Признание в любви с петлёй на шее

«…и увиделось впервые, не забудется оно – люди тёплые, живые, шли на дно, на дно, на дно…» А. Твардовский «Василий Тёркин». «…я всё время помню тебя. посмотри – я измученный, как с концлагеря, и удары на сердце точечные, и прошу, придумай хоть что-нибудь, чтобы это наконец закончилось…» Г. Брайан. «но если паук на сердце твоём не сидит, то чьи это чёрные лапки торчат у тебя из груди?»

В самом начале осени, в одном из забытых богом уголков Российской империи, в ветхом домишке, потолок которого так и норовил обвалиться на головы жильцам, а стены местами подгнили, из-за чего в комнатах постоянно стоял запах сырости, около кровати, поджав колени к подбородку, сидела девочка лет шести. В тонком платьице, босоногая, с чёрным от пыли и грязи лицом, она сосредоточенно рассматривала плесень на ножках обеденного стола, о котором мама часто говорила: «Он старше тебя самой» и «эту рухлядь давно пора выкинуть, но пока заменить нечем». – Ты что тут делаешь, стерва малолетняя? – вдруг прозвучал над её ухом родной и одновременно наводящий ужас голос. – Я тебя по всей улице ищу! – Не надо! – запищала девочка, когда заскорузлые руки матери схватили её за волосы и потащили в сторону. – Я больше не буду! – Что ты больше не будешь? – спросила девушка, склонившись над дочерью. Она была юной особой двадцати двух лет, но выглядела на все тридцать пять. Её некогда тонкое лицо, спустя несколько лет пьянки, жизни в антисанитарных условиях, недосыпа и недоедания, приобрело измождённые и вульгарные черты. Глаза, в детстве поражавшие всех своей синевой, стали водянистыми. Нос из-за чрезмерной худобы его обладательницы казался большим и непропорциональным. Руки с длинными пальцами смотрелись жутковато, а рыжеватые, выцветшие на солнце волосы, были неухожены. Образ жизни и деятельность девушки обязывали её носить откровенные и безвкусные наряды, вроде коротких платьев и полупрозрачных пеньюаров. Недостатки кожи она обычно скрывала под толстым слоем румян. – Ничего не буду, – чуть слышно ответила дочь. Мать тотчас отвесила ей подзатыльник, от которого у девочки искры из глаз посыпались. – Совсем ты свою маму не бережёшь, – икнула юная особа и, пошатываясь, направилась к столу, на котором стояла бутылка водки. – Заставляешь волноваться! – Не пей больше, – несмело попросила дочь. – Ты чего разговорилась? Взрослой себя почувствовала? Вон, лучше стакан мне вымой. Девчушка повиновалась и, потянувшись на цыпочках, взяла со стола стакан с огромной трещиной. Сев на карточки возле таза с прохладной водой, она быстро ополоснула посуду. – Какие мы хозяйственные стали, – захохотала девушка. – Может, ещё шторы постираешь? А то я уж второй год собираюсь. – Юлька! – вдруг раздался окрик из веранды. – Ты дома? – Дома я, дома, – нехотя пробурчала спивающаяся молодая особа. – Где мне ещё быть? Девочка превратилась в один напряжённый нерв и схватила мать за подол платья. Она давно поняла, что когда к ним приходят гости, это редко заканчивается чем-то хорошим. В комнату вошла полноватая, низкорослая женщина средних лет, напоминающая колобка или персонажа какой-нибудь комедии. – «И чего она к нам ходит?» – зло подумала девчушка, спрятавшись за спину матери. – Ну и шо ты, Юлька? – с порога начала гостья. – Уже наклюкалась? А я-то думала, мы ко мне пойдём, – она говорила именно так, коверкая слова на простонародный, деревенский мотив. – Не надо, – запротестовала девочка. – О, Линда, привет! – заметила её тетка. – Ты что, от меня прячешься? – Нет, – только и могла ответить девочка. Несмотря на возраст, ей с трудом давались длинные предложения. – Опа! – подняв голову, ухмыльнулась Юля. – Еремеевна пришла! – Да не просто пришла, а с живительными капельками! – женщина пьяно улыбнулась и поставила на стол бутылку с мутной жидкостью. – Плохо тебе, да? Сейчас полегчает. – Хватит уже, – пискнула девчушка, борясь с желанием схватить бутылку и разбить об пол. – Ты чего прицепилась-то? – быстро урезонила её мать. – Вырастила себе змейку на шейку. Что, мать уже отдохнуть не может? – Вот правильно! – одобрила гостья. – Только о тебе все должны думать! Линда то хочет, Линда это хочет… – Нет, – снова пробурчала девчушка. – А чего «нет»-то? Ты никого, кроме себя, не видишь и не любишь. Конечно, у тебя мать подстилка ненужная, зачем её любить. – Нет, – как заведённая, повторяла Линда. – Ты другие слова знаешь? – теперь её одернула и непрошеная гостья. – Ну и имечко ты ей дала, конечно. Линда! Как собака какая-то! – Да ну её к лешему! – девушка кинула на дочь презрительный взгляд. – А ну-ка скройся, чтобы я тебя больше не видела. Вняв приказу, дочь полезла под стол, который стал её единственным убежищем с тех пор, как под кроватью, где она пряталась раньше, обнаружилась крысиная нора. И мать назидательно повторяла, что если Линда снова полезет под кровать – останется там навсегда, так как одна из крыс непременно откусит ей голову. Под столом было безопасно, хоть и прохладно. Девочка схватила мать за тощую коленку, но тут же получила лёгкий шлепок по руке. Не зная чем себя занять, Линда слушала разговор взрослых и оглядывалась вокруг в поисках чего-нибудь съестного. Под столом часто можно было найти куски хлеба, сухари и даже покусанные, но вполне съедобные фрукты. – Ну шо, Юлька, пойдём к нам? – тем временем спрашивала гостья у хозяйки дома. – С ребятами путёвыми познакомлю. Весело будет. – Да плохо мне, Еремеевна. С какими ребятами? Мне бы от вчерашнего отойти. – Чой-то ты жалуешься? Такая доля у тебя, значит. Думаешь, мать твоя лучше жила? – Да не начинай, – девушка звякнула стаканом. – И так тошно. – Ты только в божеский вид себя приведи. Бровки подкрась, губки. – Для кого стараться-то? – Юлия опустошила стакан и вытерла губы. – Будто твоим «путёвым ребятам» есть дело до лица. Им другое подавай. – Не без этого. Но всё равно ступай прихорашиваться. – Да у меня всё с собой, – Юля извлекла из пришитого к платью кармана баночку румян, у которых давно закончился срок годности. – А что, Еремеевна, ребята-то твои при деньгах? – При деньгах, при шелках, – визитёрша уже с трудом ворочала языком, но острить не прекращала. – Давай побыстрее, а то они ждать не любят. – Не ходи никуда, – донеслось из-под стола, и женщины удивлённо переглянулись. – Ты мне ещё указывать будешь? – Юлия приподняла скатерть и посмотрела на дочь, которая в этот момент гладила её лодыжку. – Не любишь, когда мать из дома уходит? А кушать ты любишь? Нет, поглядите, она даже сейчас что-то жуёт! – она почти истерически засмеялась, увидев, как Линда прячет за щекой найденный на полу леденец. – А откуда это всё берётся, скажи мне? Думаешь, мне это просто так дают? За красивые глазки? Вот подрастёшь, поймёшь, откуда деньги появляются. А то только сопли на кулак наматывать можешь. – Я не буду кушать… Девочка готова была разрыдаться, но знала, что этого делать нельзя. Мать не любила слёз, считая, что плачут только дурёхи. Если Линда чувствовала, что ей необходимо дать выход эмоциям, она рвала бумагу или била об пол деревянным зайцем – своей единственной игрушкой, которая давно превратилась в неотёсанную чурку. – Не буду кушать, – повторила девчушка и сжала в кулачке подол платья. – Не надо денег. Только не уходи… – Ты что, поганка такая, мамку не слушаешься? – рявкнула Еремеевна. – Распустили тебя, конечно! – А всё потому, что безотцовщиной растёт, – Юлия толстым слоем накладывала румяна на хилые щёки. – Её пороть надо, как сидорову козу, а некому. – Родила, так будь добра теперь, воспитывай! – разорялась пьяная женщина. – Не заводись, старуха. Пойдём лучше к тебе, раз собрались. – Мама, не надо, – в последний раз попросила Линда. – Чтобы к моему приходу здесь была чистота! Крошки со стола убери, с прошлой недели лежат. Вырастила нахлебницу, только канючить и за мамкину юбку держаться можешь, – заключила Юлия и вышла из дома. За ней последовала Еремеевна и уже в дверях пригрозила Линде пальцем. Оставшись в одиночестве, девочка с досадой бросила об пол одну из тарелок. Её голова была забита губительными мыслями, главная из которых гласила: «Мама не виновата. Никто не виноват. Но я тоже не виновата. Так почему же это мне одной?» Через минуту Линда стала собирать осколки. Мелкие крошки стекла царапали кожу, но она не замечала этого. Слишком опрометчиво было бы сказать, что боль являлась неотъемлемой частью её жизни. Мать редко поднимала на неё руку, да и кричала нечасто. Но девчушка, наверное, была бы даже рада, если бы родительница отчитывала её за провинности, запрещала ей гулять или одёргивала фразами вроде: «Не капризничай» и «прекрати заниматься ерундой». Это бы означало, что у Линды – такая же жизнь, как у остальных детей – с капризами, шалостями и строгой, но любящей матерью. Но чаще всего Юлия не обращала на дочь никакого внимания. Линда могла полдня просидеть в углу, играя найденными на полу угольками, а мать, всё это время находившаяся неподалёку, не обмолвилась бы с ней ни единым словом. Девочка могла сказать, что пойдёт гулять в чащу леса, где полно опасностей, но мать ответила бы лишь: – Ладно, иди. Юлия ничего не запрещала, не интересовалась, как дочка спала и что ела, и вообще, обычно замечала её отсутствие в доме лишь по истечению нескольких часов. Если проделки Линды, совершённые с целью привлечения внимания, переходили все границы, Юлия могла отвесить ей подзатыльник или толкнуть. Изредка мать и дочь всё же разговаривали, но все их беседы были пустыми и никчёмными. Линда, названная так в честь героини какого-то зарубежного романа, который Юля читала в юношестве, очень любила мать – своего единственного родного человека. Ей нравилась непринуждённость, с которой её родительница общалась со своими гостями, её вульгарный смех, небрежно накрашенные брови и платья странного фасона. Даже исходящий от мамы запах – малосольные огурцы и помидоры, употребляемые в качестве закуски, казался девочке самым замечательным. Линда очень страдала от безразличия со стороны человека, без которого не видела своей жизни, хоть никогда не говорила об этом вслух. Девчушка вообще разговаривала мало, но приходила в восторг всякий раз, когда мать обращалась к ней по имени, или не отстранялась, когда она обнимала её. Девочку никто не учил манерам, поэтому она и подумать не могла, что в общении со сверстниками и взрослыми людьми существуют определённые правила, и дети не могут обращаться к родителям как к равным. Счёту и письму она так же обучена не была. Об устройстве мира знала крайне мало. Юлия вернулась через полчаса. Линда уже успела избавиться от разбитой посуды, перекусить оставленной в кастрюле картошкой, убрать крошки, и теперь сидела на том же месте – около старой кровати, заправленной изъеденным молью покрывалом. Развлечений у неё было немного – можно было снова вертеть в руках побитого жизнью зайца. Можно было раскачиваться на стуле, но это небезопасно – мать говорила, что если Линда будет так делать, стул непременно сломается, пол проломится, и всем будет плохо. Можно ещё вот чем заниматься – пальцами растягивать в стороны глазные веки. Предметы в комнате сразу начинали казаться расплывчатыми и удлинёнными. Необычно… – Что у тебя за привычка по углам прятаться? – послышался пьяный голос мамы, и девочка втянула голову в плечи. – Иди погуляй немного. Юлия громко икнула и свалилась на кровать. Только сейчас девчушка заметила, что родительница пришла не одна, – за её спиной стоял дядька лет сорока; среднего роста, лысый, полноватый и пахнущий перегаром. – А кто это тут у нас? – спросил гость, заметив Линду. – Ребёнка не трогай! Линда направилась к двери. Она знала – когда к маме приходил мужчина, о пререканиях и недовольствах и речи быть не могло. Она должна была уйти на улицу, независимо от времени суток и погоды. К счастью, обычно это длилось недолго; где-то через полчаса или час мать звала её обратно в дом. Но когда на улице было особенно темно или холодно, Линда могла остаться в пахнущем пылью коридоре. Сама девочка называла эту часть дома верандой: уж очень приглянулось ей это красивое слово, услышанное из уст очередного гостя. В такие дни, сидя на полу и кутаясь в плед, она закрывала ладонями уши и старалась не слушать звуки из комнаты. Девочка не знала, что там происходило, но скрипы кровати, сдавленное мычание и шорохи наводили на неё ужас. Всей своей детской, истерзанной, но ещё чистой душой она чувствовала, что там, за закрытыми дверями, творилось что-то плохое и очень грязное. Линда прокручивала в голове единственный заученный на память стишок, а кровать всё стучала спинкой о прогнившую стену. Вот и сейчас, она села на крыльцо и стала терпеливо ждать. Заглядывать в окна было нельзя, да и не очень-то хотелось. Около года назад она предприняла попытку посмотреть, чем там занимались мать и её гость, но не увидела ничего, кроме широкой мужской спины и сплетённых рук. Через час, по истечению которого девочка успела продрогнуть и зашмыгать носом, на крыльцо вышел лысый мужчина. Сначала он долго курил трубку, пуская дым в начинающиеся сгущаться сумерки, а затем посмотрел на Линду и сказал, что она может заходить в дом. Девчушка не без опасения вняла его словам. Быть может, маме стало плохо, поэтому она сама не смогла её позвать? К счастью, с мамой всё было в порядке. Накинув на плечи ночную рубашку и завернувшись в длинное полотенце, она посапывала на кровати. Её румяна размазались, волосы разметались. На обеденном столе лежали несколько имперских рублей и пара печений. Линда села на край кровати и погладила мать по голове. Она любила, когда родительница засыпала глубоким сном. В такие моменты её можно было обнимать, трогать и даже заплетать косички, не встретив никакого сопротивления. Юлия не обнимала дочь и очень редко брала её за руку, а между тем, девочке катастрофически не хватало тактильных контактов. – Что, замёрзла? – неожиданно подала голос девушка. – Нет, – ответила Линда. – Есть, наверное, хочешь? На этот раз дочь промолчала. – Понаехали, суки. Никакой жизни не дают. Девчушка легла рядом с матерью, а потом подумала несколько секунд и стала стягивать с неё ночную рубашку. Она не знала, зачем это нужно, но видела, что так делали мамины ухажёры, и в её голове прочно закрепилась мысль