашкодившая ученица. Ольга не боялась Владислава – за прожитые под одной крышей годы он стал ей по-своему близок. Когда-то она делилась с ним даже тем, о чём не говорила с Дарьей. Но сейчас он вёл себя очень холодно; словно с секунды на секунду готовился отправить её на линчевание. – Серьёзно, я понимаю и принимаю жизнь во всех проявлениях. Именно поэтому я пошёл тебе навстречу, когда ты сообщила мне о своих чувствах к Игорю. Я всё могу объяснить и оправдать, даже романы с женатыми и внебрачных детей. Нет, я не говорю, что это хорошо. Просто вот такой я человек. – Пожалуйста, можно мы не будем это обсуждать? – взмолилась девушка, чувствуя, как слабеют её колени, коченеют руки и горят щёки. – Ну уж нет! Раз так вышло, что твоё грязное бельё стало достоянием общественности, трясти им ты будешь при моём непосредственном участии. Не знаю, говорила ли тебе Даша, но если ты и станешь где-то рожать и воспитывать своего ребёнка, то не здесь. – Я понимаю, – обречённо кивнула Ольга. Всё-таки, барин поднимал родную дочь, и крики, сопли и капризы чужих детей были ему ни к чему. Как и Дарье. Как и остальным обитателям имения, в котором она жила исключительно из-за душевной доброты Оболенского. – Мне не всё равно, что с тобой будет дальше, – уже мягче продолжил молодой человек. – Я очень хочу, чтобы твоя судьба сложилась счастливо. И чтобы твоим супругом стал любящий, добрый и надёжный человек. – Я не могу выйти за Архипа! Во-первых, он не знает о моем будущем ребёнке. А во-вторых, я не испытываю к нему особых чувств. – Опять старые песни о главном! – Это неправильно! – крикнула Ольга, и в её глазах блеснули слёзы. – Зачем взваливать на ни в чём не повинного юношу столько проблем?! Мне хорошо с ним, но я не могу выбросить из головы Игоря; мне кажется, я его до сих пор люблю. – Нет, ты не любишь Градского, – данную фразу дворянин произнёс с таким бесстрастием, что несчастливице стало не по себе. – Невозможно любить человека, который постоянно смешивает тебя с грязью и игнорирует твои просьбы и проблемы. К нему можно испытывать ненависть, страх, пренебрежение, обиду, болезненную привязанность. Но всё это – не про любовь. – Я не согласна с Вами. – Тимофей иногда говорит, что в меня влюблена добрая половина моих же крестьянок. Но я никогда не относился к этому всерьёз. Потому что знаю, что они не могут меня любить. Я ежедневно заставляю их стирать свои рубашки и плащи, готовить завтраки и до блеска чистить ложки. Из-за меня они иногда не спят ночами, шьют до колик в глазах и моют пол до ссадин на коленках. Я изредка повышаю на них голос и придираюсь. Да, им нравится мой образ. Да я и сам знаю, что выгляжу привлекательно. Но если бы у них была возможность переключить внимание на кого-то другого, они бы с удовольствием ею воспользовались. – Я, конечно, не так хорошо разбираюсь в жизни, – после недолгого молчания сказала Ольга. – Но мне кажется, что это любовь. – Помнишь, около года назад ты спрашивала у меня, как понять, что ты разлюбил своего партнёра? Так вот, если ты задаёшь себе или кому-либо этот вопрос – значит, ты уже разлюбил своего партнёра. Любовь – комплексное чувство, в котором мы не сомневаемся. Ладно, с этим разобрались. Теперь к главному: ты говорила с Игорем о своей беременности? – Говорила. Он не поверил, что ребёнок от него. – А ты сама уверена в этом? – Владислав, я не настолько пропащая. Я встречалась только с Игорем. С Архипом, так… Случайно вышло. – Не нужно подробностей. Я понимаю, не мне тебя судить, но ты поступила очень нехорошо. Архип тебя по-настоящему любит; той самой светлой, возвышенной любовью, о которой пишут в книгах. А ты его просто-напросто мучаешь! Ладно, раньше ты не давала ему надежд на развитие отношений, и я молчал. Но теперь… – Что теперь? Мне всю жизнь с ним спать?! – вдруг ощетинилась Ольга. – А зачем ты вообще начала с ним спать?! Нельзя так поступать с людьми, Оля! Что же ты Игорю уподобляешься?! Не хочу продолжать! Уходи. С этими словами Оболенский демонстративно открыл двери и пропустил подругу вперёд. – Мам, а где папа? – в сотый раз спросила Белла. – Да сейчас придёт, никуда не денется. Дарья сидела в углу кровати и куталась в одеяло, но даже оно не помогало унять лихорадку. Барышня знала, что снаружи происходило что-то нехорошее. Какой же дурой она была несколько лет назад! Сначала приволокла в дом постороннюю девушку, а потом рьяно оправдывала любые её проступки. Но видел бог, она не имела дурных умыслов. Она хотела помочь, как ей тогда казалось, хорошему человеку. – Вот что он там делает? – прошептала Дарья, потянувшись к успокоительным. – На крепостных срывается? Ольгу отчитывает? Нет, я сойду с ума! Подложив под язык желтоватую пилюлю, она отвернулась к стене. Белочка потёрла осоловевшие глазёнки; ей хотелось спать, но было страшно возвращаться в свою комнату. – Вроде бы я во всем виновата. Совсем запуталась… Белла, иди ко мне, – молодая мама обернулась, намереваясь обнять дочь, но той и след простыл. Что за бред? Ещё минуту назад она была здесь. Дарья даже не услышала, как скрипнули двери! – Белочка! Ты куда подевалась? Тем временем девочка семенила по коридору на звуки знакомого голоса. – Архип, пожалуйста, принеси мне чаю, – попросил вышедший из комнаты Владислав, нос к носу столкнувшись с юношей, который либо подслушивал разговор господина с Олей, либо просто находился неподалёку, дабы в любой момент броситься на защиту возлюбленной. – Слушаюсь. Белла поспешила спрятаться за этажеркой. Она знала, что люди, прислуживающие родителям, – добрые, но всё же стеснялась и сторонилась их. Оболенский сел на пол, обняв колени. И какого чёрта он пропускал через себя чужие проблемы? Он не знал, сколько просидел в такой позе; наверное, минут двадцать. И вдруг вздрогнул, ощутив прикосновение к плечу. – Ты что здесь делаешь? – спросил парень, увидев перед собой светловолосого ангелочка. – Видишь эту тумбочку? Я сейчас тебя туда посажу и закрою. Чтобы ты не бегала по коридору на ночь глядя. Иди ко мне, – он распростёр руки для объятий, но вдруг заметил, что девочка протягивала ему кружку, доверху наполненную чем-то вкусно пахнущим. – Что это? Это оказалась прохладная вода с плавающей в ней чайной заваркой и сушёными ягодами. – Чай, – пролепетала дочь, смотря на него с услужливым обожанием. – Чего? Чай? Мне? – Владислав посмотрел в кружку, как в волшебный сосуд. – Я даже не знаю, что сказать. Спасибо, Белочка. Ещё секунда – и на его глазах проступили слёзы. Это не девочка, а какой-то нереальный сгусток тепла и доброты. Даже не верилось, что у них с Дашенькой мог родиться столь прелестный ребенок! Молодой аристократ сделал щедрый глоток из кружки. Заварка тотчас застряла в зубах, а от чрезмерного количества сахара свело скулы, но это всё равно был самый вкусный напиток из всех существующих. *** Владислав поспешно переодевался, кидая оценивающие взгляды в зеркало. В этот раз ничто не помогало ему выглядеть устрашающе и серьёзно: ни чёрный плащ, ни массивные цепи на шее, ни обилие колец на пальцах. Даже его «проникающий в душу» взгляд утратил свою силу. А всему виной было чёртово предчувствие беды, обострившееся с самого утра. За завтраком Белочка, как обычно, сидела у него на коленях и пыталась отпроситься поиграть на заднем дворе. Он трепал дочку за уши, а затем вдохнул запах её волос и обратился к сидящей напротив Дарье с восторженным заявлением: – Ты представляешь, она пахнет сахарными леденцами! Это чудесный ребёнок! Интересно, все дети пахнут чем-то подобным? Любимая жена смеялась и читала роман, а уличённый в греховных делах Архип вылез из каморки только к середине дня и так забавно прятал глаза, что Владислав не мог сдерживать улыбку. Всё было хорошо. Но душу не покидал липкий страх перед неизвестно чем. Неужели дело было в том, что сегодня он собирался идти в поместье к Градскому, дабы серьёзно поговорить с доморощенным ловеласом? Но что могло случиться? Подумаешь, послушает нелепые оправдания и посмотрит, как взрослый мужчина корчит из себя мальчишку. Не будут же они драться! – Слишком поздно пускать всё на самотёк, – в который раз проговорил дворянин, силясь побороть сомнения. – Мне надоели эти адьютеры, в простонародье – блядство. – Влад! – Дарья наблюдала за сборами мужа с нескрываемым волнением. – Может, не пойдёшь? Отправим Ольгу с Архипом на все четыре стороны, пусть сами разбираются. – Я не успокоюсь, пока не поговорю с Градским! – Владислав хотел надеть ещё несколько цепей, но понял, что будет выглядеть комично. – На моих глазах творится вопиющая несправедливость. Я не имею права отмалчиваться! Привык, подлец, что ему всё с рук сходит. Всё будет хорошо. Разговор займёт не больше получаса. Девушка тяжело вздохнула. Да уж, принципиальности её супруга можно было позавидовать. – Я очень прошу, будь осторожен. Если что-то пойдёт не так, сразу уходи. Не ввязывайся ни во что. А то тебя только затронь! – Что ты так разволновалась, Дашенька? Что со мной может случиться? Она улыбнулась, и от этой улыбки у Оболенского почему-то сжалось горло. – Ведьмочка, – он наклонился и покрыл поцелуями бледные девичьи щёки. – Родная моя… Нет, это невозможно. Чем быстрее он уйдёт, тем быстрее вернётся. И они вместе посмеются над их общей паранойей. – Я сейчас чай заварю. С листочками земляники. Ты только не задерживайся. Владислав прикрыл глаза. Увы, он совершал роковую ошибку. *** – Вы знаете, в юношестве я был очень хорошим мальчиком, – Игорь выпустил из губ трубку, на секунду замер с приоткрытым ртом и выдохнул. – Мать говорила, что я не должен никого расстраивать, вот я и не расстраивал. Делал то, что просили другие. Оправдывал чужие ожидания. – Ближе к делу, – устало потёр глаза Оболенский. – Мною все учителя восхищались! Я каждый день просыпался в шесть утра и открывал словарь, на обложке которого прошлый владелец написал матерное слово. Градский одновременно и пил, и курил, и смеялся. Он крайне редко пребывал в таком состоянии. А сегодня словно накрыло. Владислав смотрел на своего собеседника с отвращением, переходящим в прозрение. По сути, Игорь был несчастным человеком, судьбу которого загубило деспотичное воспитание родителей. Его не нашедший выхода в юности бунтарский нрав теперь снисходил во всём своём великолепии. Самому Оболенскому повезло намного больше: он сполна подебоширил и нагулялся в юности. Бешеная энергетика нашла своё место в «мазне свихнувшегося маргинала» и встречах с такими же «отбросами общества». Страшно подумать, что было бы с ним сейчас, если бы не его встреча с Дарьей! – Я не заметил, как года сменяют друг друга. Мне стукнуло двадцать пять, затем – тридцать. А для себя я так и не пожил. Зачем же тогда всё это было? – Градский толкнул вперёд диафрагму. – Я не скрываю, что я – очень влюбчивый человек! Я люблю всё красивое! Люблю, когда меня окружают изящества! Я без ума от молодых длинноногих барышень. И не вижу в этом ничего предосудительного! Потому что являюсь мужчиной на двести процентов! – Что Вы несёте, чёрт возьми? – Владислав со смехом потёр переносицу. – «Мужчина на двести процентов» всегда остаётся верен своей законной женщине, а не пытается заткнуть дыру в душе многочисленными бесполезными связями. – На вид Вам двадцать или около того, – бросив незаинтересованный взгляд на оппонента, парировал Игорь. – Совсем мальчишка! Ваше мнение со временем изменится. Он не знал, что через много лет на бледном лице Владислава пролягут морщинки. Стальной блеск в глазах уже не будет так заметен, а белоснежные волосы после пережитых потрясений тронет седина. Но его убеждения останутся прежними. И сердце продолжит биться в ритме дыхания первой и последней любви. – И, знаете, я решительно не понимаю, что Вам от меня нужно! – Градский вдруг вскочил и пересёк гостиную нервными шагами. – Со дня на день я женюсь на Юлии! – Если Вы ждёте от меня поздравлений, их не будет, – с усмешкой отрезал незваный гость. Игорь повернулся в его сторону и увидел, что молодой человек успел сменить положение, и теперь сидел в кресле, подобно коту, поджав под себя ноги и откинувшись на подлокотник. До чего же странный тип! – Всё складывается наилучшим образом, верно? – продолжил Владислав, сняв одно из своих колец и перекатывая его на ладони. – Вы женитесь на Юлии и уверены, что проживёте с ней долгую и счастливую совместную жизнь. Она хороша собой и любит Вас. Но что делать с Ольгой? Вы её использовали на протяжении нескольких лет, что вполне предсказуемо завершилось её беременностью… – Как Вы смеете так выражаться?! – выдохнул собеседник, едва сдержав гримасу отчаяния. – А как Вы можете сначала соблазнять девушек, а потом выбрасывать их, словно мусор? – Да что за язык у Вас! – вновь возмутился Градский. – Каждую из своих девушек я любил всем сердцем! – Ну и сердце у Вас, однако! Авгиевы конюшни какие-то, а не сердце! Да и будем откровенны, любили Вы их не сердцем, а кое-чем другим. – Ну, не без этого, – Игорь даже засмеялся. – Владислав, а Вы мне нравитесь! Такой балагур. – Не могу похвастаться тем же. – Но Ольга действительно была мне очень дорога. Боже, неужели Вам удобно? – его брови поползли вверх, едва он увидел, с каким усердием гость пытался уместиться в углу кресла. – Что делать с Ольгой? – переспросил Владислав, оставив без внимания последний вопрос оппонента. – Я понимаю Ваше негодование. Ведь Вы думали, что эта история, как обычно, сойдёт Вам с рук. Решили жениться на Юлии, надеясь, что брак избавит Вас от всех неприятностей. А тут вдруг я! – Несколько лет назад я уже сказал Ольге, что не смогу на ней жениться. С тех пор ничего не изменилось. Если ребёнок вправду от меня, я буду с ним видеться и помогать деньгами. Но на большее не рассчитывайте. Хотя лучше бы Ольга вовсе выбросила меня из головы и прекратила изводить нас обоих! – Ох, как же я «обожаю» подобные советы! – вспыхнул Оболенский. – «Просто полюби себя», «просто прекрати грустить», «просто расстанься с ним». С каждым, кто их даёт, мне хочется побеседовать лично. Это всё равно, что сказать алкоголику: «Просто брось пить!», а выжившему самоубийце: «Просто по-другому относись к жизни!» Выбросить Вас из головы? Хорошо, прекрасно! Тогда расскажите, какие именно шаги Ольга должна для этого сделать? Пожалуйста, подробно и по полочкам. – Сдаётся мне, Вам просто не терпится вышвырнуть родственницу из дома. Так не терпится, что Вы готовы выдать её за кого угодно, хоть за чёрта! – А мне сдаётся, что Вам не следует хамить мне, не задумываясь о последствиях. Заметьте, я разговариваю с Вами спокойно и в меру вежливо; хотя, учитывая всё произошедшее, Вы не заслуживаете ни одного доброго слова в свой адрес. – Чёрт знает кто пришёл в мой дом и ещё что-то требует! – ответил Игорь с неожиданной для себя горячностью. – Может, Вам вместо того, чтобы обивать порог моей усадьбы и вмешиваться в чужую личную жизнь, заняться чем-то важным? Например, начать следить за своими крепостными? Один из них, если Вы не знаете, гулял с Ольгой прямо под окнами Вашего дома. – Разговор ушёл в иное русло. Какие порядки царят в моём имении, и с кем гуляет девушка, которой Вы, не побоюсь так выразиться, сломали жизнь, Вас должно волновать в последнюю очередь. Я наслышан о Вашем умении глумиться над оппонентами, но со мной это не пройдёт. – Вы, конечно, не промах, господин Оболенский! Всегда знаете, что ответить. Вот только наш разговор бесполезен. Я принял решение жениться на Юлии и отступать от него не собираюсь. Насчёт ребёнка, который, скорее всего, не имеет ко мне никого отношения, я уже тоже всё сказал. И я вообще не ожидал, что Ольга начнёт разводить грязь и вмешивать в нашу историю посторонних людей. Я был о ней лучшего мнения. – Какую грязь? – данное заявление повергло Владислава в такой ступор, что он даже растерял боевую хватку. – Эта девушка потратила на Вас лучшие годы своей жизни! Всегда была рядом, дарила Вам свою поддержку, любовь и заботу. Сейчас она носит под сердцем Вашего ребёнка. И, несмотря на то, как Вы с ней обошлись, она не сказала о Вас ни одного дурного слова. И после всего этого у Вас хватает совести в чём-то её обвинять? «Разводить грязь?» Что же Вы за человек такой?! – Да, грязь! – мужчина весь побагровел и повысил голос. – В конце концов, если она не хочет или боится появления этого ребёнка на свет, я могу отвести её к бабке Алексеевне. Чего долго думать? Ольга взрослая девушка, сама должна всё понимать. – Если Вы считаете, что прервать беременность под присмотром какой-то слабоумной бабки – так же просто, как выпить стакан воды, я могу Вам только посочувствовать. Вы себя слышите? Это её первый опыт, первые отношения, первая беременность. Она в душе совсем девочка! Она запуталась, ей очень тяжело… – Нам всем тяжело, – бросил Градский, после чего произнёс фразу, ставшую роковой: – Не понимаю, зачем Вы корчите из себя умудрённого жизнью моралиста? Сами чужого ребёнка воспитываете и хотите, чтобы другие следовали Вашему примеру? – Что Вы сказали? – брови Владислава тотчас вытянулись в горизонтальную линию. – Что слышали! Думаете, никто не знает, что Вы спутались со своей нынешней женой, когда она ещё была замужем за другим мужчиной? Если женщина изначально гулящая, глупо надеяться, что с Вами она станет приличной. Прожили несколько лет с блядью и сразу стали разбираться в любовных делах! Тоже мне! Выражение лица Оболенского не изменилось. Лишь во взгляде появился дьявольский огонёк. – А вот это Вы зря сказали, – продребезжал он, поднимаясь с кресла. Градский сглотнул слюну. Лихорадочный блеск в глазах гостя навевал мысли о сумасшествии оного. А Игорь, как и всякий здравомыслящий человек, привык избегать безумцев. – Что Вы подскочили-то? – уже мягче спросил хозяин дома. – Сами ведь знаете, что у Вашей семьи дурная репутация. – Я никому не позволю оскорблять свою жену. Я прошу Вас прямо сейчас извиниться передо мной, а после – перед Дарьей. – Да кто Вы такой, чтобы требовать у меня извинений?! – слова оппонента привели мужчину в бешенство. – Не нравится правду слушать? Хотите выставить себя Херувимом? А я открыто говорю, что Вы – крайне подозрительный тип, ещё и живёте с падшей женщиной. Сознание Оболенского пронзила единственная, но такая пугающая мысль: «Я теряю над собой контроль». Он зажмурился, стараясь избавиться от помутнения в голове, и сделал несколько шагов назад; горло будто сжали ледяные пальцы, молодой человек попытался расстегнуть верхние пуговицы плаща, но рука стала неподъёмной. Градский полминуты колебался, раздумывая, как поступить – помочь гостю или поскорее уйти, дабы обезопасить себя. Услышав, как звучит изменившийся голос светловолосого проходимца, и посмотрев в его безумные глаза, он принялся отступать. Но было поздно. В один миг Владислав, подобно коршуну, подлетел к неприятелю и схватил его за плечо. В такие моменты он становился очень сильным, и, несмотря на худощавое телосложение, мог искалечить сразу нескольких людей, наносить удар за ударом, пока к нему не вернётся здравомыслие. Игорь понял, что драки не избежать, и круто развернулся. Он не сомневался, что одержит победу над этим балбесом. Но Оболенский толкнул его. Мужчина едва устоял на ногах и схватился за голову; ещё чуть-чуть, и он бы ударился виском о дверной косяк. Не помня себя, Владислав вновь схватил его за плечи и уже целенаправленно ударил о стену. От сильного удара сознание Градского поплыло. – Прекратите, – пробормотал хозяин дома, чувствуя, что силы окончательно покидают его. Ещё парочка таких ударов – и ему придётся соскребать мозги с пола. Остатками разума Оболенский понимал, что ему необходимо остановиться. Но сейчас это было невозможно. Если бы здесь был кто-то, способный оттащить его... Дворянин пришёл в себя, лишь почувствовав на руках кровь. Да, не увидев, а именно почувствовав; запах железа и ощущение вязкости и теплоты на пальцах нельзя было спутать ни с чем. Он ощупал затылок неприятеля, и его опасения подтвердились. Ладонь окрасилась в алый цвет. – Какого чёрта? Владислав сделал шаг назад. Градский скатился по стене, оставляя за собой кровавый след. Его лицо побледнело, конечности не двигались. – Неужели? Оболенский повернул голову в сторону. Он увидел, как комната раскачивается, а потом вовсе плывёт, а окружающие предметы двоятся. Темнота съедала половину гостиной и плавно растекалась по стенам. – Вставай... Нет, он не мог убить Игоря. Здоровый и молодой мужчина умер от нескольких ударов? Бред! – Вставай. Да что с тобой, дурак? Владислав подошёл к уже бывшему врагу и снова ощупал его затылок, ещё сильнее испачкав ладони. Затем пощупал пульс. Увы, Градский был мёртв. – Чёрт! – в который раз произнёс аристократ, утерев нос и оставив на лице алую полосу. Но ему не было жаль Игоря. Всё, что он чувствовал, – опустошение и долбящую в виски мигрень. – Как глупо! – подытожил парень, усевшись рядом с трупом. – Что же теперь делать? Если бы это произошло в его усадьбе, он бы сразу продумал дальнейший план действий. Но здесь повсюду были крепостные Градского. Наверное, они слышали шум из гостиной и уже что-то заподозрили. Выйти сухим из воды было невозможно. Оболенский перевернул труп на спину, сдёрнул с кресла накидку и принялся вытирать кровь. – Как всё глупо получилось! – шептал он, осматриваясь в поисках ещё одной тряпки. – И кто его за язык тянул? Вот чертовщина! Что я делаю, идиот! – выругался дворянин, заметив, что отжимает кровь прямо на свои штаны. – Игорь! – вдруг раздался звонкий женский голосок из коридора. – Ты чего так долго? Владислав мог сколько угодно всё отрицать и язвить над жандармами, но какой в этом толк, если уже существовали свидетели и доказательства его вины? Убить ту девушку, которая сейчас кричала за дверью? Но останутся ещё крепостные. Да и он не настолько кровожаден. Если бы эта девица крикнула хоть на пять минут раньше, звуки чужого голоса отрезвили бы Владислава, и Игорь остался бы жив. Чёрт, ну почему всё именно так?! Наказания не избежать, это Оболенский знал наверняка; как знал, что зимой всегда выпадает снег, яркое солнце всегда слепит глаза, а сахар всегда сладкий. Но казнить его не смогут благодаря его происхождению. Сошлют в Сибирь? Но дворян ссылают крайне редко, в основном, за политические преступления. К тому же, ссылка означает автоматическое лишение всех чинов и привилегий. Чин в дальнейшем можно восстановить будет только по велению императора, но дело даже не в этом. Он сможет прожить остаток жизни, будучи крестьянином. Но что будет с Дарьей? А с Белочкой? Может, написать отцу? Но тот, скорее всего, просто откажется от сына-убийцы. Да и письмо дойдёт не так скоро, а у Владислава каждая секунда была на счету. – Игорь, я зайду? – снова спросила девушка за