о том, что так взрослые выражали любовь друг к другу. Сломленная и несчастная девочка; она даже не догадывалась, что чувства можно показывать иным образом. – Ты чего делаешь? – возмутилась Юлия, ощутив прикосновения детских пальцев к своей груди. – Совсем сдурела! Линда лишь пожала плечами. Она так и не поняла, что не понравилось маме. *** Через год, в начале знойного лета, у Юлии появился постоянный сожитель. Они познакомились совершенно случайно, на совместной пьянке. Плечистый темноволосый мужчина сразу обратил внимание на некогда красивую, но болезненную девушку. Он сам не был красавцем, к тому же, ему категорически не везло в знакомствах с противоположным полом. Когда незнакомка на предложение «посидеть и поболтать отдельно ото всех» ответила ему кивком головы, он пришёл в восторг. И даже в тот момент, когда она призналась, что «чуть ли не каждый день приводит в дом посетителей», лишь иронично хмыкнул. Ну надо же! Падшая женщина! Распутница! Вот только… Кто в нынешнее время не являлся таковой? Они раскурили одну папиросу на двоих, мужчина рассказал Юлии несколько старых анекдотов, спросил, не холодно ли ей, и решил зайти завтра, дабы воспользоваться её услугами. На следующий день он, как и планировал, пришёл к своей новой знакомой, отдал ей честно отработанную сумму, а потом прилёг подремать на диван. После его пробуждения Юлия и Линда терпеливо ждали, когда гость соберётся и уйдёт восвояси, но тот соорудил нехитрую закуску из имеющихся на кухне продуктов, умылся холодной водой, протёр пыль со стола, а на замечание Юлии: «знаешь, обычно мужчины у меня не остаются» невозмутимо ответил: – А я взял и остался. Странноватого человека звали Владимиром. Они с Юлией не обговаривали начало своих отношений, ничего друг другу не обещали и ни в чём не клялись. Они просто начали жить под одной крышей, а дальше всё сложилось само собой. Свою деятельность Юле пришлось прекратить, чему она была несказанно рада. Владимир не был богачом, но на основные нужды его денег хватало. Мужчина обычно не вспоминал о тёмном прошлом своей сожительницы. Да и вообще, они не говорили о важных вещах; чаще всего, просто смеялись и болтали всякие глупости. К Линде Владимир относился равнодушно, но изредка употреблял в отношении «падчерицы» свою излюбленную фразу: «Я до поры до времени молчу, а потом так дам, что мало не покажется». Счёту и письму Линду по-прежнему никто не обучал, поэтому она знала лишь несколько букв и цифр. Зато со временем девчушка стала проявлять явные склонности к театральному мастерству. Так, понизив голос и растопырив руки, она иногда громко выкрикивала: «Господа! Дорогу известной артистке!» Мать в такие моменты хохотала, а Владимир, которого Линда называла дядей Вовой, ворчал: «Блаженная ты какая-то. Как на свете жить будешь?» С той поры за девочкой надёжно закрепилось прозвище Артистка. Когда Линде исполнилось десять, она стала тайком доставать из шкафа мамины платья и вальяжно выходить в них из своей комнаты, изображая манекенщицу. Она любила пародировать маминых гостей и случайных прохожих. С появлением дяди Вовы вообще изменилось очень многое: Юлия стала теплее относиться к дочери и намного чаще улыбаться, а Линда стала куда многословнее и веселее; она любила мать, а значит, любила каждого, кто делал её счастливее. Конечно, девчушка не считала дядю Вову отцом: она понятия не имела, что из себя должен представлять папа, и для чего он вообще нужен – у неё никогда не было такого человека. Но чувства к мужчине, которого она изо дня в день видела в стенах своего дома, у неё были самыми тёплыми. Именно поэтому Линда не заподозрила ничего дурного, когда дядя Вова стал оказывать ей неоднозначные знаки внимания. А началось это, едва ей исполнилось четырнадцать. Именно тогда её тело изменилось, грудь выросла, бёдра стали шире, плечи округлились, а глаза потеряли свою детскую наивность. На первый взгляд, мужчина не делал ничего, что могло бы приравняться к домогательствам. Он начинал с малого. Однажды он подозвал «падчерицу» и попросил её рассказать, какой подарок она желала получить на свой предстоящий день рождения. Обрадовавшись, Линда принялась болтать о живой канарейке, а немногословный собеседник тем временем поглаживал её колени. Но девчушка была увлечена своим рассказом и не стала заострять на этом внимание. С того дня дядя Вова часто придумывал повод, чтобы остаться с ней наедине. Например, мог с утра отправить Юлию в лавку за хлебом, а когда Линда выходила из своей комнаты, сразу заводил с ней беседу. Девочка растерянно рассказывала «отчиму» о всякой чепухе, а его руки между тем ползли выше от её коленей и касались бёдер. Линда упорно отказывалась осознавать, что происходящее – страшно и неправильно. Она знала Владимира несколько лет, он изменил её жизнь в лучшую сторону, сделал счастливой её маму, он смешно шутил и изредка покупал в дом разные вкусности. Разве он мог сделать ей плохо? К тому же, дядя Володя – взрослый; а взрослых всегда нужно слушаться. Поэтому Линда не давала «отчиму» отпор и не пыталась что-либо изменить. Вплоть до одного случая. Это летнее утро началось как обычно. Юлии не было дома, а Владимир подошёл к ещё сонной воспитаннице и протянул ей какую-то бумажку, попросив прочитать, что там написано. Линда густо покраснела. И почему дядя Вова, зная о её проблемах с чтением, озвучил такую просьбу? Захотел над ней посмеяться? – Я не знаю, что здесь, – указала она на надпись и отвела взгляд. – Я не умею читать. – Такая большая девочка, но до сих пор не умеешь читать, – мурлыкающим тоном отозвался мужчина и, сев на кровать, похлопал себя по коленке. Линда узнала данный жест и уселась на колени собеседнику. (Втайне она ненавидела это «похлопывание» всей душой и считала, что так к себе только собак подзывают). – Ну что, взяться за твоё обучение? – продолжил ворковать дядя Вова, обняв её за плечи. – Раньше надо было браться. – Я вообще многому тебя научить могу… – мужчина прикусил мочку её уха, и девчушка брезгливо поморщилась. Владимир бросил взгляд на часы. Юлия должна была вернуться через полчаса, а это целый вагон времени! – Я пойду, – сказала Линда. – Дай в носик поцелую, – попросил дядя Вова, стараясь удержать подбородок девочки, но та стала противиться. – Взрослых надо слушаться, – пробормотал он, чувствуя, что это сопротивление только раззадорило его азарт. Линда плохо поняла, что произошло, но когда пальцы «отчима» сжали её неокрепшую грудь, а губы, вопреки просьбе «поцеловать носик», оказались на её сухих губах, тотчас вскрикнула и выбежала из комнаты, попутно ударившись плечом о дверной косяк. – Да куда ты! – крикнул ей вслед раздосадованный мужчина. – Я ведь не хотел ничего плохого! Линда! Вернись, дурочка! Вот ведь Артистка… *** После этого случая жизнь девчушки кардинально изменилась. Всхлипывая, она сидела на обочине дороги и понятия не имела, куда пойти. Возвращаться домой было страшно и неприятно, а друзей у неё просто не было. От скуки она стала дёргать траву и что-то напевать себе под нос. На душе у неё было пусто и гадко. Линда ещё не была уверена, что дядя Вова хотел сделать с ней что-то дурное, ведь она ему так доверяла, но точно знала, что отныне они не смогут жить под одной крышей, как раньше. Где-то через час к ней подошёл юноша лет семнадцати: низкорослый, с чуть сгорбленной спиной, светлыми волосами и простоватым, утомлённым лицом, он удивлённо посмотрел на незнакомку голубыми глазами: – Ты чего тут сидишь? – А тебе-то что? – недружелюбно отозвалась Артистка. – Да так. Зачем грубишь? Я, может быть, помочь тебе хотел. – Себе помоги, – последовал незамедлительный ответ. – Ты злая. Как зовут тебя? – Какая тебе разница? – Линда уже собиралась уходить, дабы не наживать неприятностей. – Никакой, – пожал плечами юноша. – Не хочешь покурить? У меня трубка есть, у отца взял. – Я спать хочу, – честно ответила девчушка. – Тебе ночевать негде? Хочешь, пойдём ко мне? – Почему ты так легко меня приглашаешь? Вдруг я воровка? – У меня и воровать-то нечего, – улыбнулся парень. – Пойдём. – Ну ладно. Только без глупостей. – Конечно, без глупостей. Где-то через полчаса, которые прошли почти в полном молчании, они подошли к избушке на отшибе. Линда сама не понимала, почему согласилась на предложение незнакомца, ведь знала, что подобная опрометчивость могла привести к необратимым последствиям. Наверное, ей просто стало всё равно. Домой она вернуться не могла, но и дальше сидеть на обочине дороги было невыносимо. Не убьёт – хорошо. Убьёт – тоже ничего страшного. – Проходи, – юноша подтолкнул её ко входу. Обстановка внутри была небогатой, не аккуратной. Не было пыли, грязи и паутины. Избушка состояла из двух комнат и кухни, половину которой занимала огромная печь. Хозяин дома указал на диван во второй комнате: – Ну вот, ложись. Ты же спать хотела. А может, тебе поесть принести? Линда чуть заметно кивнула. У неё больше не было желания хамить парню. Через пару минут он принёс ей тарелку остывшей каши и ломтик хлеба: – Попить пока нечего. Вечером затоплю печь, вскипячу воду и можно будет сделать отвар из шиповника. Измученная гостья по-прежнему отводила взгляд и кивала головой. От сытного обеда и духоты помещения её начало клонить в сон, хотя она ещё планировала поговорить с радушным хозяином дома. Проснулась Линда среди ночи от осторожных прикосновений к своему телу. Не до конца понимая, что происходит, девушка приподняла голову и постаралась вглядеться в темноту. Новый знакомый, изначально показавшийся ей таким доброжелательным и безобидным, сидел рядом и стягивал с неё одеяло. Она дёрнулась и стала быстро тереть глаза: – Чего тебе? – Да я это… Не бойся, – зашептал юноша, пытаясь поймать её в капкан своих рук. От него пахло табаком и древесной стружкой, дыхание было горячим. – Не надо… – пискнула девчушка. – Да я быстро… Ничего страшного… Тебе понравится. Одним резким движением парень посадил гостью на свои колени и стал гладить её дрожащее от волнения тело. Линда замерла, уткнувшись ему в плечо и хныча, то ли от страха, то ли от осознания неправильности происходящего. Сон быстро возвращался, конечности отяжелели, в голове зашумело. – Что ты так боишься? Это ведь приятно… – шептал хозяин дома. Артистку отрезвила резкая боль внизу живота, которая затем растеклась по всему телу. – Не надо, я боюсь... – пролепетала она. – Это только поначалу. Успокойся, всё хорошо… Вскоре боль из резкой сменилась на ноющую и словно чередовалась волнами. Страх отступил. Что-то нещадно её растягивало, двигалось, доставляя смешанные чувства сладости и стыдливости. Плечи парня тряслись, полуоткрытые губы по-прежнему шептали что-то успокаивающее, а Линда вдруг поняла, что даже не знает, как его зовут. Через несколько минут он рухнул рядом и моментально уснул. Девушка ощупала свои напряжённые бёдра, притянула к себе клочок одеяла и, так же свернувшись калачиком, провалилась в глубокий сон. На этот раз её разбудил проникающий в окна солнечный свет. Она скривилась от шевельнувшейся внизу живота боли, потянулась к платью и вдруг заметила на простыне небольшое красное пятно. – Это что? – испуганно спросила Линда, указав на кровавый след, едва уже знакомый ей юноша вошёл в комнату. – Это… Ты разве не знаешь? – хозяин дома выглядел растерянным и виноватым. – Ты меня прости. Я не какой-нибудь насильник или изувер. Просто, видимо, выпил лишнего. А ты… такая симпатичная. – Как тебя зовут? – последовал неожиданный вопрос. – Скажи, пожалуйста. Я хочу знать. – Павел, – так же тихо ответил юноша. – Можно просто Павлик. А тебя? – Линда. – Линда? Ну надо же… Красиво. И что мы с этим будем делать, Линда? – он со смехом указал на простыню. – Постираем? Или на память оставим? – Да я, наверное, пойду… – Если хочешь, оставайся, – вдруг предложил хозяин дома. – Ты готовить умеешь? Если да, то сейчас соорудим завтрак. Если нет – ничего страшного, научу. – Немного умею, – буркнула гостья и решила остаться. В конце концов, что её ждало дома? Кричащая мать, распускающий руки дядя Вова, грязь, копоть, пустые бутылки. А в этом бедном, но чистеньком и тёплом домике, в компании малознакомого, но доброго парня, ей было очень уютно. Даже испытанные ночью боль и стыд не омрачали приятных чувств. Павлик быстро научил её готовить два вида ароматной каши на воде, а затем вынес во двор таз с тёплой водой и попросил гостью постирать постельное бельё. Девушка стирала первый раз в жизни, по кусочкам намыливая простыню противно пахнущим куском мыла. Она провозилась так около часа, но после парень рассмеялся и сам закончил это дело. Вечером они дрались подушками и много смеялись. Линда размахивала подолом платья и расхаживала по комнате, словно по подиуму, восклицая: «Смотри, как я умею!», а Павел хлопал в ладоши. Ему сразу понравилась эта нагловатая, но артистичная и забавная юная особа. Нет, он не мог назвать свои чувства любовью с первого взгляда; просто в Линде было что-то такое, чего не было больше ни в ком. Начало их отношений напоминало историю Юлии и Владимира, – они так же ни в чём друг другу не клялись и не беседовали на тему: «что между нами?» Просто Линда не ушла ни через день, ни через два. А когда домой вернулся отец Павлика – рослый мужчина с проседью в волосах, юноша, указав на подругу, сказал: – Это Линда, она будет жить с нами. А потом целый день устанавливал дверь во второй комнате. Сидя на кровати и дрожа от волнения, девчушка слушала, как на кухне отец упрекал сына в безрассудстве и упрямстве. – Ты что творишь, оболтус? – долетела до неё обидная фраза. – А если узнает кто? Ей же, наверное, лет пятнадцать, ты головой-то думай! – Я сам решу, что делать, – сухо ответил Павлик, и чувство гордости за сожителя переполнило Линду: вот какой он самостоятельный и непреклонный! В итоге, отцу пришлось смириться с решением отпрыска. Вернувшись домой, чтобы забрать свои немногочисленные вещи, Линда столкнулась с криками матери и ворчанием дяди Вовы, который теперь стыдился смотреть ей в глаза. Она посвятила их в курс дела и тем же вечером вернулась к Павлику, с которым впоследствии прожила два с половиной года. В их отношениях не было сильной привязанности, огромной любви или бешеной страсти. Юноша воспринимал свою Артистку как младшую сестру или