дверью. Это была Светлана, сестра Градского. Владислав молчал. Отступать было некуда. – Почему ты не отвечаешь? Игорь, я захожу! – А вот это она зря, – заключил Оболенский и отбросил в сторону накидку, превратившуюся в окровавленную тряпку. – Ну и чего ты мол… – с характерным скрипом дверь гостиной распахнулась. На пороге появилась хорошенькая барышня. При виде открывшейся её взору картины она тотчас замерла, всё ещё шевеля губами. Её красивые глаза расширились от ужаса, волосы на затылке встали дыбом. Около минуты она смотрела то на кровавые разводы на полу, то на тело брата, то на Владислава, который лишь виновато отвёл взгляд. Затем бедняжку вырвало прямо на пол; вырвало всем этим хаосом, болью и ужасом. Она плакала и хрипела, держась за дверной косяк, а приступ рвоты всё не прекращался. Оболенскому показалось, что незнакомку тошнило поджелудочным соком – такой бесцветной была жидкость. – Если она умрёт, её смерть повесят на меня, – прошептал молодой аристократ и двинулся вперёд, дабы помочь девушке, но та пронзительно вскрикнула: – За что?! – Я не хотел, – начал он, но слова заглушили крики несчастливицы. Она кричала на столь высоких нотах, что у Владислава усилилась мигрень. Из другого конца коридора послышались приближающиеся шаги. В сознании у Оболенского промелькнула спасительная мысль: «Уходи!» Он уже ничем не мог помочь Игорю. Нужно было попрощаться с семьёй, прежде чем он умрёт в петле, будет сослан в Сибирь или проведёт остаток жизни в покаянной яме. Пройдя мимо плачущей девушки, дворянин быстрым шагом вышел во двор и покинул пределы чужого имения. *** Первой, кого увидел Владислав, вбежав в свою усадьбу, оказалась разгуливающая по коридору Белла. Девочка пыталась поймать кота, но, увидев распалённого и испачканного в крови отца, испуганно попятилась, а затем забыла о Витязе и заревела во весь голос. – Белочка, ты что? – Владислав бросился к дочери, попутно вытирая ладони о более-менее чистую рубашку. – Это же я, моя хорошая. Он принялся вытирать слёзы малышки, но его пальцы оставляли на её личике алые полосы, что выглядело поистине жутко. – Успокойся, – сообразив, Владислав убрал следы крови краем плаща. – Испугалась, бедная? Что же ты тут ходишь совсем одна? Не бойся, дочка, это всего лишь краска… Всё хорошо. – Пап, смотри, я как ты, – рыдания Белочки перешли во всхлипывания. Она указала пальцем на цепи отца, а затем – на тоненькую серебряную цепочку на своей шее. – Да, моя хорошая, – молодой дворянин горько усмехнулся, ощущая, что сам с минуты на минуту расплачется. – Но так вышло, что твой папа – очень плохой пример для подражания. – Не плачь, – попросила дочь и провела пальчиками по его скулам. – Я… я не плачу, милая, – справившись с эмоциями, Владислав крепко сжал малютку в объятиях. – Помнишь, как я рассказывал тебе сказки, в которых положительным героям вредили злодеи? Кощей, баба Яга, дедушка с мешком на спине… – Кот Баюн, – добавила Белла. – Да, и он тоже. И я хочу, чтобы ты знала, что я гораздо хуже всех этих злодеев. – Нет, – Белочка отпрянула и посмотрела на папу во все глаза. Боже, каким осмысленным и выразительным был её взгляд! – Ты не такой. – Мне нелегко в этом признаваться. Но я очень плохой человек… Ужасный! Оболенский опустился на колени и уткнулся лицом в ладони. Только бы не разрыдаться. Вот сейчас вообще нельзя! – Ты хороший. Губы девочки вновь задрожали. Она видела, в каком состоянии находился её самый родной человек, и от этого её маленькое сердечко разрывалось на части. – Я очень люблю тебя, Белочка, – Владислав поднял голову и заставил себя взглянуть на малышку. – Прости меня. Я старался быть примерным отцом. Я делал всё, чтобы нам было хорошо. Но у меня ничего толком не получилось... Видимо, я безнадежён. Но ты не расстраивайся. Я не хочу, чтобы это на тебе отразилось. Пожалуйста, будь умницей и люби маму. У вас всё будет хорошо. Пусть без меня, но будет. Вдруг входные двери открылись, и в усадьбу вошёл Тимофей. Увидев, в каком состоянии пребывает барин, он прошептал: «Боже упаси!» и заметался по коридору, соображая, что предпринять. – Тимофей, – едва завидев своего союзника, промолвил Оболенский, – пожалуйста, посиди с Беллой. Мне нужно ненадолго отойти, – с этими словами он взял девочку на руки и передал оторопевшему крестьянину. – Расскажи ей что-нибудь. – Барин, может, послать за доктором? – Ничего не нужно, только с Белочкой побудь. – Пап, я не хочу! – запротестовала Белла, со страхом глядя на чужого дядьку. – Не бойся, дочка. Он тебя не обидит. – Не хочу! – снова захныкала Белла. И почему она должна была сидеть на руках у этого странного человека, если у неё был такой замечательный отец? – Барыня, хотите, я расскажу Вам сказку? – предложил Тимофей. – Очень интересную, русскую-народную… *** Тем временем Владислав поднялся в спальню. Дарья, так не дождавшись мужа, задремала в кресле. Прикрыв двери, молодой дворянин рухнул на пол, обнял её колени и сжал подол тёмного платья. Девушка открыла глаза и вскрикнула: – Господи, Влад! Ты что? Напугал меня до полусмерти! Подожди, это кровь? Да, Дарья знала ответ на свой вопрос. Но как же ей хотелось ошибиться; услышать, что это всего-навсего красная краска, или ещё что-нибудь! – Дашенька, – Владислав поднял голову, и их взгляды встретились. – Ведьмочка! Он смотрел на неё с таким обожанием и трепетом, что барышне стало не по себе. Даже прежние вопросы улетучились. – Ты – самое лучшее, что со мной случалось. Я живу только ради тебя. Только благодаря тебе. Помнишь, как Данте любил свою Беатриче? – Боже мой! – выдохнула Дарья и шмыгнула носом. Подобные слова всегда доводили её до слёз. – Что с тобой, родной? Тебе принести воды? Не помня себя, Оболенский одним движением задрал подол девичьего платья. – Ты нимфа… Венера… Дочь Афродиты, – лихорадочно зашептал он, покрывая поцелуями острые колени избранницы. – Я без тебя задохнусь! – Влад, какого чёрта? Что ты снова натворил? Говори! – девушка с силой тряхнула мужа за плечи, но тот не отреагировал. – Боже, неужели всё начнётся сначала? Ладно, пойдём. Покажешь, что произошло. Мы что-нибудь придумаем. – Я люблю тебя, – завороженно повторил Владислав и навалился на жену всем телом, лишив её возможности пошевелиться. – Ты сошёл с ума! – запротестовала Дарья. – Прекрати, сейчас не время! – и конвульсивно дёрнулась, когда возлюбленный разорвал верхнюю часть её платья. – Ты всегда была и будешь моей, – самоуверенно заявил светловолосый аристократ, и его губы расползлись в устрашающей ухмылке. – Даже если мы не будем вместе… – продолжил он, проводя пальцами по напряжённому девичьему животу. – Мы ведь никогда не забудем друг друга, верно? Дарья сглотнула сладковатую слюну. Взгляд и интонации избранника были пронизаны безумием! Сомнений не оставалось, он был не в себе. – Влад, пожалуйста… Мне страшно. – Я ведь заболел тобой в ту самую секунду, как впервые увидел. Если бы ты знала… – Я знаю. Но не пугай меня! – Мы ведь были счастливы, правда? – Были. И будем. Навеянные безумием грубость и резкость отступали, тон Владислава становился обречённым и виноватым. Но он по-прежнему крепко сжимал жену в своих объятиях. – Влад, милый, не нужно, – взмолилась Дарья, едва он перешёл к более активным действиям. Её разум был сбит с толку столь внезапными проявлениями страсти, но она всё же осознавала, что сейчас неудачное время для любовных утех. Нужно было узнать, что случилось в усадьбе Градского и продумать план дальнейших действий. – Ни о чём не беспокойся, – прошептал Оболенский в тёмные волосы, и его гибкие, сводящие с ума пальцы вновь оказались между чужими точёными бёдрами. – Красивая… Нежная… – Что же ты творишь? – пролепетала Дарья, пытаясь укротить бешеное дыхание. Её било мелкой дрожью, но уже не от волнения. Всегда такие прохладные руки возлюбленного сегодня, напротив, оказались удивительно тёплыми. Он ласкал её так искусно, что сердце замирало, и совсем не хотелось думать о плохом. – Чувственная. До слуха дворянки донеслось до боли знакомое шуршание падающего плаща, и она почувствовала свою полную непричастность к миру. *** – Пожалуйста, остановись. Нежные поцелуи перешли на внутреннюю сторону бёдер, но Дарья поняла, что не выдержит ещё одной любовной горячки. По её телу ещё растекались тёплые волны, переходящие в электрические разряды. – Ненормальный… – У твоей кожи вкус мёда: не того, что продаётся у лавочников – запылённого и полного всякой дряни, а настоящего, только что собранного с сот, хранящего в себе невыносимую сладость. – Может, всё-таки объяснишь, что происходит? Откуда на твоей одежде кровь? – Дарья предприняла попытку подняться с кресла. – Послушай меня внимательно, – заговорил Владислав, едва справившись с застёгиванием пуговиц на рубашке. – От этого будет зависеть вся твоя дальнейшая жизнь. – Что значит «твоя дальнейшая жизнь?» Ты, наверное, хотел выразиться по-другому? – девушка привыкла, что муж никогда не делился на «твоё» и «моё». – Нет, я сказал именно то, что хотел. Тебе придётся научиться жить без меня. Оболенский прекратил делать вид, что чем-то занят. Наплевал на то, как звучит его речь, и как на нём сидит рубашка. Лишь виновато смотрел на жену. Он не плакал, не срывался, не паниковал. Он просто старался запомнить. На её руках множество объёмных и не очень шрамов. Своеобразный термометр – они расползались тёмно-синими полосами на морозе и краснели на жаре. И каждый из них он когда-то обрабатывал раствором с едким запахом, облачал в белую ткань, целовал… У неё родимое пятнышко на правой груди; то самое, что так восхитило его в их первую ночь. И восхищало до сих пор. У неё глаза цвета пасмурного неба и чёрные ресницы, умилительно подрагивающие во сне. У неё самая нежная кожа, которую совсем не портит неестественная бледность. Когда она о чём-то думает, то наматывает на палец прядь волос, а её взгляд становится очень сосредоточенным. При волнении она начинает кусать нижнюю губу. Она умеет грустить как героини любовных романов прошлого века – красиво, лирично, с надрывом. Боже, если бы она только знала, какой притягательной бывает в такие моменты! Она редко смеётся, но её смех – лучшая музыка для его ушей. Когда она улыбалась, а затем, не сдержав эмоций, запрокидывала голову и хохотала так звонко, что некоторые из присутствующих смущались… В это время взрывались планеты, выходили реки из берегов, а у самого Владислава подгибались ноги. – Если бы я не знала тебя так хорошо, то решила бы, что у тебя кто-то появился, – после недолгого молчания промолвила темноволосая красавица. – Да что ты? – мягко улыбнулся Владислав. – Ты у меня единственная. – Тогда объясни! Я имею право знать! Что произошло? Я ведь просила, чтобы ты ни во что не вмешивался. – Я скажу лишь то, что Градский уже покойник, – его голос продребезжал сухо и отрешённо. Около минуты Дарья не реагировала, но затем словно сорвалась с цепи, бросилась к мужу и принялась бить кулаками в его грудь. Она была бы рада расплакаться, но слёз не было; лишь судорогой сводило лицо. – Идиот! Зачем ты это сделал?! Оболенский не пытался укрыться от ударов; они всё равно не доставляли ему боли. – Мы едва начали жить спокойно и счастливо! – справившись с собой, девушка убрала руки. – Я не хотел. Ты знаешь, как я люблю тебя и Белочку. Я делал всё, чтобы вам было хорошо, и до последнего защищал свою семью. – Защищал семью?! Да ты всё разрушил к чёртовой матери! Вступился за честь Оли? Доволен собой? А что будет с нами, ты не подумал? – Да я только об этом и думаю. – О случившемся ещё кто-нибудь знает? – Да. Думаю, уже вся усадьба Игоря. – Идиот! – в который раз выругалась Дарья, но, взглянув в глаза мужа, затихла – таким виноватым и обречённым был его взгляд. – Что теперь делать, господи?! – Уже ничего не сделаешь, – Владислав посмотрел в окно. Он с секунды на секунду ожидал прибытия жандармов. – Как я уже говорил, тебе придётся научиться жить без меня. Нет, меня не казнят, – добавил он, увидев, что Даша на грани истерики. – Скорее всего, отправят в ссылку. – Я поеду с тобой! – Исключено. – Да что ты, чёрт возьми, несёшь?! – Дарья огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было бы запустить в этого самоуверенного болвана. Ещё пять минут назад он был с ней безумно чувственным и прижимал к себе так, будто она – весь смысл его жизни. А сейчас вот так просто говорил о жутких вещах! Общался, как с посторонним человеком! – Вздумал меня бросить?! Не смей, слышишь?! Не гневи бога! – Сейчас не время для истерик, – за внешним спокойствием молодого дворянина скрывалась целая буря эмоций. Но он понимал, что хотя бы один из них обязан находиться в здравом уме. – Хочешь вместе со мной скитаться по Сибири? Честное слово, не будь у нас никого, кроме друг друга, я бы этому не препятствовал. Но у нас ребёнок, о котором мы должны думать в первую очередь. – Белочка очень привязана к тебе, – Дарья медленно опустилась на колени. – Она, как и я, не сможет без тебя жить. Пожалуйста, не оставляй нас! Посмотри, я уже на коленях прошу об этом! У тебя что, сердца нет?! – Пожалуйста, прекрати, – взмолился Оболенский, чувствуя, как новый поток слёз поднимается из груди. – Я помогал Белочке появляться на свет, я постоянно носил её на руках, растил, обучал, кормил. И я не могу допустить, чтобы после нашего отбытия о ней заботился посторонний человек. Нельзя оставлять эту чудесную девочку не только без отца, но и без матери! – Но ведь… – Подожди, не перебивай. Дашенька, ты – её мама. И воспитывать её должна именно ты. Я вложил в Белочку, не побоюсь так выразиться, частичку своей уши. И мне очень важно знать, что с ней всё будет в порядке. – Белочка – всё, что у меня от тебя осталось… – И да, ссылка подразумевает лишение всех чинов, – продолжил Владислав. – И… развод, если один из супругов не поедет следом за ссыльным. – Что же получается? – Дарья медленно опустилась на край кровати. Слова возлюбленного доходили до неё глухо, словно сквозь вату. Она отказывалась понимать, что это происходило на самом деле, здесь и сейчас. Это просто сон или дурное видение. Ничего страшного, скоро она придёт в себя. – Усадьба и крепостные останутся в твоей собственности. Если встретишь достойного человека, не теряй времени даром и выходи замуж. Оболенский ясно почувствовал, как немеют его губы и потеют ладони. Это были самые горькие слова, произнесённые им за всю жизнь. – Что? – прошептала девушка. Нет, это сказал не он! Её муж, её опора, поддержка, самая горячая одержимость, весь смысл её жизни… Он не мог такое озвучить! – Но если посчитаешь нужным, жди меня. Я сейчас мало что могу тебе пообещать. Но есть две вещи, в которых ты можешь быть уверена на все сто процентов: я буду хранить тебе верность, и мы ещё обязательно увидимся. – Прекрати это свинство… – так же тихо пролепетала ничего непонимающая Дарья. – Она в состоянии шока, – понял Владислав. – Ей бесполезно что-либо объяснять. Довёл, подлец! – не помня себя от горя и обиды, он рухнул перед возлюбленной на колени: – Прости меня! Прости, если сможешь! Дарья положила руки на его плечи, и он прильнул к её безвольным губам. На первом этаже тем временем послышались шорохи, а затем – многоголосая перебранка. – Прости, – повторил Оболенский и содрогнулся, увидев, каким суровым и безразличным стало лицо девушки. На ум ему пришли недавние слова Архипа: «Горе ведь солёной слезой вытекает; поплачешь, и сразу легче станет. А если не плачешь – значит, сердце кровавыми слезами обливается». Всё-таки, этот парнишка очень умён. – Дашенька, – позвал Владислав, но барышня по-прежнему сидела, словно каменная. – Ничего, главное, что ты меня слышишь. Как жаль, что не все запахи можно собрать в отдельной ёмкости. Парфюмы с ароматом цветов, цитрусовых, корицы… К чёрту! Он бы отдал всё в обмен на маленький флакончик духов с запахом её кожи; на самый восхитительный и родной аромат из всех существующих. – Клянусь, мы ещё встретимся, – звуки снизу становились всё громче, но Владислав пока не мог найти в себе силы отпустить руки жены. – Ты только держись, родная. И принеси мои соболезнования Ольге. – Барин, беда! – раздался из-за дверей громогласный окрик Тимофея. – Если Вы не выйдете, они начнут ломать забор! – Прости, Дашенька. Дворянин вышел из комнаты и, не посмотрев в сторону ожидающего объяснений Тимофея, спустился на первый этаж. Половина собравшихся там крепостных принялась охать и молиться. Ефросинья сложила руки на груди и прошептала: «Господи, что будет-то!» – За Дарьей Григорьевной присматривайте, – бросил Оболенский и вышел на улицу. *** Стояла середина весны. Снег почти полностью растаял, воздух был свежим и тёплым. Вдалеке щебетали птицы. Природа оживала. И небо такое лазурное… Стоило лишь посмотреть на него, как сразу приходило понимание, что все мы – ничто, по сравнению с ним. – Нет ничего красивее неба и плывущих по нему маленьких миров в виде облаков. Что на французском звучит как: «il ny a rien de plus beau que le ciel et les nuages…» Как там дальше? Владислав отворил ворота. Ему не было страшно. Даже волнение отошло на задний план. Всё, что он чувствовал, – это непосильную вину; нет, не за чужую смерть, а за то, что у него не получилось оградить свою семью от кровопролитий и грязи. Он обрёк на долгие годы одиночества любимую жену и не воспитал единственную дочь достойным человеком. – Ну что, принимайте, – молодой дворянин предстал перед служителями закона с протянутыми вперёд руками, словно приглашая накинуть на них верёвку. – Отрицать свою вину не стану. Всё равно бесполезно. – Господи! – охнул седовласый жандарм в отутюженной униформе и схватился за сердце. Многочисленные пятна крови на одежде Оболенского повергли его в неописуемый ужас. – Виктор Семёнович, Вам плохо? – забеспокоился молоденький парнишка – высокий, светло-русый и голубоглазый. – Ильин, не путайся у меня под ногами! – авторитетно отозвался мужчина. – Ой, мамочки! – пискнуло несмышлёное создание, посмотрев сначала на лицо Владислава, а затем – на его штаны, которые из чёрных стали кроваво-красными. В отличие от своего опытного напарника, паренёк не смог сдержать рвотных позывов. – Зачем Вы это недоразумение сюда притащили, Виктор Семёнович! – поморщился лысоватый и моложавый жандарм, которого звали Матвеем Игоревичем. – Говорил же, не готов он к такому! – Не вижу радости на ваших лицах, – невпопад сострил задержанный. – Он ещё и насмехается! Закройте ему рот! – Какие все недоброжелательные, – не унимался Оболенский, даже когда его руки связывали грубой бечёвкой. – Почему Вы не сопротивляетесь? – уточнил паренёк. Он уже справился с приступом рвоты и теперь вытирал рот носовым платком. Новобранец ещё не успел познать все «прелести» выбранной им работы, но уже привык, что при задержаниях, беседах и допросах люди вели себя совсем иначе: плакали, закатывали истерики, с пеной у рта кричали о своей невиновности, а некоторые даже разыгрывали обмороки или потерю памяти. А на лице этого мрачного господина с момента приезда служителей закона не дрогнул ни один мускул. Мало того, по интонациям было понятно, что происходящее его смешило. Что им двигало? Неужели он настолько не заинтересован в свободе? – Ильин! – гаркнул Виктор Семёнович. – Когда ты уже угомонишься?! – Что же вы меня толкаете? – с укором спросил Оболенский, почувствовав толчок в бок. – Я, между прочим, уважаемый дворянин. И непризнанный художественный гений! – Недолго Вам осталось дворянский титул носить, – пробурчал Матвей Игоревич. – Надеюсь, Вам понятно, в чём Вы обвиняетесь? – в голосе жандарма слышалось ликование: наконец-то этот подозрительный тип за всё ответит и впредь не будет никому мозолить глаза! – Мне-то понятно, но только вы ведь всё равно будете требовать показаний и объяснений. Да аккуратнее, боже мой! – Крепче держите его, – дал указание Виктор Семёнович, когда его сослуживцы повели шатающегося, но по-прежнему гордого Владислава к дороге. – Да я и сам пойду, – прошептал светловолосый аристократ и кинул прощальный взгляд на родовую усадьбу. – Прости, Дашенька. *** – Португальский мореплаватель Педро Альвараш Кабрал приплыл в неизвестную страну, которую объявил владением короля Португалии и назвал Бразилией. – Позвольте! Какого короля? – Я вынуждена проигнорировать этот вопрос. Владислав открыл глаза и с немалым удивлением обнаружил, что этот голос принадлежал королеве Франции Марии-Антуанетте. – Какого чёрта? – пробормотал молодой человек, смотря на некогда изящную диву прошлого века, которая сейчас выглядела не лучшим образом. Она была облачена в кроваво-красный пеньюар и шерстные чулки. Её губы были намазаны розовой краской, брови подведены природным углём, а волосы собраны в небрежный пучок. Женщина раскинулась в кресле и смотрела на Владислава с нескрываемым вожделением. – … Которую он назвал Бразилией, – продолжили ярко-накрашенные губы. – В память о сказочной заморской стране кельтских мифов. Она что-то сказала про мифы? О, в этом он разбирался как никто другой! Как там… повесть о фее Моргане и кончине короля Артура? Фея Моргана, причинившая столько зла королю Артура, была его сестрой по материнской линии. Впервые прибыла она к его двору вместе с матерью и была так прекрасна собою, что никого лучше и быть не могло… – Вы меня совсем не слушаете! – заметила Мария-Антуанетта и медленно приблизилась к дворянину в полутьме комнаты. Через минуту она опустила свои тонкие руки на его поникшие плечи. – Что Вы делаете? – дёрнулся Оболенский, желая, чтобы это свинство прекратилось как можно скорее. – Я женатый человек! Королева усмехнулась и уселась на его колени. А Владислав понял, что не мог ничего с этим сделать, так как его руки были недвижимы. В запястьях чувствовалась ноющая боль. Он заскрипел зубами. Ну ничего. По крайней мере, он не был лишён способности говорить. – В шестнадцатом веке Америго Веспучи сделал окончательное заявление, что открытые им земли – не Индия, а новый континент, – заявила женщина. – Да что вы творите?! – вдруг прорезался откуда-то молодой и резвый голосок. – Ему ведь плохо! Давайте приведём его в чувства. – Да спит он, – ответил другой голос, гораздо ниже и спокойнее. – Умаялся, бедный. – Лучше бы он вовсе помер. Как таких нелюдей земля носит? – Помер? Что это за говор у Вас, Матвей Игоревич? В сенцы зайдите и там гутарьте. Беседа была прервана молодецким заливистым смехом, а затем всё стихло. С мысли сбили, ироды! Кто там разговорился? Неужели начались слуховые галлюцинации? Или того хуже, белая горячка? Хотя с чего ей начинаться, если он был абсолютно трезв? На чём он остановился? Ах да, конечно. Фея Моргана… – Эх, Вальдемар, во что ты прекратился? В комнату неожиданно вплыла Дашенька. Боже, как она была хороша! И как