подругу, которую нужно было беречь и обучать устройству этого огромного мира. А Линда была бесконечно благодарна Павлику за то, что он дал ей путёвку в новую жизнь и подарил надежду на лучшее. Они вместе готовили завтраки и обеды, едва размещаясь на тесной кухне, раз в неделю устраивали генеральную уборку, во время которой дрались подушками, разливали воду из ведра и упрекали друг друга в неряшливости. Линда любила петь старые песни, сыпала пошлыми шутками и развивала искусство пародии, а Павлик убеждал её, что «у неё все очень хорошо получается», хотя и понимал, что пение подруги напоминало рев диких бизонов. Просто он не мог и не хотел обижать девчушку, для которой тоже успел стать неотъемлемой частью жизни. Даже отец Павла, по началу выступавший против данного союза, теперь не высказывал недовольств. Но в душе считал, что сын мог бы найти себе более хозяйственную подружку. К шестнадцати годам Линда выросла в довольно привлекательную девушку: невысокую, бледнокожую, с каштановыми волосами до плеч, глазами цвета миндаля и стройным станом. Артистка не пользовалась косметикой и не озадачивалась разнообразием в одежде. А на предложения Павлика «купить ей что-нибудь» обычно отвечала: «мне всё равно, что носить». Но выглядела она ухоженно, не считая заскорузлых рук с покусанными ногтями. *** Девушка потеряла Павлика в один из осенних дождливых дней; потеряла глупо, больно и абсолютно не вовремя. Хотя, разве такие вещи могут случаться «вовремя?» Молодой человек пошёл в придорожный кабак, дабы отметить день рождения друга, и не вернулся обратно. Был убит в пьяной драке, начавшейся из-за какого-то пустяка. Известие о его смерти застало Линду среди ночи, когда она ворочалась с боку на бок и раздумывала, что утром приготовить на завтрак. Слова мужчины, что так и не успел стать её законным свёкром, долетели до неё, словно сквозь пелену. – Убит? – переспросила она, мгновенно сев на кровати. – То есть… Как? Нет, Павлик не мог… Не мог её оставить. Ведь он знал, что у неё не было никого, кроме него. Как теперь жить-то? И главное, зачем? Ради чего? Для кого? В области сердца отозвалась боль, заставившая девушку согнуться пополам. Воспалённое сознание вспорола мысль: «Я ведь никогда не говорила, что любила его». Ни разу за два с половиной года! Да что там скрывать, она и не думала о любви. Какие чувства? Банальная привычка. Благодарность, ответственность, забота, – что угодно, но не любовь. И только сейчас Линду осенило. Этот неказистый парнишка с вьющимися волосами и неправильной осанкой, лучший друг, старший брат и надёжная опора в одном лице – был ей дороже всех на свете. И да, она любила его. – Я ведь не сказала ему самого главного, – пробормотала она, во все глаза смотря на плачущего мужчину. – Он не услышал. Не услышал, понимаете?! – в истерике выкрикнула несчастная и принялась трясти несостоявшегося свёкра за распахнутый воротник рубашки. – Успокойся, девонька. Тут уже ничем не поможешь. – Он теперь никогда не узнает, что я любила его! – не помня себя от обрушившейся на неё трагедии, вопила Линда. Она была бы рада разрыдаться, но слёз не было. Не отступая от своих детских принципов, девушка никогда не плакала. Она могла бить кулаками о стены, вопить до боли в глотке, грызть ногти до крови, но не плакать. Дальнейшие несколько дней Линда помнила смутно. Из вихря полубессознательного бреда в память ей врезалась лишь стоящая на полу вереница пустых бутылок и свои тощие колени – единственное, что девушка могла разглядеть под таким углом. Около недели она провела на допотопном полу. Ничего не ела, не мылась и почти не разговаривала; лишь опустошала бутылку за бутылкой и пугала соседей громкими воплями: – Павлик! Извели… Сволочи… суки! Твари! Отец покойного приводил докторов, но Линда никого к себе не подпускала. Через неделю она стала потихоньку приходить в себя: умылась, до рассвета вышла на улицу, дошла до ближайшей лавочки с хлебом, дождалась её открытия, купила две булочки и неспешно ела, наблюдая, как восток разгорался ярким пламенем. Вернувшись обратно в дом, девушка вымыла полы, убрала осколки и бутылки и, пока рядом не было несостоявшегося свёкра, ушла, забрав свои немногочисленные вещи. Она знала, что не сможет дальше жить с этим мужчиной. Теперь их ничего не связывало, он всегда её недолюбливал, да и слишком силён был стыд за учинённый в его доме беспорядок. Не найдя в себе силы вернуться к матери, несчастливица выбросила пакет с вещами в ближайший овраг и просто пошла куда глаза глядят. Человек обычно успевает прожить несколько жизней. Линде не было и восемнадцати, но она уже сменила три. Первая жизнь называлась: «Невесёлое детство». Вечно пьяная мать, её многочисленные любовники, придирки, недовольства, крошки хлеба на столе, пыль, копоть, холод. Вторую жизнь девушка назвала: «Надежда». Она состояла из её знакомства с Павликом, бедного, но чистого дома, смеха над всякими глупостями, генеральных уборок, драк подушками, заботы и… как оказалось, любви. А третья жизнь началась после безвременной кончины её самого дорогого человека. И в ней пока не было ничего, кроме горечи утраты, сомнений, алкоголя и бесполезных знакомств. *** Через неделю скитаний по дворам, ночёвок на лавочках и перекусов чем придётся Линда набрела на компанию дворовых ребят, для которых сразу стала своим человеком. В её поведении и внешности очень многое изменилось: милые платья сменили безразмерные балахоны ярких оттенков, волосы, которые девушка раньше заплетала в косичку, отныне были засалены и растрёпаны, некогда привлекательное лицо всё сильнее напоминало пропитую и измождённую физиономию матери, ведь теперь Линда пила почти каждый день. Она не знала, откуда ребята брали деньги на выпивку; подозревала, что воровали, но ей было всё равно. Вскоре она сама перестала церемониться и украла безделушку у одной дамы; не деньги, а всего лишь румяна. Даже её взгляд изменился, став надменным и злым. Девушка по-прежнему не плакала, предпочитая давать выход эмоциям с помощью боли или порчи вещей. А со временем, чувствуя, что к горлу подкатывают рыдания, стала смеяться – истерично и утробно, как когда-то смеялась её мать. За таким смехом обычно следовало полное душевное опустошение и рыдать уже не оставалось сил. Она ночевала неизвестно где и ела неизвестно что. Казалось, ничто не могло сломить эту не по годам сильную девушку, но однажды, проходя мимо кладбища, Линда зашла на его территорию и долго бродила между могилами, цепляясь подолом балахона за колючие кустарники. И вдруг остановилась у одного из захоронений, упала на колени и долго кричала, уткнувшись лицом в землю. В её нечеловеческих воплях можно было различить лишь два слова: «Павлик!» и «Сволочи!» Справившись с эмоциями, девушка поднялась на ноги, нарвала растущих неподалёку цветов, положила их на могилу, приложилась губами к кресту и покинула территорию кладбища. Через год ребята из её компании решили организовать что-то вроде подпольной организации по свержению власти. Линда не знала, кому именно пришла в голову данная идея, но поддержала её просто от нечего делать. Поэтому, когда через пару месяцев за ней и ещё несколькими молодыми людьми приехала земская полиция, она даже не поняла, в чём её обвиняют. Сознание бедняжки давно было затуманено алкоголем, попытками разобраться в себе и безысходностью. В ночь перед наказанием она распевала песни, громогласно смеялась, а на допросе произнесла фразу, ставшую крылатой: «Я даже не знаю, почему я здесь». Так у Артистки началась четвёртая жизнь, которую она назвала просто: «В ссылке». И состояла эта жизнь из холодной Сибири, глупых крестьян, освоения земли и мыслей о смерти. *** Дарья пролежала в жару и бреду пять дней кряду. Всё это время она пыталась прийти в себя, вот только каждая такая попытка заканчивалась тем, что она подскакивала на кровати и звала мужа, но вместо Владислава в спальню вбегали испуганные крепостные. Они делали госпоже примочки, подносили ей стаканы с водой, уговаривали её «быстренько проглотить» жёлтые пилюли с резким запахом, но бедняжка извивалась на простынях, как рыба на суше, не желала пить таблетки, разбивала стаканы и выплёвывала воду. Она видела обрывки кислотных сновидений: коты с человеческими лицами, собаки с окровавленными ртами, танцующие лилипуты, огромные мыши. На пятый день галлюцинации стали невыносимыми. Теперь ей виделся Владислав, который, ничуть не стесняясь её присутствия, обнимал какую-то пышногрудую блондинку. – Господи, да что же это такое! – наконец схватилась за голову дежурившая у постели молодой барыни девка. – Пошлите за доктором! Приехавший через час служитель панацеи сочувствующе покачал головой, осведомился о возрасте, здоровье и вредных привычках девушки, и, узнав, что та никогда не пила алкоголь, тем более – не употребляла запрещённых веществ, но недавно пережила арест горячо любимого мужа, сильно нахмурился. Не дав никаких прогнозов на улучшение состояния больной, он сказал: «Видимо, её горе и отрицание произошедшего переросли в острый психоз», посоветовал чаще проветривать спальню и ушёл. Дарья очнулась на следующий день и после долго оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, что произошло, и где она находится. Вскоре в её покои вошёл Тимофей, которого девки послали к барыне, сославшись на то, что «он был ближе к Владиславу Константиновичу, вот пусть и объясняет его жене, что случилось». – Где Влад? – едва завидев мужика, спросила дворянка. – Понимаете, – начал Тимофей, – так получилось, что Ваш муж был вынужден уехать. – Что ты говоришь? – всполошилась бедняжка, и крестьянин увидел, как побледнели её скулы. – Куда он уехал? Без меня? – Барыня, прошу, держитесь. Нужно быть сильной, ведь у Вас дочь растёт… – Где Влад, я тебя спрашиваю?! Балбес неотёсанный! – вскрикнула Дарья и попыталась встать с кровати, но Тимофей её остановил. В памяти у девушки медленно всплыл её последний разговор с супругом. В нём было что-то важное; что-то, что должно было повлиять на всю её дальнейшую жизнь. Признание в убийстве, обжигающие поцелуи, слёзы, утренний холод. А ещё… Что ещё? – Вам плохо? Дарья отвесила себе пощёчину. Нет, нельзя допустить помутнения рассудка! Сейчас ей было не до этого. В комнате всё осталось до боли знакомым и родным. Но чего-то не хватало. Или кого-то? Пустота спальни обрушилась на беззащитную девушку, словно селевой поток. Стояла прикроватная тумбочка, а на ней – графин с водой. Стояли статуэтки на полке. Стоял холст с начатым портретом. Дарья испытующе посмотрела на Тимофея. Может, поговорить с ним? Попросить поддержки? Но помогут ли ей пустые слова? – Нет. Влад не мог… – Он вернётся, – увидев, что барыня начала осознавать происходящее, мужик заговорил гораздо увереннее. – Пусть и не так скоро, как нам хотелось бы. Дарья не верила. Как же глупо и больно всё вышло! А что было бы, если бы она отговорила мужа от визита к Градскому? Что было бы, если бы они не забрали с собой Ольгу? Что было бы… И самое главное, как теперь жить? Дарья знала, что жить нужно; стискивая кулаки, глотая слёзы, еле держась на ногах, но нужно. У неё есть маленькая дочь. И если с ней что-нибудь случится, бедная Белочка останется не только без отца, но и без матери. К тому же, Владислав обещал вернуться, а это значит, что жизнь нужна не только для того, чтобы загибаться от боли, плакать и обучать Беллу письменности. Жизнь нужна, чтобы перетерпеть все невзгоды и лишения, и дождаться его. – Вы бы поели чего-нибудь, барыня. Не слушая Тимофея, Дарья поднялась на ноги и вышла из комнаты. Она точно знала, на ком отыграется за свои страдания и разрушенную семью. Всё это произошло из-за одного-единственного человека. Из-за дурёхи, которая задирала юбку и перед дворянами, и перед крестьянами. Вот пригрела змею на груди! Ну ничего. Сейчас… Барышня застала Ольгу в её комнате. Озадаченная и сломленная внезапной гибелью близкого человека рыжеволосая девушка тихо плакала, сидя в углу и боясь выглянуть оттуда. Её положение было по-настоящему безвыходно. Подумать только! Её возлюбленного убил её же старый знакомый, являющийся мужем её лучшей подруги. Преступника сослали в Сибирь, а она осталась кругом виноватой. Хотя с чего бы? – Ну что? – вопросила Дарья. – Жалеешь своего суженого? Ольга подняла на неё заплаканные глаза. Дворянка выглядела поистине устрашающе: на её платье виднелись следы крови, тёмные волосы торчали в разные стороны, а губы скривились в издевательской усмешке. Оля боялась истерик подруги и всегда старалась их избегать. Но сейчас было слишком поздно прятаться. Голос, внешний вид, повадки – всё говорило о том, что Даша не в себе. – Ты знаешь, что случилось с Владом? – задала новый вопрос аристократка, не сводя пронизывающего взгляда со своей будущей жертвы. – Даша, я ни в чём не виновата! – пискнула Оля, как попавшаяся под колесо кошка. – Ни в чём не виновата? В самом деле? А кто крутил роман с известным на всю округу негодяем? Кто вёл себя как последняя блядь? – Я и подумать не могла, что всё так сложится! – А может, ты Влада обвиняешь? – зловеще прошептала Дарья, приближаясь к уже бывшей подруге в полутьме комнаты. – Нет, – открестилась Ольга и судорожно замотала головой, мысленно прикинув, за сколько секунд она сможет добежать до двери. – А он знаешь, какой у меня был? Знаешь, как он меня любил? – Почему «был»? Он ведь вернётся! – Всё прахом пошло. В один момент. – Не говори так… – промямлила Ольга, но обезумевшая со всего маха ударила её по лицу. Рыжеволосая девушка всхлипнула и бросилась наутёк, но руки Дарьи уже вцепились в её волосы и стали бить лицом о дверной косяк. – Вот тебе первая любовь! Вот тебе прогулки со всякими подонками! Вот тебе тяга к светлым чувствам! – приговаривала дворянка после каждого удара. – Помогите! – завизжала Оля. – Мерзавка! Стерва! Ненавижу тебя! В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел Архип, который и спас свою возлюбленную от перспективы остаться калекой на всю жизнь. – Госпожа, не надо! – крикнул он, схватил Ольгу за руку и вытащил в проход. Несколько клочков ярко-рыжих волос остались в пальцах Дарьи. Она стала осматриваться в поисках чего-нибудь, чем можно было бы раскроить затылок крепостному, но Архип, не отпуская руки подруги, уже сбежал по