Владиславу захотелось сорваться с места и прикоснуться к её трепещущим губам! – Четвёртую экспедицию на запад возглавил Николас Де Овандо, – произнесла королева, ещё не освободив его колени. – Флотилия насчитывала больше тридцати суден. – Даша, – Оболенский отказывался воспринимать бесполезную лекцию. Его внимание было сосредоточено исключительно на любимой девушке. – Прости меня, дурака. – Может, его во что-нибудь переодеть? – снова прозвучало прямо у него над ухом. – Серьёзно, нет сил смотреть. – А ты не смотри! Вот горе луковое! – Виктор Семёнович, тут дело не во внешнем виде. Запах крови, исходящий от его одежды, с ума сводит. – С такой работой мы скоро все с ума сойдём. – Господин Оболенский, просыпайтесь! Судя по ощущениям Владислава, на него пролился целый водопад, но на самом деле, это просто Матвей Игоревич плеснул на его лицо водой из стакана. Парень принялся ловить языком желанные капли. Теперь всё стало очевидно: его запястья болели из-за врезающейся в них грубой верёвки. – Воды… Пожалуйста. Ещё, – прохрипел Оболенский, облизнув губы. Сидящий напротив него мужчина презрительно поморщился. – Сейчас, – подал голос тот самый русоволосый парень и, плеснув из кувшина воды в стакан, помог задержанному попить. – Сердобольный выискался! – едва сдержал раздражение Матвей Игоревич. – Зачем такому монстру помогать? – Если как-нибудь попаду в храм, обязательно поставлю свечку за твоё здоровье, – промолвил Оболенский, едва парень убрал стакан. – Спаситель ты мой! – Я бы попросил обращаться ко мне с уважением! На «Вы!» – пискнул юноша. – Я приложил много усилий, чтобы заступить на службу! – Но до сих пор сдуваешь пыль с архивных полок, – подколол Виктор Семёнович. На Владислава снова наваливалась тяжёлая, как изъеденное молью одеяло, сонливость. Глаза норовили закрыться с минуту на минуту, голова склонилась на плечо. – Оболенский Владислав Константинович… – донеслось до него монотонное бормотание. От запаха запёкшейся крови слезились глаза и свербело в носу. И когда у него появится возможность помыться и переодеться? Тем временем Виктор Семёнович зачитывал какие-то цифры, и сквозь пелену беспокойной дрёмы Оболенский понял, что это год его рождения. – Всё верно, – кивнул он. – Вы должны говорить нам только правду, это в Ваших же интересах. – Хорошо, я всё расскажу, – спокойно согласился Владислав. Дальнейшие реплики долетали до него отрывками. Сквозь неразбериху, состоящую из красных и чёрных пятен, сюрреалистичных картин и образов, отрывков воспоминаний и прочей терзающей сознание тягомотины, он услышал лишь: «был убит», «сестра покойного господина», «Вас видели на месте», «с нами лучше сотрудничать» и «наказание будет суровым». Что ж, этого было более чем достаточно для понимания происходящего. Со слабым стоном аристократ подался вперёд и сменил положение, размяв шею и плечи. Его совершенно не пугали возможная ссылка и лишение дворянского чина. Сидя в этом маленьком и душном помещении, он думал лишь о том, что будет с Дарьей. Да, с ней остались крепостные, которые точно позаботятся о своей барыне: вовремя накормят, уложат спать, если что, позовут доктора. У неё есть Белочка, и хлопоты о ребёнке помогут ей отвлечься от горя. Но что с ней именно сейчас? Владислав очень надеялся, что жена пришла в себя и уже способна адекватно мыслить и общаться. Кстати, сколько времени прошло с момента его задержания? Сутки? Два дня? Неделя? – Господин Оболенский! – Судя по вашим лицам, вы сами хотите как можно поскорее отделаться от этой истории. Поэтому я буду краток. Несколько лет назад у моей тогда ещё будущей жены Дарьи Григорьевны появилась лучшая подруга. Я не буду называть её имени. Если потребуется, вы сами его узнаете. Эта девушка нам во многом помогла, и Дарья захотела забрать её из маленького городка, в котором мы на тот момент жили. Да и опасно ей было там оставаться; деревенские жители называли её ведьмой и обвиняли в колдовстве. – Кхм, – откашлялся Матвей Игоревич и сложил руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Откровенно говоря, ему не терпелось изменить тактику допроса и узнать то, что, на первый взгляд, не относилось к делу. Например, как этого сучьего сына угораздило жениться на Дарье Григорьевне, и что он скажет по поводу гибели Николая Скрябина. Сейчас, когда все карты раскрыты, может, имело смысл сознаться во всём и сразу? – В день нашей свадьбы подруга Даши познакомилась с мужчиной, который и оказался господином Градским, – на секунду Владислав замолчал, а потом добавил: – Дай бог ему здоровья. – У Вас что, совести нет? – возмутился Виктор Семёнович, у которого от такого юмора в глазах потемнело. – Ильин, прекрати смеяться! – Вскоре у них завязались отношения. Если это можно было так назвать. Они часто гуляли вместе, дарили друг другу безделушки, но, по сути, Градский просто морочил голову бедной девушке. Я не знаю, осведомлены ли вы об этом, но он был тем ещё покорителем женщин. – У него была невеста, – перебил задержанного Виктор Семёнович. – Мне не хочется вдаваться в подробности, но я всё же скажу, что на этой Юлии он обещал жениться уже который год. Конечно, Игорь утверждал, что каждую из своих девушек любил всем сердцем. Но я-то понимал, что любил он их не сердцем, а кое-чем другим. – Какая пошлость! – скривился переговорщик. – Дмитрий Сергеевич, ну право слово! – тут он снова кинул взгляд на рассмеявшегося паренька, а задержанный отметил, что мужчина впервые обратился к новичку по имени. – Сейчас выгоню к чёртовой матери! – Простите, Виктор Семёнович, – стушевался Ильин. – Отношения Игоря Владимировича и живущей в нашем имении девушки длились около четырёх лет. Поначалу мы с женой пытались её образумить, но со временем махнули на ситуацию рукой. Всё это завершилось беременностью нашей подопечной. Но Игорь не поверил, что ребёнок от него. – А Вы сами в этом уверены? – Виктор Семёнович что-то быстро строчил на бумаге. – Да. Господин Градский, долгих лет ему жизни, был единственным мужчиной нашей подруги. – Язык у Вас, конечно… – жандарм недобро посмотрел на Дмитрия Сергеевича, но тот предусмотрительно прикрыл рот ладонью. – После Градский решил жениться на Юлии, брак с которой избавил бы его от проблем, связанных с нашей подопечной и её беременностью. Он вообще был очень продуманным человеком, это сложно отрицать. Он предусмотрел всё, кроме моего появления в его усадьбе. Сегодня утром я пришёл к Игорю, дабы объяснить ему, что прелюбодеяние – это не только удовольствие, но ещё и последствия. Как я и предполагал, Игорь рассказал мне примерно то же самое, что и нашей с Дарьей подруге. Возможно, мы с ним и пришли бы к какому-нибудь согласию, но он всё испортил. Дворянин посмотрел в сторону. Он чувствовал себя болваном, который своими же руками разрушил то, что собирал по крупицам. То, ради чего вытерпел столько боли и сложностей. Вот так, в один момент. Из-за своей несдержанности… – Моего счастья больше нет, – произнёс он голосом, от звука которого все присутствующие вздрогнули. – Оно ушло так же внезапно, как и появилось в моей жизни. – Господин Оболенский, если Вы не будете говорить… – На чём я остановился? – На том, что господин Градский всё испортил, – подсказал Ильин. – Да. Он нелестно отозвался о моей жене. И это стало его роковой ошибкой. – Что же он сказал? – Виктор Семёнович обмакнул перо в чернила и снова приготовился писать. – Не думаю, что это имеет большое значение. – Здесь не Вы решаете, что нужно рассказывать, а что – нет! – не выдержал Матвей Игоревич. – Он использовал в своей речи выражения, которыми не бросаются в приличном обществе. И цитировать я их не буду, дабы не смутить Вас и не испортить юношу, – аристократ кивнул в сторону Дмитрия. – Думаю, Вам гораздо важнее узнать, что было дальше. Я потребовал извинений, но Игорь и не подумал отказываться от своих слов. А потом внутри меня что-то сломалось. Я перестал осознавать себя. Со мной такое бывает редко, но всё же… Не знаю, что это; возможно, душевное расстройство. А что вы на меня так смотрите? – ухмыльнулся Оболенский, перехватив озадаченные взгляды жандармов. – Вы просили меня говорить правду? Так слушайте. – Что было потом? – нетерпеливо уточнил Виктор Семёнович. – Потом… Я ударил его. Головой о стену. Изо всех сил. Ильин охнул и поспешил отвернуться. Матвей Игоревич, напротив, внимательнее всмотрелся в глаза задержанного, в которых надеялся увидеть раскаянье или страх. Но Владислав по-прежнему был спокоен и смотрел прямо и сосредоточенно. Казалось, происходящее безразлично ему до такой степени, что, будь у него развязаны руки, он бы принялся подпиливать ногти. – Подождите! – вдруг вмешался юноша. – Но это абсурд! Вы видели убитого? Он гораздо крепче, чем задержанный. Думаете, Градский не смог бы его оттолкнуть? Вам не кажется, что Владислав Константинович просто хочет взять на себя чужую вину? – Ильин, чёрт бы тебя забрал! – угрожающе зашипел Виктор Семёнович. – Он прав, я действительно не так силён, как Градский, – подтвердил Владислав. – Но я, повторюсь, не всегда уравновешен. Я продолжал бить его головой о стену, невзирая на его хрипы и просьбы прекратить. И лишь почувствовав на своих руках кровь, остановился. Но было уже поздно. Кажется, после я даже просил Игоря подняться. Мне не было его жалко. Но какое-то опустошение наступило. И голова разболелась. – Даже если всё так, как он говорит, – снова подал голос Дмитрий Сергеевич, – он ведь не хотел его убивать! – Это возмутительно! – начал Матвей Игоревич, но новичок не дал ему договорить: – Я всего лишь хочу, чтобы всё было по справедливости. Иначе что же получится? Так можно всех и каждого повесить или сослать. – Если эти «все» такие же нелюди, как он, это будет замечательно. – Но у него добрые глаза. Он не похож на кровожадного убийцу! – Добрые глаза?! – Матвей Игоревич вскочил на ноги, а Владислав мысленно поблагодарил небеса за то, что эти двое не имели возможности набить друг другу физиономии. – Серьёзно?! Да ты, балбес, знаешь, что здесь раньше творилось?! В округе произошло сразу несколько убийств, и постоянно всплывала его фамилия. Только ничего конкретного на него так и не нашли! Не похож на убийцу? Да у него на лбу написано, что с ним что-то не так! Я присутствовал на многих допросах, но никогда ранее не видел, чтобы задержанные вели себя так хладнокровно. Он даже не раскаивается в содеянном! – Прекратите балаган! – рявкнул Виктор Семёнович. – Забыли, где находитесь? Матвей Игоревич уселся на место. Дмитрий Сергеевич отошёл подальше и попытался привести мысли в порядок. – Дальше, – командным тоном обратился к Оболенскому высокопоставленный жандарм. – Когда я понял, что всё кончено, я перевернул труп на спину и стал думать, что делать дальше. Но вскоре в комнату начала ломиться какая-то девушка. Нетрудно догадаться, что с ней стало, когда она открыла дверь: бедняжка плакала, кричала, несколько минут её безудержно рвало. Но я уже не мог помочь ни ей, ни Игорю, поэтому просто покинул пределы усадьбы. На пять минут в помещении воцарилось молчание, прерываемое лишь покашливанием Виктора Семеновича и хрустом пальцев нервного Ильина. – А ведь у Вас есть жена и дочь, – обдумав сказанное, произнёс главный из жандармов. – Как же они всё это время жили с таким человеком? – Что Вы сказали? Матвей Игоревич удивился и обрадовался одновременно, потому что Владислав наконец-то изменился в лице: услышав вопрос Виктора Семёновича, он приоткрыл губы в немом крике, раздул ноздри и наморщил лоб. – Я был хорошим мужем и отцом. Я очень любил свою семью. Я на дочь даже голоса ни разу не повысил! И на жену… Я делал всё, чтобы им было хорошо… – Как видите, у Вас не получилось, – желчно усмехнулся Матвей Игоревич, пробудив в душе Оболенского новую волну ненависти к себе. – Теперь Дарью Григорьевну будут ждать бесчисленные разбирательства и вопросы. – Так, – Владислав тотчас выпрямил спину и метнул безумный взгляд на присутствующих. – Что мне грозит? Ссылка в Сибирь? Заточение в покаянной яме? Виселица? В первых двух случаях нас обязаны развести. В ссылку за мной Даша не отправится, это решено. В последнем случае она останется вдовой. Так или иначе, я уже не буду иметь никакого отношения ни к Дарье, ни к Изабелле. Оставьте в покое мою уже бывшую семью! Если вы этого не сделаете, клянусь… – его голос окреп настолько, что оппонент вжался в стул, – я достану вас не только из Сибири или из заточения, но даже с того света. – Господин Оболенский, – волнуясь, пролепетал Ильин, – я возьму Ваше дело под собственный контроль. Я сделаю всё возможное… – Я тебя не узнаю! – усмехнулся в седые усы Виктор Семёнович. – Под собственный контроль он возьмёт! Сначала научись сдерживать рвотные позывы при виде крови. – Я предупредил, – повторил Оболенский и бросил взгляд на безымянный палец своей правой руки, на котором ещё блестело обручальное кольцо. – Вот чёрт… – прохрипел он, ощутив новый приступ боли где-то под рёбрами. Руки отяжелели, и через пару секунд молодой человек понял, что не чувствует врезающихся в запястья верёвок. Сознание стало погружаться в неразборчивую темноту. – Что с ним? – с недоверием спросил Матвей Игоревич. – Ему плохо! Надо что-нибудь сделать! – Плесни на него водой! – Владислав Константинович! – фальцетом крикнул Ильин и вылил на лицо дворянина стакан воды. – Придите в себя! – Слушай, а что тебе так неймётся? – спросил у него светловолосый аристократ, вновь обретя способность осознавать окружающую обстановку. – Чин я не сохраню, а всё моё состояние перейдёт жене. Никакой выгоды от помощи мне ты не получишь. Тогда зачем тебе это? – Да я не ради выгоды, а так… Я хочу, чтобы всё было по справедливости. – Будет по справедливости, не сомневайся, – хищно улыбнулся Матвей Игоревич. *** Большинство людей представляют себе следственные изоляторы как нечто страшное: холодные стены с кровоподтёками, крысы по углам, снующие вокруг преступники с топорами. Но на самом деле это не так. Изолятор – никакой. Тесное помещение с обшарпанными стенами, неудобными лежанками и холодной едой. Отличительная черта – решётки на окнах. А изредка проходящие мимо правонарушители – обычные тихие люди с обречённостью в глазах. Владислав максимально абстрагировался от происходящего; вроде находился здесь, но на самом деле – в своём мире. Лежал и смотрел в потолок, не моргая. Спать не хотелось. На допросе выспался на месяц вперёд. Молодой дворянин не сразу услышал, как отворилась тяжёлая дверь. Запах кислых щей на мгновение сменился струёй свежего воздуха. Слух резанул звук шагов. Он не повернул головы, потому что знал, что там не могло быть ничего интересного. Сейчас всё повторится: лёгкая боль в области выпирающей плечевой кости, бечёвка на запястьях, сухое покашливание и чопорные фразы: «проходим» и «лицом к стене». – Влад? Оболенский узнал этот голос. Приятный баритон с характерными могучими нотками. Пересилив себя, парень приподнялся на локте. Фигура его отца занимала почти весь дверной проём. Он скрещивал носки туфель и постукивал пальцами по косяку; обычно так ведут себя, когда заходят к старому другу на минутку, чтобы перевести дух. – Какие люди! Вас я меньше всего ожидал здесь увидеть. Да и как Вас вообще сюда впустили? – Наша фамилия даёт мне некоторые преимущества. Владислав был рад видеть родителя. Проведя в этих обшарпанных стенах несколько дней, он многое обдумал и уже знал, что если отец засунет свою порядочность куда подальше и захочет поговорить со своим опальным сыном, он озвучит свою самую глобальную просьбу к нему. – Вы, наверное, ждёте, что я буду оправдываться? – протянул молодой аристократ, поднявшись на затёкшие ноги. – Говорить, что меня подставили, что это был не я, а кто-то похожий на меня? Константин Борисович повёл плечом. Он всегда был сдержанным и рассудительным человеком, в любой ситуации знал, к кому обратиться, что ответить и предпринять. Но сейчас мысли в его голове смешались. – Нет, – отчеканил сын. – Это сделал я. И отвечать за это тоже буду я. Мужчина поднёс ладонь к глазам. Его единственный наследник, которого он воспитывал умным и благородным человеком, вдруг совершил такое зверство! Конечно, можно было бы во всём обвинить Дарью Григорьевну: мол, она очаровала молодого помещика, оказала на него дурное влияние, вот он и перестал осознавать, что творит. Это было бы очень просто, но несправедливо. Дарья – мать единственной внучки Константина, к тому же, она пострадала сильнее остальных. Мужчина мог думать о ней что угодно, но открыто давить на юную и нездоровую барышню с ребёнком – ниже человеческого достоинства. – Ну что? – уточнил Владислав. – Начинайте. «В нашем роду никогда не было убийц», «я двух детей похоронил, а из оставшегося ничего достойного не вышло», «ты больше не мой сын». Давайте, я готов. Его серые глаза впились в осунувшееся лицо родителя; в них не было страха или сомнений. – Да не буду я такое говорить. Что значит «ты больше не мой сын?» Глупости какие! – возмутился Константин и вдруг достал из-за пазухи шахматную доску. – Сыграем? Сын сомкнул губы. В его суженых глазных щелях и поднятых бровях можно было прочесть искреннее недоумение. Но более заняться было всё равно нечем, поэтому он кивнул и жестом пригласил собеседника сесть на неудобное подобие кровати. – Скажи мне честно, – попросил Константин где-то через пять минут, двинув пешку вперёд. – Что случилось с первым мужем Дарьи Григорьевны? Да уж, вряд ли он ошибался, когда подозревал, что история с нелюбимым супругом Дарьи – не такая простая, как могло показаться на первый взгляд. – Ничего хорошего, – ответил Владислав и передвинул короля на одну клетку . – Я догадывался. Как же ты будешь спать после всего этого? – Константин сделал свой ход. – Как-нибудь. Вы лучше о своём сне позаботьтесь, – конь перешёл три клетки буквой «г». Партия была закончена в пользу Владислава, из-за чего на его лице промелькнула грациозно-снисходительная улыбка: – Отец, я выиграл! – Ну, если не считать того, что завтра тебя поведут на площадь для приведения приговора в исполнение, то да. Ты выиграл. Младший Оболенский прижался к стене, обняв колени. Он не знал, с чего начать столь непростой разговор, но времени у них было мало. – Папа, раз уж Вы здесь, я хочу попросить Вас кое о чём. Хотя это будет даже не просьба, а мольба. Конечно, Вы сможете отказаться… – Я догадываюсь, о чём ты, – к счастью, отец всё понял, и распинаться стало незачем. – Можешь быть спокоен, я не оставлю Дарью и Белочку. – Будет лучше, если они первое время поживут с Вами. Сейчас им необходим присмотр. – Но ты же знаешь, какой у Дарьи характер. Вдруг она не согласится? – Уговорите её! Скажите, что моя инициатива. Да хоть верёвкой её к себе привяжите, но чтобы первые несколько месяцев Дарья была под Вашей опекой! Ей больше не к кому идти. Константин ощутил, как его опустошенность сменяется душевным подъёмом. Сын крайне редко о чём-то его просил. А сейчас, подумать только, именно ему поручил столь важное дело! – Я надеюсь, Вы понимаете, какую ответственность на себя берёте? Отец, я доверяю Вам не просто дорогих мне людей. Я доверяю Вам всё, что есть в моей жизни, – молодой человек замолчал на пару секунд, а потом продолжил, словно вырезая каждое слово острым ножом: – Дарья – молодая девушка редкой красоты. И я вынужден предупредить. Вот этими руками, – он протянул вперёд ладони, – я делал вещи, от которых у других людей волосы вставали дыбом. И если у Вас возникнут дурные помыслы в отношении моей жены, клянусь, я не посмотрю на то, что Вы – мой отец. – Да о чём ты говоришь! – мужчина не сразу понял, что наследник имел в виду, но после задохнулся от возмущения. – Она мать моей внучки! Как тебе такое в голову могло прийти?! – Если Вы её хоть пальцем тронете, я Вас достану не только из Сибири или из заточения, но даже с того света. И ещё, – не меняясь в лице, отчеканивал сын, – что бы Даша ни делала, не отправляйте её в богоугодное заведение. Я запрещаю! Там нервные расстройства лечат ледяной водой, ртутью и наркотическими средствами, тем самым порождая уже наркозависимых больных. Она может совершать странные вещи, но это просто нужно будет переждать. В спокойной обстановке, когда её ничто не тревожит, моя супруга – женщина редкой души: вежливая, добрая, отзывчивая. Она станет Вам отличным компаньоном. – Здесь ей всё равно не дадут спокойной жизни, – задумчиво протянул Константин. – Соседи ополчатся. Со временем, конечно, история забудется, но сейчас ей в Москве делать нечего. Я заберу и её, и Беллу. – Следите, чтобы Белочка надевала на прогулки непромокаемые сапоги, а перед сном пила горячее молоко с мёдом. Она не любит лук в пирогах и комки в манной каше. Сладости давайте ей только после обеда. За её обучением тоже проследите, иначе мои труды пойдут коту под хвост. А Дарья… Просто не оставляйте её в одиночестве. Дальше сами всё поймёте. Владислав прикрыл глаза; они начали чесаться из-за собирающихся слёз. Нужно было держать себя в руках. Константин Борисович около минуты сидел молча, затем поднялся на ноги: – Пойду я. Сын знал, что родитель хотел сказать ему нечто важное, но не мог подобрать нужных слов и боялся показаться слишком сентиментальным. И его наследник повторял ту же ошибку. – Я приготовил ужин, – заявляет юноша, ковыряя вилкой тушёные овощи с мясом. – Ну, как приготовил… Наполовину. Вы же знаете, откуда у меня руки растут. Родитель смотрит на него с изумлением. И что нашло на отпрыска? Решил реабилитироваться после устроенного пару дней назад пьяного кутежа? – Что ты приготовил? – мужчина осматривает полки и замечает пропажу. – Если вино моё, прости за просторечие, выжрал, так и скажи. – Я не пил! Я использовал его для блюда! – Нет, я не могу! – Константин отворачивается и смеётся в кулак. – Когда я неделями дома сидел, от тебя слова доброго было невозможно дождаться! Но стоило мне уехать на три дня – и посмотрите, какие разительные перемены! Влад лишь закатывает глаза. Конечно, папа даже не допускает мысли, что он скучал. Константин накалывает на вилку кусочек мяса и нерешительно подносит ко рту. – Очень даже неплохо! – выносит он вердикт. – Да это вообще было бы прекрасное блюдо, его просто нужно было до конца приготовить. – А зачем ты подал к столу не до конца приготовленное? – мужчина перестаёт сдерживаться и давится смехом. – Что за сомнительное заведение у Вас здесь, юноша? – Отец! – трескуче-сухой голос эхом разнёсся по помещению. Константин обернулся через плечо: – Что? – Вот объясни, за каким чёртом тебе столько мольбертов? – ворчит отец, занося в комнату художественные принадлежности отпрыска. – А за каким чёртом Вам столько пиджаков и галстуков? Вы же помрёте раньше, чем успеете всё это