лестнице. – Сволочи! Против меня, значит, пошли? Укусили руку, которая их кормила? Я клянусь, они не уйдут отсюда живыми и невредимыми. И Дарья, возможно, воплотила бы свои угрозы в жизнь, но её внимание отвлекли две некстати оказавшиеся в коридоре крестьянки. – Наверное, радуетесь моему горю? – остановившись прямо подле них, спросила дворянка. – Барыня, да что Вы? У нас и в мыслях такого не было! – Конечно, у вас в мыслях только ваши юродивые женишки! Дарья отошла назад и увидела, что по стенам стекала тёмная кровь. Пожалуйста, что угодно, только не это! Только не сейчас, только не с ней. Разум взорвался кислотной радугой, и она толкнула одну из девок на пол. Вторая крестьянка вскрикнула и пустилась наутёк, но госпожа схватила её за рукав платья и тоже изо всех сил пихнула вперёд. Жертва ударилась затылком и, корчась от боли, поползла в укрытие. Аристократка обессиленно скатилась по стене; её волосы растрепались ещё сильнее, из носа вновь хлынула кровь. – Пустое всё. Пропала жизнь. Одна из крестьянок между тем ещё лежала на полу, закрыв лицо руками. – Вставай, дурёха, – последовал приказ. – Хватит здесь валяться. – Мама! – вдруг прорезался откуда-то тоненький голосок, отрезвивший обезумевшую. – Белочка? Я иду, моя хорошая. Но к девочке уже подошёл Тимофей, который стал невольным свидетелем того, что устроила Дарья у дверей своей спальни. Именно поэтому он решил, что сейчас Беллу нельзя подпускать к матери, и отвёл её в дальнюю комнату. – Чертовщина! – выругалась дворянка и, придерживая подол платья, направилась в ванную. Небольшое помещение освещалось светом масляной лампы. Наполнив один из тазов ещё тёплой водой и найдя брусок мыла, девушка стала отстирывать следы на одежде, шепча: – Господи, и что на меня нашло? Я ведь никогда ранее не обижала крепостных! Неужто я становлюсь такой же, как мой отец? Нет, этого нельзя допустить! Кровь не отстирывалась, вода казалась вязкой. Уронив голову на грудь, барышня поняла, что таз до краёв наполнен артериальной кровью. Подавив приступ тошноты, она отпихнула ёмкость, но половина содержимого расплескалась на подол её платья и обрызгала лицо. Не в силах выносить это безумие, девушка растянулась на полу и заплакала. – Мама… Дарья подняла голову. Сбежавшая от Тимофея Белочка стояла в дверном проёме, подбираясь к полке с полотенцами. Поняв, в каком неприглядном виде она предстала перед собственной дочерью, молодая барыня встала на ноги и попыталась пригладить волосы. Боковым зрением взглянув на содержимое таза, она убедилась, что тот наполнен обычной водой. – Доченька! Что же за тобой никто не присматривает? – А папа нас бросил, да? – Ну что ты такое говоришь? Он обязательно вернётся. Откровенно говоря, Дарье очень хотелось сорваться и крикнуть: «Да пошёл твой папа к чёртовой матери!» Он делал всё, чтобы девочка без него и шагу ступить не могла! Благодетель! Ангел, которому только нимба над головой не хватало! И в итоге сотворил такой ужас! А ей теперь как быть? Она сама держалась из последних сил и не знала, как успокоить дочь! – А когда вернётся? – уточнила Белла, и молодая мать застонала, словно от зубной боли. – Попозже. Давай пока поспим. Дарья с трудом взяла дочь на руки, занесла в комнату, уложила на кровать, укрыла пледом и легла рядом. – Вот я выздоровею, и всё у нас наладится, – прошептала девушка, погладив чужие белоснежные волосы. – А отца своего помни. Помни и люби. Это наше счастье, что нам довелось знать его лично. Он, конечно, дурак, но… удивительный человек. *** – Вот, здесь будет жертвенник. Владислав почесал в затылке. В грудь ему хлынуло знакомое чувство непосильной усталости. Если они соорудят хоть что-нибудь на столь маленькой площади, это уже будет большим успехом. Чёрт возьми, как же здесь жарко! – Теперь они стали более могущественными колдунами, чем были раньше! – с живостью воскликнул гоблин, и молодой человек попятился. То, что его собеседник был именно гоблином, Владислав знал наверняка. Достаточно было взглянуть на крупную морду оного, длинные уши, острые зубы и светящиеся глаза. – Раньше они вообще не были колдунами! – вмешался стоящий рядом гном. – Поздно! Теперь они на моей стороне. – А зачем колдовство? – осмелился спросить молодой аристократ. – Для могущества, – буркнул уродец. – Не задавай глупых вопросов. Присмотревшись, Владислав увидел, что обе его ноги, вплоть до колен, обмотаны рыболовной сетью. – Кого они сюда опять сослали? – раздался голос откуда-то снизу. – И так словно в муравейнике живём. – Интересно, надолго ли? – второй голос оказался грудным и рокочущим. – А мне всё равно, – прорезался откуда-то девичий писк. – Лишь бы мирный был. Оболенский огляделся в поисках источника воды. Его уже третий час мучила жажда. – Да он какой-то блаженный! Вторые сутки лежит, дёргается и всё какую-то девку зовёт. – По своей возлюбленной скучает, наверное, – снова вступилась неизвестная девушка. – Что же в этом дурного? Владислав посмотрел на свою правую ладонь. Она была испачкана кровью. Вот напасть! Неужели он успел заболеть? Вчера ещё здоров был. Не придумав ничего лучше, он обратился к гоблину, который всё ещё суетился неподалёку: – Посмотри, это кровь? Получается, я умру? – Все когда-то умрут, – ответил нечистый. – Не нашей он породы! – вдруг гаркнул кто-то. – Весь какой-то холёный, чистенький, тьфу, смотреть противно! – Да побойся бога, дурак! Где ты холёность увидел? Он битый – перебитый, на щеке шрам, на спине кровоподтёки. – А всё равно ведь красивый, сукин сын! – беззастенчиво хохотнула какая-то девица. – И шрамы не портят. Я такое одухотворённое лицо раньше только на картинах видела. – Ой, завела! Может, ещё отдашься ему прямо тут? – Эй ты, одухотворённый! Просыпайся! В следующую секунду Оболенский почувствовал толчок в бок, а затем ему плеснули водой в лицо. Фыркая и кашляя, он подпрыгнул на полу и тут же ударился затылком о что-то твёрдое. – Зачем вы так? – цокнула языком сидящая за столом юная особа. – Что это за спартанские методы пробуждения? Владислав отрешённо огляделся вокруг. Он находился в тесном помещении, со всех сторон захламлённом картонками, тряпками и горшочками. На полу валялись огрызки восковых свечей и битая посуда. Из мебели здесь были только стулья и обеденный стол; за ним могли уместиться сразу несколько человек, но его внешний вид оставлял желать лучшего: деревянная поверхность была испорчена глубокими царапинами и въевшимися пятнами, а одна из ножек – перевязана верёвкой. На столе стояли три свечи, дающие тусклое освещение, и железная миска с неочищенными овощами. Сам Оболенский лежал в углу, на куче тряпок, от которых пахло кислятиной. Его босые ноги были укрыты драным пледом. Парень устремил взгляд на силуэт сидящей неподалёку девушки. Что-то в нём показалось ему до боли родным… Точно! Водопад густых волос, ниспадающий на спину! В потёмках каштановый цвет чужой шевелюры привиделся ему чёрным. – Дашенька? – Какая я тебе Дашенька? – возмутилась незнакомка. – Не обращай внимания, Линда, он уже сдвинулся на этом имени, – засмеялся какой-то мужик. – Чёрт… – выругался Владислав и снова прилёг на тряпки. Таким разбитым он чувствовал себя впервые. Да, в его жизни случалось достаточно потрясений, которые выбивали его из колеи, заставляли замыкаться в себе, рыдать или размахивать кулаками, но у него всегда оставалась главная радость – Дарья. В самые душераздирающие моменты Владислав закрывал глаза и думал, что Ведьмочка где-то рядом, и их никто и ничто не сможет разлучить. Но вышло иначе: и разлучили, и не уберёг, и вообще неизвестно, когда они увидятся снова. Незнакомцы самой разной внешности и возрастов тем временем всё ещё кидали косые взгляды на мрачного парня с аристократическими чертами лица и пока ещё чистыми руками. – Ты чьих будешь-то? – полюбопытствовал поджарый мужик средних лет, нижнюю часть лица которого было почти невозможно разглядеть из-за густой бороды. – Видать, купец? Или боярин? – Да типун тебе на язык, Ефим! – махнул рукой сухощавый парень, то и дело почёсывающий спину. – Не видишь, что ль, богема пред тобой! – Дайте же ему в себя прийти, оболтусы! – одёрнула собеседников полнотелая баба, от которой пахло молоком и хлебом. – Он и слова вымолвить не может. Милок, ты уж не обессудь, но цепи-то с тебя сорвали. Неча здесь дорогими цацками щеголять. – Ему без них даже лучше, – кивнула та самая девушка с каштановыми волосами. – Ты их не слушай, – посоветовала женщина и протянула Владиславу кувшин с молоком, но тот был слишком слаб, чтобы удержать его. – Им лишь бы языками чесать, ничего путного не делают. И да, можешь звать меня тётей Глашей. – Тётей Глашей? – переспросил Владислав, рассматривая свои щиколотки с виднеющимися на них следами от деревянных колодок. – Ну, для Глафиры Сергеевны я статусом не вышла. Мысли беспокойно роились в светловолосой голове несчастного. Чаще всего в сознании всплывали слова: «Прости», «не могу» и «люблю». – Буржуй! – усмехнулся в бороду крестьянин. – Даже разговаривать с нами не хочет. – Ну, хочет, не хочет, а кроме нас здесь общаться не с кем, – не упустила возможности вмешаться бойкая девушка. – Надолго-то сюда попал, болезный? – Да, – рассеянно кивнул Оболенский. – Вернее, нет. Я не могу надолго! У меня жена осталась! – А это никого не интересует! Натворил дел, будь добр, отвечай. – Но мне нельзя! – сделав над собой усилие, Владислав сел на груду тряпок. – Я там очень нужен, – от недавней горячки у него была тяжела голова и мутны глаза. – Вот оказия какая! – пробормотал сухопарый мужик. – Совсем плохо парню. Ему бы вколоть чего-нибудь. Артистка, ты ведь хранила у себя какие-то лекарства? – Да нет у меня ничего! – откликнулась девица. – В прошлый раз последнее истратила. Откуда я знала, что к нам этого полуживого болвана закинут? – Ой, лихо! – всплеснула руками тётя Глаша. – Вы своими лекарствами его на тот свет отправите раньше срока. У этой, – она указала пальцем на опальную девушку, – вообще руки как крюки. Она и скотине не способна укол сделать! – Оставьте меня в покое! – не выдержала Артистка и отвернулась к стене. – Не трогайте его до завтрашнего утра, – наказала всем женщина и натянула на плечи Владислава одеяло. – Пусть отоспится. Видно, давно от бессонницы мучился. Под глазами синяки такие, что смотреть страшно! А завтра поест и сразу начнёт работать. Здесь бездельников не жалуют. *** Дарья боролась с болезнью, подобно дикой кошке. На протяжении двух дней она изо всех сил старалась вести себя так, словно ничего не произошло, и под угрозой жестокого наказания запретила крепостным упоминать имя Владислава Константиновича. Впрочем, крестьяне, помня, что барыня натворила в первый день своего пробуждения, сами старались обходить её стороной. Двух избитых девок Ефросинья спрятала в кладовке и решила выпустить, когда произошедшее забудется. За это время Дарья не проронила ни слезинки. Каждый раз, чувствуя, что её горло начинает сжиматься, руки – подрагивать, а ноги – слабеть от горя; такого большого горя, что её тянуло к земле, она хваталась за что-нибудь твёрдое и, как мантру, повторяла: «Он вернётся». На третий день барышня нашла в себе силы выйти в столовую, перекусить и выглянуть в окно. Она слышала, как девки говорили, что «у госпожи от горя в голове помутилось», и что «неплохо бы ей обратиться к бабкам, которые занимаются заговорами», но её агрессия прошла, и одёргивать прислужниц у неё не было ни сил, ни желания. Дарье всегда нравилась родовая усадьба супруга. Очень часто в таких огромных старинных домах жильцы чувствовали себя неуютно из-за холодных стен, обилия статуэток и искусственных цветов, и атмосферы чего-то мистического и потенциально опасного. Но за последние годы они с Владом смогли создать в имении неповторимую атмосферу. Потрескивающие в камине поленья, книги с пожелтевшими страницами, картины, красивые шторы, фикусы в горшочках – всё здесь дышало теплом, уютом и лёгкой таинственностью. Но, как оказалось, дело было не в вещах. Эта обстановка держалась только на Владиславе. Теперь же Дарья боялась здесь жить. Усадьба стала мрачной, пустой и холодной. В комнатах зажигали много свечей, но всё равно оставалось впечатление заброшенности. Длинный коридор, по которому девушка так любила скользить вечерами в шерстяных носках и домашнем халатике, с недавних пор стал казаться ей туннелем смерти. Белочка переняла настроение матери и стала очень мнительной и тревожной. На третий день без папы её настигла истерика: неожиданно подскочив на кровати, девочка начала тарабанить руками и ногами о стену, плакать и кричать. Дарья не хотела оставаться в этих стенах , но и уехать ей было некуда. Полина Александровна, до которой наверняка дошли последние известия, вряд ли захочет приютить у себя супругу преступника, да ещё с маленькой дочерью. Может, купить домик в какой-нибудь деревеньке, забрать с собой Ефросинью и там переждать эти мучительные годы? Но на кого оставить усадьбу? Дарья уже решила всерьёз обдумать данный вариант развития событий, но её планам не суждено было исполниться. *** – Да я клянусь, что видел его! Своими глазами! Сидел такой маленький, чёрненький, на кончике хвоста кисточка, и ушами шевелил. Чёрт это был, самый настоящий! – Пить надо меньше. – Да я почти трезвый был! Пару стаканов твоей водки выпил! Что от неё будет-то, она как вода! – Ты на мою водку ещё никогда не жаловался! Звуки этой весёлой перебранки разбудили Владислава, и он с трудом приподнял гудящую голову. Неужели это происходило на самом деле? Так, спокойно. Нельзя поддаваться страху! Нужно узнать, можно ли отсюда писать письма, разработать план побега, а если потребуется, дойти до самого императора… – Эй, буржуй! – в нос бывшему аристократу вдруг ударил запах сырости. – Вставай, хватит прохлаждаться. Нам здесь всем тяжело, а что делать? Меня, кстати, Ефимом зовут. – Я Владислав. Перед «буржуем» стоял уже знакомый ему бородатый мужик, одетый в телогрейку, широкие штаны и ботинки. – Владислав, значит! Владеющий славой. Красивое имя. Ты вправду светский человек? – Я дворянин. Теперь уже бывший. – Глянь что несёт, дурной! – хохотнул мужик, но перехватил предельно честный взгляд светловолосого красавца и смущённо закашлялся. – Серьёзно, что ль, дворянин? Я что-то подозревал… Но не до такой