примерить! – с ломким скептицизмом отвечает сын. – А вот когда помру, тогда и помру! – мужчина карикатурно показывает простецкий говор. – Это моё личное дело. Ты, главное, сам копыта не отбрось раньше времени. А то кто потом будет мой портрет на большом холсте писать? – Наверное, я не должен об этом говорить, – Владислав устремил на родителя многообещающий взгляд, и на его лице промелькнуло нечто похожее на раскаяние. – Но очень хочется сказать, правда. Да и другого раза может не быть. Помните, как через полгода после смерти мамы с Вами случился припадок? Хотя о чём я, конечно, помните. Вы пролежали неделю в бреду, – он подумал и достал трубку, которую прятал в кармане штанов. – Я готовился к худшему… Но важно даже не это. Вот если бы Вы тогда умерли, я бы тоже умер. А похоронили бы нас неподалёку друг от друга. Константин замер на полпути, словно вкопанный. – Вы мало интересовались моей жизнью, радостями, страхами, – Владислав закурил. На гортани почувствовался привкус гари. – А я за это время многое обдумал и решил, что Вы имеете право знать о моём самом большом юношеском страхе. Я очень боялся, что Вы меня бросите. Что в один день я приду домой и не найду там ничего из своих вещей: ни красок, ни плащей, ни книг… Потому что Вы всё выкинули, а теперь и меня выставите за дверь. – Подожди, – мужчина сдавил виски. Белки его глаз покраснели, горло сжалось. – Да я бы никогда так не поступил! – Этот страх был беспочвенным, – кивнул сын. – Но очень сильным. Мне было плевать на вещи и крышу над головой. Я бы всё равно не остался на улице, потому что умею находить выход из сложных ситуаций. Но мысль о том, что Вы от меня откажетесь, была непереносима. – Да почему я должен был от тебя отказаться? – отец сощурился, подняв взгляд к потолку. – Как же я мог? Влад, ты ведь мой единственный родной человек! – Я не такой хладнокровный и жестокий мерзавец, каким иногда хочу казаться. Просто очень гордый. Или слабый духом. И то, и другое – глупо. Я не мог отпустить старые обиды, – Владислав облизнул губы перед очередной затяжкой. – Наша холодная война затянулась… Но я всегда любил Вас. Да, иначе, чем маму. Но очень сильно. По-настоящему. Константин Борисович стоял не шевелясь. Его трясло, как никогда ранее; будто его заживо замуровывали во льдах. По сухой щеке покатилась слеза и впиталась в кожу, оставив за собой влажный след, блеснувший в свете лучиков солнца, проникающих через оконную решётку. – Больше я Вам никогда такого не скажу. Можете ничего не отвечать. Просто теперь мне стало легче. Спасибо. Я не знаю, что будет дальше, но на всякий случай, прощайте. Мужчина не понял, как это получилось, но в один момент он словно очнулся; тяжело волоча ноги, двинулся к наследнику и сжал его в объятиях. От Влада пахло чем-то приятным и родным. Как и пятнадцать лет назад. Вдруг раздался скрип дверных петель. Владислав ожидал увидеть Виктора Семёновича, но вместо высокопоставленного жандарма в изолятор, подобно вихрю, влетел распалённый юноша в мятой униформе. – Владислав Константинович! – начал визитёр. – Так не положено, но я пошёл против правил… Дмитрий отошёл в сторону. Из-за его спины показался сначала белоснежный локон волос, а затем – кукольное личико с русалочьими глазками. – Что она здесь делает? – спросил младший Оболенский, поочерёдно глянув на присутствующих. – Она пришла со мной, – Константин отбросил манеры и высморкался в рукав пиджака. – Хотела тебя увидеть. Белочка смотрела то на обшарпанные стены, то на лицо отца, которое в потёмках казалось ей очень измождённым и устрашающим. Засохшие пятна чего-то красного на его одежде тоже выглядели подозрительно. Алебастровые плечи девочки покрылись мурашками, серые глаза заблестели от слёз. – Уведите Беллу, – скрепя сердце попросил Владислав. – Что за издевательство над ребёнком? Ей страшно. Юный страж порядка взял ладонь девочки в свою руку и заговорил ей что-то успокаивающее. Белочка сначала последовала за ним, но вдруг резко дёрнулась и бросилась к отцу. Через минуту она уже всхлипывала, уткнувшись в чужой запылённый плащ, а Владислав перебирал её пахнущие карамелью волосы. – Ты останешься здесь? – спросила дочь, подняв на него мраморные глазенки. – Я? Не знаю, – собственное бормотание показалось парню до омерзения жалким. – А к тебе можно будет приходить? Оболенский бегло улыбнулся. Белла восприняла его молчание как положительный ответ. – Тогда я буду приходить каждый день. – Не получится, – Владислав опустился на колени и заглянул в меланхоличное детское личико. – Послушай меня внимательно, Белочка. К сожалению, мне нужно будет уехать. Тебе придётся научиться жить без меня. Но с тобой останутся мама и дедушка, – он кивнул в сторону Константина Борисовича, который тем временем старался куда-нибудь подальше спрятать своё лицо. – Пожалуйста, будь умницей. Не капризничай, вовремя ложись спать, не ешь много сладкого и не забывай об учёбе. Хорошо? Из коридора послышались гулкие шаги: знак, что пора заканчивать. – А где будешь ты? – Далеко, – ответил нерадивый отец и содрогнулся, как от резкой боли. – Боже, какой у тебя взрослый и осмысленный взгляд! – А как… Как я без тебя жить буду? Владислав почувствовал себя так, словно его кишки намотали на раскалённую кочергу. Настолько сильной была боль – и физическая, и душевная. Дочь задала свой вопрос без тени наигранности или детской непосредственности. В её голосе слышались лишь обречённость и недоумение. Она действительно не видела без него жизни. – Что здесь происходит?! – раздался внезапный гневный крик. Собравшиеся повернулись к двери и увидели Виктора Семёновича. – Ильин, это твоих рук дело? Ещё раз такое повторится – вылетишь отсюда, как сопли в платок! – Я просто хотел, чтобы девочка попрощалась с отцом! – ответил юноша. Последний уже не стеснялся и открыто плакал. Раньше он считал себя крепким человеком. Но от такой сцены у кого угодно сдали бы нервы. – Быстро освободите помещение, пока я не принял меры! Константин Борисович взял внучку за руку. Белла не отбивалась, не плакала и не кричала. Но с каким же трудом она отпустила край папиного плаща! До последнего цеплялась за него, как за ветку в вязком болоте. Владислав протянул дочери указательный палец левой руки. Она перехватила этот жест: скрещенные указательные пальцы, каждый упирающийся в кончик большого пальца противоположной руки. Символ бесконечности, напоминающий перевёрнутую восьмёрку. *** А ведь стоило просто-напросто прислушаться к внутреннему голосу и не игнорировать предчувствие беды. Зато теперь Владислав точно знал, что если всё обойдется, и он, отбыв своё заслуженное наказание, сможет вернуться к нормальной жизни, он поклянется чем угодно, что впредь никогда не будет так наплевательски относиться к «щемящему чувству надвигающего кошмара». Раннее утро. Красный рассвет. Весна. С её приходом всегда начинаешь ощущать, что настал новый этап. Всё вокруг оживает и преображается. Перед людьми открываются новые горизонты и появляется надежда на хорошую жизнь. Однако как же от всего этого был далёк Оболенский, которого сейчас вели на площадь для приведения наказания в исполнение! Звучало нелепо, но перед этим ему даже позволили помыться и переодеться. Окровавленный плащ отныне лежал в душном кабинете, как главное вещественное доказательство преступления, а на «изувере» были штаны и рубашка без двух верхних пуговиц. Лишь три его массивные цепи по-прежнему болтались на царственной шее; избавляться от них не было необходимости. Потухшим взглядом Владислав оглядел собравшуюся в центре толпу. Народ с давних пор питал интерес к страданиям себе подобных. Так что, неудивительно, что они пришли посмотреть, как будет вершиться правосудие над «поганым иродом». В запястья аристократа по-прежнему врезались тугие верёвки, но он уже привык к боли. – Ведут, ведут! – прокаркала замотанная в шаль бабка, плюнув вслед обвиняемому. – А чой-то там такое? – спросил подрагивающий от утреннего холода дюжий мужик. – Неужто казнить его хотят? За какие провинности? – За душегубство, – ответила ему красивая девушка. – Даже не верится! Так молод, хорош собой, но убийца. Нет, невозможно! – Это же господин Оболенский! – приглядевшись, пропыхтела женщина средних лет. – Убереги нас Господь от таких, как он! – Так не могут его казнить-то, – задумчиво проговорил кто-то из толпы. – У него отец знаете кто? – Да я буду требовать, чтобы с ним сделали то же самое, что он сделал с Игорем! Последние слова принадлежали сестре покойного, Светлане; облачённая в траурное платье и платок, она едва стояла на ногах. Под руку её придерживала невысокая старушка. – Господи, бедная Светочка! – ахнула соседка Градских. – Откуда ей взять силы пережить это? Игорь Владимирович её, можно сказать, воспитал. У них были очень тёплые отношения. – «Тебя пророчат без твоей вины, и от наветов никуда не скрыться, ведь вороны поклёпа рождены, чтоб в ясном небе красоты кружиться. Красивые стихи всё-таки. Хотя я и не особый любитель поэзии…» – думал неспешно перебирающий ногами Владислав. Странно. С минуту на минуту его жизнь должна была либо навсегда измениться в худшую сторону, либо вовсе оборваться. А у него на уме была какая-то чепуха! – Не толпитесь, господа! – гаркнул мужчина, удерживающий Оболенского. Он был широк в плечах, мускулист и высок. От одного его голоса особо впечатлительные люди дёргались. Впрочем, удерживать обвиняемого не было необходимости: он не давал отпора. – «Живёт всё в мире лишь одно мгновенье. Вот-вот, и время друга заберёт. Как счастье хрупко – жизнь полна угроз». – Влад! Этот крик поразил Владислава в самое сердце. На мгновение он застыл, чувствуя, как бледнеет его лицо, и как проступают капли пота на лбу. Идущий рядом с ним мужик приготовился пустить в ход свою недюжинную физическую силу, решив, что обвиняемый хочет убежать. Сделав над собой усилие, Оболенский медленно повернул голову. Дарья стояла позади него. Запахнувшись в его длиннополый пиджак, который сидел на ней подобно огромному мешку, и откинув на спину спутанные волосы, бедняжка вглядывалась в толпу, словно маленький тревожный кабанчик. Даже с немалого расстояния молодой дворянин заметил, что выкрикнуть его имя стоило ей невероятных усилий. Губы девушки были бледны и безжизненны. Она хотела сказать ещё что-то, но у неё просто не осталось сил. Огромные мешки под её глазами свидетельствовали о бессоннице. Взгляд Владислава скользнул ниже, и он поёжился, увидев что жена обута в летние туфли с размокшими от весенней сырости подошвами. – Ты что? – пробормотал он, ещё не до конца осознавая, что перед ним не фантом. – Обуваться нужно по погоде. Простудишься! Дашенька, милая Дашенька. Его самая горячая одержимость, самая главная муза, самая нежная и трепетная страсть, самая безумная мания, самое лучшее, что с ним случалось. Хрупкая Вселенная, неиссякаемый источник вдохновения, последний выстрел в сердце, лучшая любовница, верная жена, мать его единственного ребёнка. Его грех, его душа, весь смысл его жизни. Нимфа, дочь Афродиты, чаровница, дивная прелестница. С таких, как она, художники прошлого века писали своих красавиц. Только ради неё можно было всё спустить, растратить и сжечь. Наверное, она вправду ведьма; к смертной девушке невозможно испытывать что-то подобное. Но сейчас Оболенский понял, что воспринимал её не как обычного