степени! Хотя руки у тебя, сразу видно, не шахтёрские. Оболенский зачем-то осмотрел свои пока ещё чистые ладони и музыкальные пальцы. – Ты это, – Ефиму теперь было некомфортно в обществе вчерашнего барина. – Переодевайся и выходи. Сейчас весна, работы на всех хватит, – с этими словами он указал на лежащий в углу свёрток одежды и вышел из избушки. Владиславу ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Он решил не переодеваться, лишь застегнул рубашку на все пуговицы. В углу избы стояла бочка с водой. Парень нашёл кружку, сделал пару глотков прохладной жидкости, умыл лицо, но чистить зубы пока побрезговал. Ему необходимо было найти кого-нибудь, кто рассказал бы ему об этих местах, и о том, как отсюда убежать. С одним человеком он уже познакомился, но вряд ли Ефим согласится на такую авантюру. Нужен кто-то более молодой и отчаянный. Оболенский открыл ветхую дверь. От свежего воздуха у него моментально закружилась голова. Несколько секунд он стоял неподвижно, а затем осмотрелся вокруг. Надо же, в самом деле Сибирь. Всё какое-то другое… Странное, отдалённое, неестественное. Казалось, это происходило не с ним, а с персонажем, которого он придумал и описал в период своей юности, делая первые шаги на писательском поприще. Молодой человек помнил, какие оды пели сибирским красотам некоторые авторы: ничем не потревоженные облака, широкие долины, ясный горизонт в золотистых тонах, высокие ели и пихты, чистейшая вода рек и озер, одним словом – полое расслабление для человеческого организма. Может, эти люди так пытались компенсировать свою писательскую импотенцию? Потому что открывшийся ему пейзаж не имел ничего общего со всем вышеперечисленным. Стоило ему сделать шаг вперёд, как ноги тотчас увязли в грязи. Кое-где ещё лежал посеревший снег. Ветки немногочисленных деревьев были до того скрючены, что напоминали пальцы старой ведьмы. Вдалеке раздавалось карканье ворон. Даже поначалу показавшийся свежим и приятным воздух спустя несколько минут пребывания на улице не нёс облегчения; теперь он был сырым, будто пропитанным безысходностью, скукой и сонливостью. – Отвратительно. Если каждый день видеть такую картину, можно сойти с ума! И лишь посмотрев в сторону востока, Владислав улыбнулся уголками губ. Да, здесь было на что полюбоваться! Над дальним лесом простилалась розовая лента, подсвеченная снизу, а сверху окаймлённая сероватым цветом. Облака, на которые падал этот свет, напоминали жемчуг. – Артистка, ну сколько можно! – прервал недолгое спокойствие оклик Ефима. – Тебе же сказали, землю перекопать нужно, чего ты ждёшь? – Да сейчас! – буркнула уже известная Владиславу юная особа. – Завёл привычку командовать. Подумав пару секунд, Оболенский решил подойти к ней поближе. Во-первых, девчонка очень даже подходила под критерии «человека, с которым можно пуститься в бега». Во-вторых, она напомнила ему Дарью: у неё было худощавое телосложение, спутанные длинные волосы и лицо в форме сердца с острым подбородком, маленьким носом и большими глазами. А в-третьих, его заинтересовала и позабавила неловкость, с которой девушка взяла в руки лопату, а потом – всадила в промёрзлую землю. – На что уставился? – спросила бунтарка, перехватив удивлённый взгляд незнакомца. – Можно подумать, сам каждый день землю перекапываешь! – Я умею копать, – спокойно отозвался Владислав. – Если хочешь, могу и тебя научить. Ты ведь даже лопату неправильно держишь. – Ой, да что ты говоришь! – хмыкнула девица. Её вид напоминал картинку под названием: «Первобытный человек и орудие труда» из детского пособия по истории. – Ну, покажи как надо. Оболенский взял лопату, потёр друг о друга ладони и принялся за работу. – Ловко у тебя получается. И где ты этому научился? – Часто трупы закапывал, – ответил Владислав, не прерывая своего занятия. – Вот полоумный! – захохотала Артистка, но, заметив, что собеседнику не до смеха, смутилась и добавила уже тише: – Правда? – Правда. Думаешь, почему я здесь? Я тот ещё маньяк – потрошитель. – Забавно, – вопреки ожиданиям Оболенского, девушка отреагировала на его слова с подозрительным равнодушием. – Слушай, маньяк – потрошитель, у тебя случайно табака не найдётся? – Нет. Я курю лишь в исключительных случаях. – Что ты за человек? Ни сострадания, ни табака! Ну, это временно. Поживёшь здесь год – другой, изменишься. – А тебе со мной рядом стоять не страшно? – Владиславу вдруг стало смешно. – А что такое, хочешь меня ножичком по горлу резануть? – не изменилась в лице его новая знакомая. – Да пожалуйста. Я даже сопротивляться не буду. – Не хочу. Но мне теперь интересно, почему ты так легко готова расстаться со своей жизнью. – Да устала я от жизни, – девица поправила подол фуфайки и по-турецки уселась на землю, выбрав для этого более-менее сухое место. – Смертельно устала! Тебя, кстати, как зовут? – Владислав Константинович. – Константинович! Да ты важный! А я человек простой, звёзд с неба не хватаю, можешь называть меня без всяких затей – Линдой. Оболенский подумал, что имя этой девушки – уже само по себе затея, но решил промолчать. – И что? Не будет этих глупых вопросов? – Артистка словно прочитала его мысли. – «А почему у тебя такое странное имя?» или «а в честь кого тебя назвали?» – Не будет. Я дочь Изабеллой назвал. С чего бы мне удивляться иностранным именам? – Ого, у тебя уже ребёнок есть? Небось, ещё и женат? Хотя ты что-то говорил. – Моя теперь уже бывшая жена, наверное, места себе от горя не находит, – произнёс Владислав, прекрасно понимая, что это пресловутое выражение и близко не описывало тех чувств, что сейчас испытывала его Дашенька. – Кстати, где здесь можно раздобыть бумагу и чернила? Мне нужно написать письмо. – Написать-то можно, да только дойдёт оно или нет – большой вопрос, – ушла в раздумья Линда. – Что за напасть? Только красивый мужчина попадается, так непременно женат! А я вот никого не родила. И замужем не побывала. Хотя был у меня один парнишка… – Не ужились? – спросил бывший аристократ, попутно соображая, как бы плавно перевести разговор на тему их возможного совместного побега. – Наоборот: ужились, вот только погиб он. Совсем молодой был! Так и не узнал, что я его любила. Со временем, конечно, смирилась с утратой, но всё равно что-то гложет. Ах, да! – вдруг воскликнула девушка и достала из кармана фуфайки тяжёлую цепь. – Это, кажется, твоё. Где вторая – не знаю, но одну успела спрятать. – Чёрт, я и забыл, – Оболенский бросил на драгоценность равнодушный взгляд. – Да оставь себе, зачем она мне теперь? – Нет, мне чужого не надо, – отказалась Линда и решительно вложила цепь в его ладонь. – Напрягает меня такая щедрость. Ощущение, будто ты пытаешься меня подкупить, – крякнув, она схватилась за лопату. – Спасибо, дальше я сама справлюсь. – Ты чернила-то дашь мне? Это вопрос жизни и смерти. – Что ещё за «дашь?» Сам пойди и возьми. В избе они, над второй кроватью, на полочке. Только не говори никому. Они почти закончились, а новые неизвестно когда появятся. Бумага там же. Но, предупреждаю, письмо будет идти очень долго. А может и вообще не дойти. – Спасибо! – выдохнул Владислав, чувствуя, как его радость переходит чуть ли не в истерику. – Если что, можешь тоже обращаться ко мне за помощью. – Только быстрее! – поторопила девушка. – Черкни пару слов и возвращайся. Будем землю для будущих посевов подготавливать. Вот малахольный! – подытожила она, увидев, что собеседник уже скрылся из виду. *** – Оленька… Оля. Ольга приподнялась на локте и со страхом всмотрелась в дверной проём. Последние дни она только и делала, что дремала, изредка просыпаясь, чтобы попить воды и поплакать. Возможно, дело было в тех каплях с тягучим запахом, что Архип добавлял в её чай, а возможно, организм сам решил, что будет безопаснее переждать это время во сне. – Как ты себя чувствуешь? – спросил юноша и вошёл в амбар, ставший временным пристанищем для его возлюбленной. После сел рядом с ней и убрал прядь рыжих волос от заплаканного лица. – Что за вопросы ? – пробурчала Ольга. – У меня жизнь разрушилась. Как я, по-твоему, могу себя чувствовать? – Разрушилась – значит, начнём новую. Я тебе принёс кое-что, – с этими словами Архип достал из-за пазухи сырную лепёшку. – Поешь хотя бы немного. – Как там Дарья? – девушка даже не взглянула на угощение. – Ищет меня? – Барыня совсем плоха: лежит в бреду, всё Владислава Константиновича зовёт. Ты зря боишься. Она о тебе уже и думать забыла. – Господи, бедная Даша! Но у неё муж жив, а вот Игорь… Нет, я не могу! – Возможно, из моих уст это прозвучит неправдоподобно, но я соболезную, – на миг парень почувствовал себя идиотом, который не мог связать двух слов. Но на его долю впервые выпал такой горький разговор. – Да ни к чему соболезнования, Игорь от них не воскреснет. Просто мне постоянно кажется, что я сама во всём виновата. – Нет, – тон Архипа стал более решительным. – Да, соблазн начать искать виноватых и изводить себя вопросами сейчас очень велик. Что было бы, если бы ты не приехала, если бы твои отношения с Градским развивались не так быстро, если бы Владислав Константинович к нему не пошёл… Но истина гораздо тяжелее. В случившемся никто не виноват – ни ты, ни Игорь, ни даже Владислав Константинович. Можно как угодно относиться к нашим господам, но их союз – ярчайший. Я никогда прежде не встречал столь красивой пары. Но они давно были обречены, постоянно ходили по острию ножа. Ты ведь не знаешь всего. Если начинать отношения с родительских проклятий и гибели других людей – откуда возьмётся счастье? – О чём ты говоришь? – Возможно, ты слышала, что Дарья Григорьевна ранее уже была замужем. Но тот брак был прихотью её отца, она сама уже тогда любила Владислава Константиновича. И я не знаю наверняка, но почти уверен, что им… пришлось устранить людей, вставших на их пути. – Господи! – воскликнула Ольга, почувствовав приступ неконтролируемой тошноты. – За столь тяжкие деяния всегда приходит расплата. Если бы господин не выместил гнев на твоём Игоре, появился бы ещё кто-нибудь из родственников первого супруга Дарьи Григорьевны, или жандарм, который бы слишком много знал. – Подожди, мне плохо, – она схватилась за горло и попыталась сфокусировать взгляд на чём-нибудь не расплывчатом. – Как же меня угораздило? Я ведь и подумать не могла! Да я бы с такими людьми никогда не связалась! Они казались очень приятными, располагающими к себе… – Возможно, я не должен был рассказывать тебе это, но мне очень хотелось, чтобы ты перестала себя винить. Но, несмотря ни на что, я надеюсь, что Владислав Константинович отбудет заслуженное наказание и вернётся обратно живым и здоровым. Он неплохой человек, да и своим крестьянам всегда оказывал щедрые милости. Просто оступился. И Градский тоже был обречён, потому что собрал вокруг себя целый гарем и не думал о последствиях. На месте Владислава Константиновича мог бы оказаться отец, брат или дед любой из его женщин. – Архип, хватит, – Ольга подавила тошноту и взглянула на рассказчика с нескрываемой мольбой. – У меня теперь одна дорога – в петлю. Я не знаю, куда идти, но и здесь остаться не смогу. Изведёт меня Дарья, не простит. У неё своя правда. Она за мужа любому глотку перегрызёт. – Не нужно тебе здесь оставаться. Тем более – лезть в петлю, – юноша подвинулся к ней вплотную и сжал в объятиях. – Из всех перечисленных мною людей, ты одна – не обречена. Ты никому не сделала плохого, на тебе не висят грехи из прошлой жизни, ты добрая и очень светлая. Давай убежим? – Что? – девушка дёрнулась всем телом. – С тобой? А куда? У нас даже нет денег, чтобы добраться до ближайшей деревни! – Значит, пойдём пешком, – ничуть не поколебался Архип. – Там ты продолжишь своё дело, будешь гадать на травах, собирать коренья, лечить людей от сглаза и порчи. – А ты? – Оля задала данный вопрос с нескрываемым волнением. Самое жуткое – если он поможет ей убежать, но станет жить отдельно. Она вдруг поняла, что не видела без него жизни. Особенно теперь, когда у них не осталось никого, кроме друг друга. – Я пойду в пастухи, научусь зарабатывать. Золотые горы, конечно, пообещать не могу, но… Но я тебя люблю, и сделаю всё возможное, чтобы ты ни в чём не нуждалась. – Но ты ведь не знаешь всего. Я жду ребёнка. – Я знаю, – кивнул Архип, который краем уха слышал разговор Ольги с Владиславом. – Некоторые мужчины воспитывают уже взрослых детей от предыдущих браков своих жён. А у нас-то… Ну какая, в самом деле, разница? Этот малыш ведь не родится с рубашкой на поясе и трубкой в зубах. Мы любим детей, так неужели не поднимем его? А потом можно будет и об общих подумать. – С трубкой в зубах он, конечно, не родится. Но он может оказаться таким же… – Оля запнулась, вспомнив правило «о покойниках – либо хорошо, либо ничего», – в общем, может иметь характер Игоря. – Я думаю, всё зависит от воспитания. В душе у Ольги бушевал ураган эмоций. Она чувствовала себя последней тварью, которая хотела бросить свою единственную подругу в ужасном состоянии. Конечно, она сама сейчас переживала тяжёлую трагедию, но, откровенно говоря, их непонятные отношения с Градским и рядом не стояли с той невероятной историей, что создали Дарья и Владислав. Оля воспринимала случившееся с Игорем как кончину своего старого знакомого, с которым их многое связывало, но не как безвременный уход любимого человека. Большую роль здесь сыграл их последний разговор. Куда страшнее было представлять, что испытывали сейчас несостоявшаяся невеста Градского, его сестра или мать. Конечно, она будет помнить Игоря и поставит в церкви свечку за упокой его души. А на годовщину его смерти обязательно наварит кутьи и опустошит стакан водки. Когда всё немного забудется или, как говорила её бабушка, «утрясётся», она обязательно появится на могиле своего первого мужчины с букетом живых цветов. Но это всё – потом. А сейчас… Перед уходом нужно написать письмо Дарье. А что касалось Архипа – хорошо, что он убежит вместе с ней. Конечно, так быстро бросаться в новые отношения – опрометчиво, но и оставаться в одиночестве – страшно и небезопасно. Этот парень очень надёжный и искренне её любит. Вместе они придумают, как жить дальше. Чем чёрт не шутит, возможно, у них получится создать счастливую семью. Тем более, зная о приступах агрессии Дарьи, оставлять юношу в усадьбе было