человека, а как незримую нить, которая вела и будет вести его к жизни. – Влад, – темноволосая барышня сделала шаг вперёд. – Что это… Куда… – Уведите её отсюда, – бросил Владислав своему спутнику, после чего снова повернулся к Дарье: – Я люблю тебя, Ведьмочка. Если что, запомни меня таким, – и улыбнулся; открыто и жизнерадостно, словно происходящее его совершенно не касалось. – Люблю больше всех на свете, – машинально продолжила девушка. Не вняв просьбе обвиняемого, мужчина толкнул его в спину и повёл дальше, под одобрительные возгласы толпы. В центре площади возвышалась конструкция, напоминающая столб с разветвлениями, на которых, как догадался парень, должны были фиксироваться руки. – И что? – спросил он. – На этой штуке меня будут жечь на костре, как во времена инквизиции? Сопровождающий указал на подставку для ног и приподнял руку, дабы нанести удар, но Оболенский сам подошёл к столбу. – Погодите! Пожалуйста, стойте! Владислав обернулся через плечо. Сквозь толпу, расталкивая зевак локтями, пробирался уже знакомый ему юноша. На этот раз одет он был не в полицейскую униформу, а в кафтан с длинными рукавами и грязные штаны. – Владислав Константинович! – завопил парень, заметив, что попал в поле зрения нужного ему человека. – Господин Оболенский! Я здесь! Не договорив, он споткнулся о комок замёрзшей грязи и чуть не растянулся на земле. – Олух царя небесного, – криво усмехнулся Оболенский. – Вот здесь, – Ильин потряс над головой бумажкой, которую раньше сжимал в кулаке, как большую ценность, – сведения из Вашей биографии! Они не смогут Вас казнить! – Это что за шут гороховый? – наморщила носик одна из барышень. – А у господина Оболенского защитники под стать ему: такие же непутёвые. – Владислав Константинович! Я ведь обещал, что возьму Ваше дело под свой контроль! – не желал униматься Дмитрий Сергеевич. Сказав это, он вновь чуть не упал, но удержал равновесие за счёт выставленных вперёд рук. Поднявшийся в толпе гул унялся, едва на площадь вышел представительного вида человек в камзоле и широкополой шляпе; стоило лишь мельком взглянуть на него, как становилось понятно, что этот мужчина имел непосредственное отношение к высшим государственным органам. – «Ты – музыка, но звукам музыкальным ты внемлешь с непонятною тоской. Зачем же любишь то, что так печально…» На лице Владислава не дрогнул ни один мускул, когда его руки привязывали к столбу. Теперь людским взорам предстала репродукция распятого Иисуса Христа. Вот только Иисус умер за грехи народа, а Оболенский терпел всё это из-за собственной глупости. Он ухмыльнулся, всмотрелся в толпу и, не найдя там Дарью, почувствовал, что с души свалился огромный груз. Наверное, её увели отсюда, или же она сама ушла. Было бы слишком мучительно осознавать, что Ведьмочка будет наблюдать за издевательствами над её самым близким человеком. – По велению… Владислав закрыл глаза. Дальнейшие реплики долетали до него отрывками. Иногда попытка вслушаться в сказанное заканчивалась яростными штрихами в сознании. – Оболенский Владислав Константинович приговаривается к лишению чина дворянского! – «Люди придают слишком большое значение чинам и статусам в обществе», – подумал преступник, удивляясь, насколько ему всё равно. – … За душегубство… – Да он бесноватый! – завопила какая-то бабка. – Ещё и скалится, нелюдь! – схватилась за сердце впечатлительная юная особа. – … Ударов плетей… В этот раз Владислав даже пожалел, что не расслышал, сколько ударов ему придётся вытерпеть. – … Ссылке длинной в пять лет… Что ж, догадки подтвердились. Пять лет – это много. Вспоминая себя год назад, Оболенский мог сказать, что за это время он многое переосмыслил, что-то потерял, а что-то, наоборот, нашёл, изменился внутренне и даже внешне. Что уж говорить о пяти годах, по истечению которых поменяется абсолютно всё? Дочка повзрослеет и будет уже не Белочкой, а Изабеллой Владиславовной – юной аристократкой с известной фамилией. Хотя сейчас нерадивый отец семейства отдал бы что угодно, чтобы груз его фамилии не висел ни над его дочерью, ни над уже бывшей женой. А Дарья? Неужели эти годы она проведёт в гордом одиночестве? – Да что Вы зверствуете! – крикнул вылезший на передний план Дмитрий Сергеевич. – Телесные наказания – это каменный век! Большинство собравшихся посмотрели на него, как на врага народа. – Ты вздумал вступаться за душегубца?! – Вы не посмеете мне навредить! – отсёк юноша. – Я – жандарм! Тем временем грузный мужчина извлёк из-за спины длинную плеть и был вынужден ненадолго развязать руки осуждённому, дабы после зафиксировать их ещё крепче. – Вы забрали у меня чин? – вдруг заговорил Оболенский. – Ну и чёрт с ним! Такое огромное значение придаёте всякой чепухе, а главного так и не поняли. Мужчина, держащий плеть наготове, замер на месте, то ли от шока, то ли от наглости обвиняемого. За пару секунд Владислав успел размять запястья. – Ну что, господа? – улыбнулся светловолосый красавец, осмотрев толпу тем самым пронзительным взглядом, на который, пожалуй, был способен только он. – Нравится упиваться чужими страданиями? Понимаю. Народ всегда был жаден до хлеба и зрелищ. Будет вам зрелище – заслуживающее похвалы, кровавое. – Заткните ему рот чем-нибудь! – взревел мужчина, зачитывающий приговор. – Моя душа пропиталась кровью, скорбью и сомнениями. Ей уже нет надежды на спасение. Но пусть хотя бы на моём теле на месте шрамов впоследствии вырастут цветы, – продолжил разглагольствовать Оболенский. – Владислав Константинович, не надо! – взмолился Ильин. – Наслаждайтесь, господа, – заключил Владислав и, в одно мгновение сняв с шеи тяжёлую цепь, бросил её в толпу. – Бог умер, и отныне вокруг одна жестокость. Сейчас многие из тех людей, которые поначалу готовы были растерзать обвиняемого на месте, смотрели на него, как на мессию. Ещё ни от кого они не слышали таких жутких, но гордых и красивых слов. Какая-то девица вдруг заверещала и потянула руки вверх, стараясь поймать украшение. Этот жест подхватили ещё несколько наблюдателей. Но всех их опередил проворный жандарм; подскочив на месте, он схватил цепочку и тут же зажал уши, чуть не выронив «трофей», ибо площадь наполнилась несмолкаемым шумом, в котором различались и почтительные восклицания, и осуждающие возгласы, и гневные крики, и непонимающее мычание. – Да что здесь происходит?! – заорал вконец разозлённый представительный мужчина. В следующую секунду запястья Владислава вновь были зафиксированы бечёвкой. И тут он снова увидел её. Будь на её месте кто-то другой, он бы непременно слился с толпой. Но не заметить столь тёмный и совершенно недвижимый силуэт на фоне этих прыгающих и кричащих идиотов было очень сложно. Она смотрела прямо на него. И во взгляде её серо-зелёных глаз можно было увидеть Вселенную. – Не надо… – прошептала девушка. – Пожалуйста. – Это что за ведьма? – в страхе отшатнулась одна из женщин. – Господи, да она еле на ногах стоит! – ахнула сердобольная старушка. – Видимо, жалеет осуждённого. Любит его, наверное. Много лет назад в животе у Дарьи поселились редкие бабочки. И сейчас они бились внутри и кусались; наверное, даже пили кровь. Тем самым доставляя боль, что грозилась разорвать тело и сознание на куски. – Дарья Григорьевна! – подбежавший к девушке Дмитрий Сергеевич схватил её под локоть, не дав упасть. – Вас же так зовут, верно? А я сразу понял, что это Вы. Даже во внешнем облике молодой барыни было что-то схожее с обвиняемым: тёмные одежды, лёгкая небрежность в образе, блеск в глазах. И видя, с какой безысходностью и обожанием она смотрела на Владислава, можно было понять, что этот человек ей не просто дорог, а необходим. Оболенский кивнул, втайне надеясь, что у юнца хватит здравомыслия, чтобы закрыть Дарье глаза ладонью. Полминуты Ильин медлил, не решаясь на какие-то действия в отношении аристократки, но, заметив выразительный взгляд Владислава, прижал её голову к своей груди. В следующую секунду воздух рассёк хлёсткий звук поднятой вверх плети. На спину бывшего дворянина обрушилась лавина обжигающей боли. Дарья попыталась поднять голову, но Ильин слишком крепко прижимал её к своему кафтану. – Вы только держитесь, слышите? – бормотал жандарм, мысленно считая удары. – Не смотрите туда, не нужно. Дарья не осознавала себя от горя и всеобщего безумия, и стояла, словно завороженная. Дмитрий закрыл ей уши, ожидая, что Владислав будет кричать нечеловеческим голосом, но тот не издал ни единого звука. Страдалец лишь до крови прокусил губу, закрыл глаза и прокручивал в голове одну-единственную фразу: «Осталось совсем немного». Нужно потерпеть одну минуту. Три-четыре удара, и всё закончится. Плеть рассекала воздух уже в пятнадцатый раз, но Оболенский по-прежнему молчал. Крики застревали на выходе из горла. Ещё минута… Всего одна минута. – С ним всё будет в порядке, – шептал Ильин Дарье. – Он сильный. Всё выдержит. «Пусть тебе радость приснится во сне. Сказочный сад и жар – птица в огне. Пусть в гости придёт к тебе плюшевый слон, и пусть охраняет твой сказочный сон». Это просто сон. Беспокойный и очень тяжёлый для восприятия. Он закончится, как только она проснётся. Ночные страхи уйдут, она крепко обнимет любимого мужа, выпьет горячего чаю, и всё снова будет хорошо. Не выдержав, Дарья отключилась от реальности, и юноша едва успел перехватить её обмякшее тело: – Нет, пожалуйста! Придите в себя! Удивительно, но несмотря на то, что его тело раз за разом погружалось в пучину боли, Владислав смог собрать мысли в кучу и вспомнить давнюю легенду: «Если человека долго и часто гладить по лицу, можно вылепить ему другое лицо, гораздо лучше предыдущего». А ведь у Дашеньки получилось. Жаль только, что держалось это лицо недолго. Вдруг боль отступила. Истязатель отдышался и потёр ладони. Публика снова загудела, но теперь в шуме слышались звуки плача. – Эй, парень? – заговорил мучитель. – Ты живой? Владислав не отзывался. Его руки ослабли, по подбородку стекала тёмно-алая кровь. – Да что же это такое? – развёл ладонями мужчина. – Вы что с ним сделали? – плаксиво поморщился жандарм, заставив себя открыть глаза. – Уроды! У него ведь жена и ребёнок! Юноша ещё раз посмотрел на цепочку, которую сжимал в свободной руке и, потерев её о рукав кафтана, вложил в карман пиджака Дарьи. – Чего он, помер, что ль? – прокаркала одна из старух. – Значит, есть бог на свете! – Да ерунда! – откликнулась впечатлительная девушка, едва сдерживая слёзы. – Вот так сразу? – Его непросто умертвить, – вмешался рослый мужчина. – Такие, как он, всегда цепляются за жизнь обеими руками; и в огне не горят, и в воде не тонут. А умирают либо по собственному желанию, либо по собственной глупости. – А какие он слова красивые произнёс! – вдруг разрыдалась ранимая особа. – «Пусть на моём теле вырастут цветы». Видимо, умный человек был. На минуту площадь погрузилась в тревожную тишину. – Да не дождётесь вы моей смерти, – вдруг хрипловатым, бесцветным голосом промолвил Оболенский. И тут же поморщился от истошных воплей. – Живой! Живой! – Дождь начинается. Я люблю дождь… Восхищённый неожиданным «воскрешением» обвиняемого жандарм потрепал Дарью по щекам, не оставляя попыток привести её в чувства. Людской гомон всё не замолкал. – «Как странно получается, – пронеслось в истерзанном сознании Владислава. – По закону мы теперь друг для друга – никто. Но я по-прежнему живу ради неё».