просто опасно. Вдруг дворянка и его решит со свету сжить? Нет, этого Ольга допустить не могла. – У меня есть немного денег, – вывел девушку из задумчивости голос Архипа. – Барин когда-то давал в обмен на молчание. На первое время нам хватит. – Возьми с собой тёплые вещи, – стала соображать девушка. – А ещё я хочу забрать Анфису. Но в усадьбу я заходить не осмелюсь. – Я зайду. Она наверняка сидит в твоей комнате. За пазуху её спрячу, и делу конец. Заодно все твои баночки и тетради заберу. – Нет, это лишнее. Пойдём налегке, с Анфисой и свёртком одежды. В тех баночках нет ничего ценного, одни травы и коренья. И вот ещё что, принеси мне, пожалуйста, чернила и бумагу. Я хочу написать письмо Дарье; не могу уйти, не попрощавшись. *** Дашенька «Милая моя любимая прости если сможешь я так (зачёркнуто) я без тебя задохнусь пожалуйста (попытка написать что-то закончилась яростными штрихами) мне никто кроме тебя не нужен ты это всё (пятно крови перекрывает сразу несколько слов) я не хотел клянусь ( неразборчивые каракули) пусть они все вот так…» Владислав раскачивался на стуле, запустив безвольные пальцы в давно нечёсаные волосы и уставившись на исписанный загогулинами и бессмысленными фразами лист бумаги. Он не помнил, откуда взялись кровавые пятна на этом странном, но искреннем послании. Возможно, он чем-то порезал указательный палец, когда искал чернила. Под ногами у парня валялось множество скомканных, целых и изорванных в клочья листов. На каждом из них было по две-три фразы. Чаще всего встречались слова: «Люблю», «прости» и «не забывай». Он до последнего боролся с горячкой, но стоило ему написать имя своей возлюбленной, как отчаяние взяло верх над здравым смыслом. Его не просто било мелкой дрожью, а колотило так, что зуб на зуб не попадал. В голове всё пульсировало. – Ты сдурел, что ли?! – вдруг раздался пронзительный, отдавшийся болью в затылок визг. – Почти всю бумагу истратил! Оболенский не заметил, как в избушку зашла его новая знакомая. Уткнув руки в бока, девушка смотрела на него взглядом, который явно не предвещал ничего хорошего. – Да ты не маньяк, ты вредитель! Подумать только, что натворил! – Отпустите меня… – прошептал Владислав и уронил голову на стол. – Что? – непонимающе переспросила Линда. – О чём ты, полоумный? – Я не могу… Мне там нужно быть. Она замёрзнет, – пробормотал бывший дворянин. Он дышал так тяжело и отрывисто, что, казалось, в любую секунду мог испустить последний вздох. – Бедный мой человек! Неожиданно девушка поняла, что её больше не тянет острить. Она вспомнила, как после смерти Павлика так же сидела на полу захламлённой комнаты, кричала, разбивала бутылки и пугала соседей, которые впоследствии поставили ей диагноз «белая горячка». – Вставай! – насилу сообразив, что нужно делать, Линда схватила Владислава за руки. – Ну помоги мне! Я одна тебя не дотащу. Оболенский попытался подняться, но ноги его не держали. Перед глазами замелькали образы, принимающие причудливые формы, и он понял, что надежда на удачный исход событий окончательно потеряна. Молодой человек знал – зрительные галлюцинации – это, как когда-то выразился его отец, «край». Дороги назад не будет. Через пару – тройку дней он начнёт разговаривать с невидимыми чудовищами, ещё через сутки – стряхивать с себя несуществующих насекомых и засовывать пальцы в рот, а потом – ему прямая дорога в богоугодное заведение с уколами и смирительной рубашкой. – Потерпи немного, – попросила Линда, уложив несчастного на ворох одежды. – Этого ведь и в законе нет. Подстроили всё, главное. Ну ничего, я до вас, скотов, доберусь. Наглые такие. Недолго вам осталось… – «Недолго осталось!» – передразнила Артистка, вытряхнув содержимое бывшей аптечки. – Хоть бы ты сам не помер раньше времени! Боже мой, неужели у нас никаких успокоительных нет? Тётя Глаша! – отчаявшись, позвала она. – Я не могу её оставить! – не унимался больной. – Не могу. Она у меня такая. Такая… Да разве вы поймёте?! – Глафира Сергеевна! – вновь заголосила девушка, ощупав грудную клетку больного. Владислав плохо помнил, что происходило дальше. В избушку набились разномастные люди, кто-то укутывал его в одеяло и прикладывал к его лбу полотенце, чьи-то руки с выступающими венами сжимали его запястья, а затем – обматывали вдоль тела бечёвку… Снова пахло чем-то кислым и противным, но теперь к этой вони добавились ещё запахи спирта и травяного отвара. *** «Здравствуй, Дарья, моя первая, но, к сожалению, уже бывшая подруга. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в имении. Возможно, моё послание покажется тебе насмешкой, но уйти не попрощавшись я не могла. Не скрою, мне очень страшно оставлять тебя в такой переломный момент. Но, боюсь, у меня не осталось выбора. Со временем ты меня поймёшь и перестанешь обвинять. Я никогда не была врагом ни тебе, ни Владиславу. В случившемся никто не виноват. Знаю, что твой муж просил принести мне свои соболезнования. Пока моя боль утраты слишком сильна, но когда-нибудь я найду в себе силы простить его. Но даже сейчас мне хочется, чтобы у вас всё было хорошо. Я не буду давать тебе глупых советов. Я просто пожелаю тебе удачи и скажу, что, возможно, когда весь этот ужас забудется, мы встретимся и снова будет общаться как старые приятельницы. И да, я очень надеюсь, что ты не будешь посылать за мной погоню. Какой тебе толк с моих страданий?»

Ольга.

– Ты скоро? – поторопил свою избранницу стоящий в проходе Архип. Свободной рукой он удерживал беспокойно озирающуюся по сторонам Анфису. – Я уже всё, – всхлипнула Оля, перечитав письмо. Несколько слезинок упали на свежие чернила и оставили кляксы. – Можем идти. Она ещё раз осмотрела выбранные ими на первое время вещи: тёплая одежда, свечи, банка с питьевой водой и буханка хлеба. Нехитрый набор, но на первое время должно хватить. – Не плачь, – попросил юноша. – Всё будет хорошо. Начнём новую жизнь, лучше прежней. Девушка отворила дверь и вышла на улицу, потянув за собой друга. – И как я раньше этого не замечала? Я столько лет потратила на человека, которому до меня не было никакого дела! А тот, кто мне был нужен, всё время находился совсем рядом! – Ага! – вдруг раздался голос за спинами беглецов. – И куда это вы направляетесь? Ольга словно приросла к земле. Архип обернулся и увидел Тимофея, который стоял, оперевшись на черенок вил, и смотрел на пару удивлённо и насмешливо. – Бежать собрались? – догадался мужик. – Да, – глухо отозвался парнишка. – С ней всё понятно, – Тимофей махнул рукой в сторону Ольги, – но ты-то куда, непутёвый? Жить надоело? Да если барыня прознает, что у неё крепостные разбегаются, тут такое начнётся! – Может, ты хочешь денег? – спросил Архип и достал из кармана две смятые купюры. – Так держи. Но, прошу, не выдавай нас! – Да не нужны мне твои бумажки. Спрячь их получше, в дальнейшем самому понадобятся. – Не докладывай госпоже, – вновь попросил парень, сжав ладонь возлюбленной. – А ведь Владислав Константинович хорошо к тебе относился; почти как к собственному сыну. А ты вот чем ему ответил! – У нас нет выбора. Про господина Оболенского я не могу сказать ни одного плохого слова. Я его всегда уважал. Мы с Ольгой убегаем не от него, а от Дарьи Григорьевны. – Передайте госпоже вот это, – попросила Ольга и, подойдя к Тимофею, протянула ему исписанный лист бумаги. – Что это? – Письмо. Пожалуйста, отдайте его лично в руке Дарье, когда она успокоится. – Всё, идите отсюда, – Тимофей огляделся по сторонам, убрал цедулку в карман и указал рукой в сторону забора. – Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь заметил, что я с вами разговариваю! – Спасибо, – пролепетала Оля, на ватных ногах двинувшись вперёд. – Спасибо тебе, – вторил ей Архип и в последний раз взглянул на товарища. *** Во втором часу ночи Дарья спустилась в столовую, дабы выпить чего-нибудь горячего. Она не хотела звать крепостных, ибо звон колокольчика разбудил бы Белочку, которая сегодня спала рядом с ней. Когда девушка собиралась открыть один из шкафчиков, она вдруг услышала стук в окно. В этот момент ей очень захотелось заплакать. Но этого было делать нельзя; если крестьяне услышат плач, они непременно за доктором, и ей вновь придётся терпеть запах медикаментов и остроту игл. Подойдя поближе, молодая барыня одёрнула шторы. Сквозь пыльное стекло на неё смотрели самые родные и любимые на свете глаза. Она сразу узнала мужа; никто, кроме него, не мог с такой изящной небрежностью носить длинный плащ, никто не имел таких белоснежных волос и пронзительного взгляда. – Влад? – одними губами спросила Дарья. Избранник не ответил. Его силуэт слегка покачивался в свете полной луны. – Ты… Ты что вытворяешь? – от внутренних углов её глаз лучами разошлись лёгкие морщинки; словно от сильной радости, в которую она не до конца поверила. – Я сейчас. Недолго думая, девушка схватила стул и бросила его в окно. Стекло тотчас задребезжало и разлетелось на тысячи осколков. – Влад? Любимый, где ты? В эту минуту в столовую влетел Тимофей и, увидев разбитое окно, в страхе схватился за голову: – Барыня, Вы в порядке?! Что тут произошло?! – Там… – не в силах сформулировать предложение, Дарья беспомощно указала на окно. – Я видела. Он вернулся! – Госпожа, посмотрите на меня. – Нет-нет, не трогай меня! Мне нужно идти. – Вам на волосы стекло попало. Нужно убрать. – Я видела его. Он там… Он дышал. – Барыня, там никого нет, – крестьянин старался говорить как можно спокойнее и дружелюбнее. – Вам привиделось, такое бывает. – Я окно из-за него разбила. Это правда… – Хотите, я умою Вам лицо холодной водой? – Подстроили всё, – девушка вымученно улыбнулась. – Против меня ополчились, предатели. Ссылка… Да какая, к чёрту, ссылка? Если эти твари не хотели, чтобы он со мной оставался, могли бы нас просто развести! – Чего ты там стоишь, дурёха?! – рявкнул Тимофей, заметив зашедшую в столовую крестьянку. – Скажи кому-нибудь, чтобы доктора привели! – У меня все его вещи остались. Я и не передала ничего. Зачем же так делать… Влад! Я знаю, что ты здесь! Не уходи! – Дарья упала на пол. Слёз не было, лишь каждую мышцу лица свело судорогой, и в животе отозвалась уже знакомая боль. Тимофей почувствовал, что даже у него, крепостного, который лично истязал провинившихся, перенёс достаточно лишений и видел жизнь в самых отвратительных её проявлениях, от этих криков сжималось сердце. В уголках его глаз стали собираться слёзы. Он осторожно смахнул с волос госпожи несколько крупинок стекла. Дарья в ответ приподняла голову и улыбнулась, отчего мужик окончательно стушевался. – Красивый, – костлявые пальцы нервно заскользили по выразительным скулам. – Да что там говорить, ты всегда был хорош собой, – теперь руки остановились на волевом подбородке, и её глаза встретились с родным взглядом любимого человека. – Барыня, держитесь, – бормотал Тимофей, мысленно считая минуты до приезда доктора. – Господи, совсем с ума сходит, бедная! – А я знала, что ты не мог меня бросить, – улыбка всё ещё блуждала на губах девушки, а подушечки пальцев ощупывали обратную сторону шеи мужчины. – Послушайте меня! – не желая больше участвовать в этом безумии, крестьянин убрал чужую руку от своего лица. – Придите в себя! – Ты не посмеешь! – прошипела Дарья, едва пелена пред её глазами рассеялась. – Не посмеешь! Дальнейшие события бедняжка запомнила смутно. Кажется, выбежавшая из спальни Белочка цеплялась за подол её платья, девки гремели осколками стекла, приехавший доктор задавал ей вопросы из разряда: «Какой сейчас год?» и «сколько у меня пальцев на руке?» В воздухе витал запах лекарств, от которого её сильно тошнило, перед глазами мелькали собственные шрамы на запястьях, до слуха доносились вздохи и фразы: «как же вы допустили?» и «куда колоть?», и поднималась вверх рука, сжимающая в пальцах стерильную иглу. Но всё стихло так же неожиданно, как и началось. *** – Ну-с, как у нас дела? Доктор был похож на доброго волшебника: высокий, седобородый, в длинном халате и в чистом колпаке. Дарья лежала, как паралитик, смотря на белый потолок. У кого это – у нас? – Дела? Нормально, – голос такой, словно её держали за горло. – Развязать её можно? – вдруг раздался рядом приятный баритон. Дарья с трудом повернула голову. Если бы это случилось несколькими часами ранее, она бы снова потеряла сознание, едва заметив знакомые острые скулы и уставшие глаза табачного цвета. Но сейчас её сознание не взрывалось, мысли не переплетались, и бедняжка поняла, что перед ней – не Владислав, а всего лишь его отец. – Буянить больше не будем? – вкрадчиво спросил доктор, и больная заметила, что её руки привязаны к спинке кровати. Интересно, почему он обращался к ней во множественном числе? – Не будем. На самом деле, она не помнила, как буянила. – Развязывайте, но на свой страх и риск, – обратился доктор к мужчине; да так доброжелательно, словно готовился достать подарок из-за спины. – Дарья Григорьевна, – Константин не без опасения заглянул в лицо невестки. – Узнаёте меня? Дарья кивнула. Она бы никогда не подумала, что в следующий раз они встретятся при столь своеобразных обстоятельствах. – Я Вас сейчас развяжу, – продолжил родственник. – Только ведите себя спокойно. – Её бы в больницу отправить, – высказал идею служитель панацеи. Побелевшие девичьи пальцы вцепились в руку Константина Борисовича. Невестка бросила на него умоляющий взгляд. Что угодно, но не это! Богоугодные заведения с обшарпанными стенами, железными кроватями, смирительными рубашками и решётками на окнах вселяли в неё нечеловеческий ужас; описать его не предоставлялось возможным. Она знала, что и двух дней там не выдержит. – Всё будет хорошо, – успокаивающе промолвил свёкор. – Знаете, доктор, Дарья Григорьевна очень плохо переносит больницы. Ей там точно станет хуже, к тому же, там рядом с ней не будет ни одного близкого человека. Лучше просто напишите рекомендации по её выздоровлению… – Не надо! – простонала барышня, тело которой снова покрылось мурашками величиной с кулак. – Не нервничайте. Вам уже значительно лучше, и жар спал. Я договорюсь с доктором, и Вы будете лечиться дома. Когда Дарью развязали, она на радостях вскочила на ноги. Но в её голове тут же снова что-то щёлкнуло, и вокруг образовалась темнота. *** Владислав беззвучно плакал, не в силах слезть с грубо сколоченного стула. Горячие слёзы текли безостановочно и даже не приносили ему дискомфорта, вроде приступов удушья, рези в глазах или насморка. Лицо молодого человека было предельно спокойно. Дородная Глафира Сергеевна в это время подносила к его губам кружку с парным молоком, приговаривая: «Что за напасть такая!» и «бедный парень!» – Тётя Глаша, да хватит ему это молоко совать! – взвинтилась Линда. Она сидела на тумбочке, склонив голову набок и болтая ногами. – Что ты понимаешь? Молоко от всего помогает! – Да не видите, что ли, он даже головы поднять не может! – с этими словами девушка решительно вскочила с места и отпихнула от друга сиделку, тело которой колыхнулось, как тесто в кастрюле. – Чего толкаешься-то, бешеная? Никакого уважения! – Что же он такое писал? – неизвестно к кому обратился юный длинноволосый парень, напоминающий Иисуса Христа, и поднял с пола несколько скомканных листов. – Угомонись, плешивый, – урезонила его Артистка. – Нечего чужие письма читать! – Какой же он плешивый? – хохотнул вошедший в избу Ефим. – Тоже мне, придумала кличку! – Да ну вас всех к чёртовой бабушке! Оставьте его в покое! – А чего ты так за него впрягаешься, позволь узнать? – не мог не спросить мужик. – Надеешься, что этот буржуй заберёт тебя в свои хоромы? Так у него наверняка ничего не осталось. – Закрой рот! Влад, ты хочешь есть? – А у нас настойка с прошлого раза осталась? – спросил длинноволосый парень, обращаясь уже сразу ко всем присутствующим. – Может, плеснуть ему немного? – Нельзя. Ещё хуже будет. Вот, я ему пару пирожков оставила. Линда достала из кармана фуфайки два зажаренных, пахнущим картофелем пирожка, и вложила угощение в поникшую ладонь Владислава. Тот поднял на неё недоумевающий взгляд, а затем откусил кусочек. – Вот, правильно. Тебе давно поесть нужно. А то неизвестно, в чём душа держится. Я бы тебе и письмо помогла написать, но неграмотна. – Я могу помочь, – неожиданно смягчился Ефим. – Он, наверное, хочет побыть один, – вставила свои пять копеек тётя Глаша. – Мало ли, чего он хочет! Нельзя его сейчас в одиночестве оставлять. – Устроили тут! Не изба, а богоугодное заведение, – пробурчал кто-то в дверном проёме. Оболенский кусал пирожок, не ощущая вкуса. Странно, но теперь он не чувствовал не только горя, но и стыда перед людьми, увидевшими его в столь неприглядном состоянии. Может, дело было в уколе, а может – в крайней степени отчаяния. Проклятый припадок отступил через четыре дня. Едва молодой человек обрёл способность осознавать происходящее, как на ум ему пришло единственное слово: «Письмо!» Он ведь так и не написал Дарье. Значит, она до сих пор не имела понятия, что с ним происходило, и жив ли он вообще. Нужно черкнуть хотя бы пару строк! Едва Владислав уселся за стол, как в дом вошёл уже знакомый ему длинноволосый парень. – Здравствуй, – поздоровался ссыльный, посмотрев на Оболенского с таким удивлением, словно увидел перед собой чудом спасшегося царевича Дмитрия. – И тебе доброго дня. – Тебя, кажется, Владом зовут? – Владислав Константинович, – отрезал бывший дворянин. Но, заметив, как покраснел его новый знакомый, смягчился: – Ладно, можешь называть Владом. – А я Иван, – представился юноша. – Можно просто Ваня. – Что ж, Ваня, быть может, найдёшь мне чернильное перо? – Конечно! – кивнул парень и стал обыскивать одну из верхних полочек. – Знаешь, такие, как ты, нечасто со мной разговаривают. – Такие, как я, – это какие? – Ну, такие… Интеллигентные. Кстати, а вот и перо. Ты письмо собираешься писать? – Какой ты догадливый, – съязвил Оболенский. – Я вчера не очень хорошо себя повёл. Посмеялся над тобой. Прости. – Да ладно, я всё равно мало что понимал. – Я немного послушал, что ты говорил в бреду. Видимо, ты очень образованный человек, – продолжил беседу Иван. Хоть и понимал, что слова «бред» и «образование» странно звучали в одном предложении. – Я думаю… Ох, ничего себе! Его взгляд скользнул вниз, а затем сместился вбок, едва он увидел, с каким усердием Владислав старался уместиться на стуле, подтянув к себе колени. – Что? – спросил бывший аристократ, приняв своё излюбленное «кошачье» положение. – Я никогда не видел, чтобы кто-то так сидел. Тебе удобно? – Более чем. Не отвлекай меня. Подвинув к себе баночку с чернилами и самый чистый из листов бумаги, молодой человек принялся писать, изредка прерываясь, чтобы тяжело вздохнуть. «Здравствуй, Дашенька. Я жив и почти здоров. Если это письмо дошло до тебя – значит, меня можно считать самым счастливым человеком на свете. Не надеюсь, что ты ответишь, но хотя бы прочти. Мне страшно представить, что сейчас с тобой происходит. Надеюсь, отец уже приехал и не спускает с тебя глаз. Моя любимая, единственная, родная, я тебя очень прошу, не упрямься и уезжай с ним. Клянусь, он тебя не обидит. Так будет легче и спокойнее всем: и мне, и ему, и Белочке, и, главное, тебе. Не могу писать много – чернила на исходе. Просто знай, что я обязательно вернусь, как и обещал. И я всегда с тобой. Даже если сейчас меня нет рядом».

Твой глупый, но преданный и любящий супруг.

– Ты плачешь? – спросил Ваня, заглянув через его плечо. – Нет, – честно ответил Владислав, в глазах которого не было слёз. – Я своё уже отплакал. Это так… Воспоминания нахлынули. Отправлять подобную бредятину – просто кощунство! – заключил он, пробежавшись глазами по строкам. – Но лучше я сейчас всё равно не напишу. – Знаешь, я никогда не был сентиментальным, – задумчиво произнёс парень, – но смотрю на тебя и душа болит. – Да брось. Я сам во всём виноват. Лучше помоги мне отправить эту филькину грамоту. *** – Константин Борисович! Подойдите, пожалуйста! Константин откинул плед и поёжился от весенней прохлады. Настенные часы показывали четвёртый час утра. Он ощущал себя будто в сумасшедшем доме. Стоило ему заснуть на полчаса, как начинались крики: «пожалуйста, принесите попить!», «мне нужны лекарства!», «мне плохо!» Но жаловаться было некому; в конце концов, он сам на это подписался. Да и хорошо, что Дарья хоть что-то у него просила, а не просто лежала и смотрела в потолок. – Что такое? – поинтересовался мужчина, зайдя в комнату невестки. – Вам снова плохо? – Меня тошнит, – ответила Дарья, высунув из-под груды одеял кончик носа. Она точно не знала, зачем тревожила Константина Борисовича, и чувствовала жгучий стыд после каждой своей просьбы. Но во-первых, этого человека подослал Владислав, значит, доверия у неё к нему было больше, чем к крепостным. А во-вторых, с ним она быстро входила в роль дочери, этакой капризной маленькой девочки. В детстве к ней никто не прибегал по первому зову, не приносил чай с мёдом и не сбивал жар. Ей всегда приходилось болеть в гордом одиночестве, отвернувшись к стене, до тех пор, пока вошедшая тётка не задавала свой неизменный вопрос: «Ну что, страдалица, не померла ещё?» – Под кроватью чистый тазик, – сказал Константин. – Что-то Вас весь день тошнит. Не задумывались, может, это пищевое отравление? – Да какое отравление? Я ничего не ела. – А чему Вы в таком случае удивляетесь? Вы же намеренно себя изводите! Ещё не хватало в двадцать лет мучиться от проблем с желудком! Я прикажу подать Вам кашу на молоке. – Я не буду кашу! – запротестовала барышня. От одной мысли об этой сладкой, пахнущей молоком и злаками массе ей становилось дурно. – Да что же поделать с этой женщиной! – пробормотал Константин себе под нос. И как он будет с ней жить несколько месяцев? Да ещё в огромном и чужом для неё Петербурге! Какая-то она… не такая. – Давайте выпьем чаю с пирожными, – предложил мужчина. – Всё равно в ближайший час никто из нас не уснёт. – Я не очень люблю пирожные. За внешним спокойствием Дарьи скрывался целый ураган чувств, который каждую секунду норовил вырваться наружу в виде очередной истерики. Но ей нужно было хотя бы в течении часа себя контролировать. Она уже вся пропахла медикаментами и травяными сборами! Да и запястья до сих пор болели от уколов и верёвок. А когда болтаешь всякую ерунду и споришь по поводу перекуса, волнение отходило на задний план. – Хорошо. А что Вы любите? Константин Борисович сел на край кровати. Наверное, раз уж выпало на их долю столь огромное общее горе, и им придётся пожить вместе, будет неплохо узнать друг друга получше. Перспектива общаться с невесткой и матерью его внучки, как с чужим человеком, совсем не устраивала столичного господина. – Я люблю шоколадные конфеты. Такие маленькие, с орехами. – Маленькие? В золотистой обёртке? Их ещё на городских ярмарках продают по заоблачной цене? Вот эти? Гость запустил руку в карман рубашки, и на его ладони что-то сверкнуло. В любой другой момент на лице у Дарьи созрела бы улыбка, но сейчас она лишь хмыкнула: – Ну надо же. Какое совпадение! С правой стороны кровати вдруг послышалась возня; будто котёнок пытался выбраться из-под кипы одеял. Это была Белочка. Она осмотрелась вокруг, зевнула, обнажив ряд молочных зубов, и потёрла бархатные глазёнки. – Я к папе хочу, – пробормотала девочка. Малышка не могла понять, почему она уже который день засыпала без рассказанных ей на ночь историй о волшебных существах. – Бедный ребёнок, – прошептал Константин Борисович и уже громче спросил: – Белочка, хочешь конфетку? Правда, она немного расплющилась. – Константин Борисович, не нужно ей так рано сладкое давать, – запротестовала Дарья, но дочь уже положила сладость под язык. – Вот, примерно так проходит каждый мой вечер. Пробовала читать ей перед сном – бесполезно. «Это не те сказки», «папа рассказывал интереснее!» Знаете, Владислав умеет выстраивать особые отношения с людьми. Неважно, кто он для тебя – муж, друг, отец, он просто такой родной… И с этим ничего не поделаешь. – Дарья Григорьевна, не начинайте, – забеспокоился мужчина. – Иначе сорвётесь. Вам опять нехорошо? – Тошнит, – в сотый раз за день повторила девушка. – Вам пора принимать таблетки. Не беспокойтесь, они безвредные, на травах. Дарья знала, что свёкор прав, и в составе этих медикаментов не было ничего опасного. Но от них её сильно клонило в сон, а ещё появлялись слабость в коленях и шум в ушах. Девушка взяла медикаменты и сделала вид, что проглотила их, а потом попросила Константина Борисовича «выйти на пару минут». Да, обманывать людей, желающих тебе добра, – очень некрасиво. Но она не могла дальше превращаться в овощ! Едва за мужчиной захлопнулись двери, молодая барыня стала думать, куда спрятать таблетки. Не в нижнее бельё же их, в конце концов, выплёвывать! Управление сознанием было сломано, а тело словно превратилось в побочный продукт. Не придумав ничего лучше, Дарья выплюнула злосчастные лекарства под подушку и сглотнула отвратительную горечь, оставшуюся во рту. Белла заинтересованно захлопала глазами. – Не выдавай маму, – попросила барышня. Девочка кивнула и отвернулась к стене. Константин вошёл в спальню через двадцать минут. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он не мог дальше откладывать этот разговор. – Смотрю, Вам стало легче. – Вы даже не представляете, насколько, – улыбнулась невестка. – Думаю, нам потихоньку нужно начинать собирать Ваши вещи, – мужчина решил не рубить с плеча и пойти другим путём. – Какие ещё вещи? – простонала подопечная, почувствовав, как шум в голове начинает идти на спад. – Мне нельзя в больницу! – О больнице и речи быть не может. Вы поедете со мной. – С Вами? То есть? Днём ранее в голове у Дарьи мелькали мысли о том, что свёкор хотел забрать себе Белочку. Но стоило ей приготовиться к худшему и начать арию под названием: «Не забирайте Беллу, она всё, что у меня от Влада осталось!», как Константин развеял её опасения. Он не ставил перед собой цели разлучить мать и дочь. – Я разговаривал с Владом; там, в изоляторе, за день до приговора. Он попросил меня позаботиться о его жене и дочери. И я не смог ему отказать. – Так заботьтесь, я не против. Вот, я здесь, пожалуйста! Но зачем куда-то ехать? – Дарья Григорьевна, успокойтесь, – тяжёлая ладонь легла на тонкое плечо. – Вы знаете, что я очень занятой человек и не могу надолго остаться в Москве. Я бы мог поручить заботу о Вас кому-нибудь из своих приближённых, но, увы, я пока никому не доверяю до такой степени. – Я никуда не поеду! – открестилась Дарья.– Мне и в этом-то доме не по себе, а в Вашей усадьбе будет вовсе невыносимо! – Я ради Вас оставил свои апартаменты в Европе, – невозмутимо продолжил родственник. – Потому что понимал, что такую длинную дорогу Вы перенесёте очень плохо. Всё, о чём он говорил, казалось Дарье бредом. Как они будут уживаться в чужом для неё городе? Чем она там будет заниматься? И вообще, в качестве кого она туда поедет? Что за странные отношения? Единственный мужчина, которому она доверяла, сейчас был очень далеко. А от всех остальных представителей сильного пола исходила опасность. – Это прозвучит жестоко и неправильно, – Константин выдержал небольшую паузу, – но я не спрашиваю Вашего дозволения. Я заберу Вас, даже невзирая на сопротивление, потому что уже дал обещание Владу. Я не имею права его подвести. – Прекрасно! Я смотрю, здесь всем известно, что для меня лучше! Кроме меня самой! – Я не прошу Вас жить со мной вплоть до возвращения Владислава. Поживёте хотя бы пару месяцев, этого будет достаточно, чтобы окрепнуть и прийти в себя. Я так же не набиваюсь Вам в близкие родственники, тем более, в отцы. Можете относиться ко мне как к хорошему знакомому. Понимаете, я не хочу забирать Вас со скандалом. В наших общих интересах сделать это полюбовно. – Да не получится полюбовно, потому что я против! Константин Борисович заметил страх в глазах подопечной, и в его душе закипели немыслимая злоба и обида на современное общество и с его дурацкими устоями. До какой же степени все запугали женщин! В каждом малознакомом мужчине бедняжки видели тирана или коварного обольстителя! Что за бред? Что не так со слабым или сильным полом? – Знаете, – Дарья хотела продолжить обсуждение животрепещущего вопроса, но неожиданно для себя ушла в размышления, – я очень люблю Влада. Я бы даже умерла за него! И если он попросил… – она всхлипнула, уткнувшись в ладони, – я просто боюсь, что не переживу столь огромную трагедию. Его нет всего несколько дней, а я уже готова лезть на потолок. – Тише, – Константин помедлил пару секунд, а затем погладил невестку по волосам. Всё-таки общее горе сближало. – Держите себя в руках. – Не вострубили ангелы в трубы, не вышли реки из берегов, не прилетела какая-то дрянь из космоса, не раскололась земля. Но моё долгожданное умиротворение и короткое счастье рухнуло, сломалось. И я тоже сломалась! Ещё пару минут собеседники молчали, но оба понимали, что вопрос об отъезде Дарьи из важных переходил в бессмысленно-риторические. – Вы знаете, сколько в Сибири опасностей? Я не смогу жить, думая, что его в любой момент могут избить или извести работой. А если через пять лет я вовсе не буду ему нужна? – Во-первых, прекратите думать о столь ужасном исходе событий. Влад – не чернорабочий и не дурачок, из которого можно сделать мальчика на побегушках. Если потребуется, он там всех под себя подстроит, а сам уйдёт пить морс и размышлять о жизни. На этот счёт я спокоен. Я всегда был далёк от псевдонаучных убеждений, но даже я знаю, что настоящие чувства помогают превзойти самого себя. Думаете, мне в поездках ни разу не угрожала опасность? Да куда там! Но я знал, что дома меня ждали жена и маленький ребёнок. И что я им не просто нужен, а необходим. А значит, я не имел права не вернуться! Влад – человек, который привык держать своё слово. Если он обещал – значит, расшибётся, но сделает. А во-вторых… Нет, я не могу! Вы всерьёз допускаете мысль, что не будете ему нужны? Знаете, на своём веку я видел много влюблённых пар. Но такой, как ваша, – никогда! Когда Влад говорит о Вас, он меняется в лице, уносится в другую реальность… Он будет либо с Вами, либо ни с кем! Константин Борисович вдруг взглянул на невестку совсем другими глазами. И ему стало мучительно стыдно за каждый свой укоризненный взгляд в её сторону. Когда-то он считал, что его талантливый и харизматичный сын мог бы найти себе более интересную партию. Ведь Дарья – не самая лучшая мать, дурковата в быту и ничего не смыслит в живописи. Но сейчас… Нет, Владу очень повезло. Если тебя хотя бы пару дней любили вот так – жизнь уже прожита не зря. – Поначалу я ошибался в Вас. Простите, если из-за меня Вы чувствовали себя неловко. Знаете, все эти светские дамочки… – мужчина на ходу формулировал мысль и казался себе очень глупым и неорганизованным, – губы они накрасили, в корсеты затянулись, причёски в три яруса сделали, веерами и духами обложились, а не помогло! Всё равно не смогли расслабиться и почувствовать себя свободными от желания кому-то что-то доказывать людьми. Все они какие-то тяжёлые, фальшивые… – Вы пытаетесь возвысить меня за счёт унижения других девушек? – хмыкнула немногословная собеседница. – Обычно так ведут себя дамы, придавленные грузом недолюбленности. Их нужно не осуждать, а пожалеть. Если бы я в шестнадцать лет не встретила Влада, направившего мою жизнь в нужное русло, я сейчас была бы такой же. – Вы очень мудры. Но дело даже не в этом. Они ничем не могут быть интересны своему окружению, кроме новых причёсок и платьев. В глубине души они сами это понимают. А Вы… Возможно, это прозвучит глупо, но я воспринимаю Вас, как символ любви, чистоты и преданности. Внутри у Дарьи боролись гордость, страх, здравый смысл и нежелание перечить возлюбленному; в конце концов, он всегда знал, что для неё лучше. – Влад бы никогда не доверил заботу о Вас человеку, в котором сомневался, – словно прочитав её мысли, продолжил Константин. – Да, я далеко не идеал: я нудный, чопорный, излишне серьёзный. Но у меня есть одно замечательное качество, перекрывающее многие недостатки: на меня можно положиться. – Давайте отложим этот разговор на потом? Вы ведь не завтра уезжаете, – девушка окончательно растеряла внутренние силы от перенапряжения и дискомфорта. – Хорошо. Но прежде, чем мы снова поднимем данный вопрос, я хотел бы развеять Ваши опасения. Во-первых, Влад, наверное, рассказывал Вам, какие порядки царят на моей территории? Подъём и приём пищи строго по расписанию, обязательная зарядка, никакого дневного сна, идеальный порядок. Можете не волноваться, к Вам это не будет иметь никакого отношения. Мне всё равно, во сколько Вы станете ложиться и вставать. Единственное, что я хотел бы контролировать, – Ваш режим питания. Но и это для Вашего же блага. Вам дай волю – целыми днями будете морить себя голодом. Оставшимся временем распоряжайтесь как угодно, я слова поперёк не скажу. Я Вам всё-таки не муж, не брат и не отец. То же самое касается Белочки. Конечно, я буду против бесконтрольного поедания сладостей и бега по коридору среди ночи, но в остальном, Вы – её мать, и только Вам решать, как её растить. Я всегда был далёк от детей и всего, что с ними связано. Только Влада и воспитал; да и то, как оказалось, без толку. – Зачем Вы так? – Подождите, я не закончил. Во-вторых, с Вашей стороны заметны страх и сомнения в чистоте моих намерений. Готов дать руку на отсечение, Вас никто пальцем не тронет: ни мои люди, ни, тем более, я. – Да о чём Вы говорите! – Да это не я говорю! Это в нашем обществе приятельские отношения между мужчиной и женщиной, не состоящими в кровном родстве, воспринимаются как что-то нереальное. Я и не думал… – Константин Борисович запнулся, не зная, как не косноязычно выразиться, – обозначать к Вам отношение как к представительнице противоположного пола. Невестка прыснула от нервного смеха: – Да бросьте. Мне даже слушать неловко! Я уже поняла, что Вы благородный человек. Кто ещё станет за такую неврастеничку переживать? *** Владислав на всю жизнь запомнил ту ночь, когда впервые увидел величественное, непоколебимое и таинственное сибирское небо, полное звёзд. Такую красоту можно было наблюдать исключительно зимой или весной. И только в глуши, подобной той, куда Оболенского занесла нелёгкая судьба. Это была целая Вселенная, что существовала совсем рядом. Стоило взглянуть на миллионы небесных светил, рассыпанных на иссиня-чёрном полотне, как приходило понимание того, какое всё маленькое и незначительное, по сравнению с диковинными узорами, что образовывали звёзды; кто-то видел в них человека, кто-то – зверушку, а кто-то – золотые бусины. Сначала Владислав стоял, запрокинув голову, а затем лёг на землю и стал выискивать известные ему созвездия. Боже, вот бы это великолепие увидела его любимая Дашенька! – Ты чего тут разлёгся? – вдруг прервали всю идиллию нагловатый голосок и его обладательница в лице Линды. – У вас здесь невероятное небо, – сказал парень. – Подумать только, каждую звёздочку видно так отчётливо, словно на масляной картине! – Ну да, ты у нас богема, – усмехнулась девушка, а затем достала из кармана повидавшую жизнь курительную трубку. – Творческая личность. Замечаешь красоту в мелочах! – Есть такое. Я ведь художник-любитель. – Да я сразу поняла, что ты не от мира сего. Правда, я была почти уверена, что ты музыкант. У тебя пальцы тонкие и длинные. Тьфу, что за табак… – Да, на музыкальных инструментах я тоже играю. Какая ты, однако, наблюдательная! Знаешь, я хотел тебя поблагодарить. За то, что ты позаботилась обо мне тогда… – Да брось, – Артистка уже успела забыть о случившемся. – Не ты первый, не ты последний. К нам год назад девчонка попала, так три недели в горячке лежала; не в такой тяжёлой, как у тебя, но всё же. Помогать друг другу всегда нужно. – Ты мне жизнь спасла. Теперь я в ответ должен спасти твою жизнь, – ушёл в размышления Владислав. Он всегда был за справедливость. – Мою жизнь уже никто не спасёт, – хохотнула Линда и села рядом. – Потому что спасать нечего. То, что происходит со мной сейчас, – не жизнь, а существование. Не хочешь покурить? – Не хочу, – отказался Оболенский. Он был слишком занят изучением неба. Мерцающая гладь, далёкие макушки деревьев, молчаливая луна, кидающая на землю едва заметный отблеск… Всё казалось таким таинственным и вечным, что сердце замирало, а мысли не могли собраться в кучу и отойти от манящей картины. – Послушай, а ты вправду маньяк? – задала новый вопрос Артистка – Наверное. А как меня ещё назвать? После всего, что я натворил. – Просто твой внешний вид и манеры сильно разнятся с моими представлениями о душегубцах, у которых напрочь отсутствует чувство сострадания. – А ты-то как здесь оказалась? – бывший дворянин до последнего откладывал этот вопрос, считая его непристойным. Но если Линда так легко спрашивала его о чём угодно, почему бы не последовать её примеру? – Да чёрт знает, как. Я даже на допросе открыто заявила, что не имею понятия, в чём меня обвиняют, – ответила девушка. – Темнишь ты, конечно. Впрочем, дело твоё. Не хочешь – не говори. Мне вот что интересно: ты говорила, что живёшь здесь уже третий год. Неужели за всё это время ты не пыталась убежать? – Убежать? – на лбу у девушки появилось несколько горизонтальных складок. – Ты втайне разрабатываешь план по возвращению домой? – А что, доложишь об этом куда не следует? – Никуда не доложу, – это замечание порядком обидело Артистку. – Просто хочу предупредить, что это дурная затея. – Почему же? – А потому, что ты никуда не добежишь, – она понизила голос. – Здесь на ближайшие несколько метров – грязь и пустошь. Если ноги увязнут, будешь стоять в месиве, пока кто-нибудь не вытащит; а если убежишь далеко, никто и не услышит. Был у нас парнишка два года назад. Ночью вышел воздухом подышать, и всё, только его и видели! А дело было ранней весной. Ну, мы сразу смекнули, что к чему. На следующий день слышим – орёт нечеловеческим голосом: «Помогите, застрял!» Мужики собрались, побежали. А незадачливый беглец по колено в талом снегу увяз, ботинки там оставил, сидел на земле, босой, грязный, и плакал. Мы его потом три дня отогревали и кипячёной водой отпаивали. А тебе-то, если убежишь, ещё сложнее будет. Ты очень гордый – и плакать не станешь, и на помощь не позовёшь. Так и сгинешь. – Погоди, а дальше что? Если обойти пустошь? Кажется, какой-то лес? – Какой-то! – насмешливо присвистнула Линда. – Да там настоящая лесная чаща, по сравнению с которой слякоть – так, цветочки. Дело даже не в медведях, волках или лисах, – продолжила она, заметив, что глаза собеседника загорелись интересом, – не зверей стоит бояться. Даже они не уживаются с теми, кто здесь по-настоящему хозяйничает. Заблудшие души самоубийц или невинно убиенных, которые так и норовят завести путников в канаву или задушить. Духи проточной воды, леший… Это уже обычное дело. У нас здесь все знают, как лешего обмануть. Без этих знаний дорога в лес закрыта. Ходит здесь история о мужике, который всё-таки добежал в самую глубь чащи. Меня тогда тут ещё не было, это другие ссыльные рассказывали. Пустился, мол, один политический преступник в бега. А знающие люди только головами покачали, потому что прекрасно понимали, что нельзя отсюда убежать; даже если кто-то и осмеливался, через день-два возвращался в поселение. А этот преступник не вернулся ни на второй день, ни на третий, ни на пятый. Мужики рукой махнули: заблудился или окоченел от холода, сам виноват. Ан нет, через неделю вернулся; голый по пояс, тощий, весь в клещах и укусах насекомых, седой, и с глазами навыкате. Ни одного предложения внятно сказать не мог. Привести его в чувства так и не удалось. Человек просто сошёл с ума: не понимал, где находится, забыл, как одеваться и пользоваться ложкой. Что с ним стало потом, я не знаю. Но говорили, лесная нечисть над ним покуражилась; тело оставили, а вот душу и разум забрали. – Ерунда какая-то, – подытожил слушатель. – Нагнала жути! – А тут и нагонять нечего. Я всё знаю из первых уст. Так что, если решишься бежать, я тебе не завидую. Будет очень жаль, если ты повторишь судьбу того мужика. Ты совсем молодой, красивый, витиеватыми фразами говоришь, а превратишься в растение. – Изначально я хотел предложить тебе бежать со мной, но теперь понял, что это бесполезно. – Знаешь, я бы не побежала, даже если бы всего этого ужаса здесь не было. – Ты странная, – заметил Владислав и вновь устремил взгляд наверх. – И всё-таки, небо здесь невероятное! Звёзды – словно веснушки. – Ой, загнул! – цокнула языком Линда. – Тонкий лирик, куда деваться! А я вовсе не странная. Просто не стремлюсь к вольной жизни. Вот тебя можно понять. Ты рвёшься к дочери и любимой женщине. А у меня что? Убегу, а дальше? Опять скитаться по дворам, ночевать на лавочках, голодать, воровать? Нет, я лучше здесь останусь. Здесь хотя бы люди знакомые, изба тёплая, да и еда есть. И что ты там высматриваешь? Джордано Бруно! – Джордано Бруно был не астрономом, а поэтом, автором научных трактатов и философом – пантеистом, – поправил собеседницу Оболенский. – А смотрю я на большую медведицу. Её не так часто можно увидеть близко. – Пантеист! Раньше тебя за такие слова на костре бы сожгли. И правильно бы сделали, а то слишком дотошный. Большая медведица – это созвездие, похожее на ковш? Я всегда удивлялась, почему его назвали медведицей, а не черпаком. – А вон там ещё малая медведица. Они словно мать и ребёнок. Боже мой! – вдруг воскликнул Владислав и уткнулся лицом в ладони. – Как же мне паршиво! – Эй, ты чего? – испугалась Артистка и потрепала приятеля по плечу. – Нельзя отчаиваться, слышишь? Я, как сюда попала, тоже была будто в трауре. Всё навалилось, казалось, просвета никогда не будет. А потом ничего, привыкла. И ты привыкнешь. Но для начала выбрось из головы идею с побегом. Это ни к чему хорошему не приведёт. А тебе нужно держаться. Хотя бы ради своей любви. Представь, как жена обрадуется, когда ты вернёшься обратно живым и здоровым. Оболенский прикрыл глаза. Конечно, со временем он свыкнется со своим положением. Человек способен привыкнуть ко всему на свете. Но как же сложно будет сохранять здравомыслие, зная, что девушка, в которой вся его жизнь, сейчас так далека и недосягаема! Нужно было придумать хоть что-нибудь, что поможет ему пережить эти времена. *** С лицом, описать которое не предоставлялось возможным, Дарья разглядывала своё отражение в зеркале. Сегодняшним сырым и холодным утром её сознание прояснилось, но, как оказалось, ненадолго. Девушка взяла ножницы и обрезала волосы, да так коротко, что уши оказались почти полностью открытыми, бросила взгляд на сиротливую копну чёрных прядей, а затем ощупала своё ничем не обременённое лицо. – И на кого я теперь похожа? Впрочем, так даже лучше. Владислава, который заплетал ей косы, не было рядом, а ходить с вороньим гнездом на макушке – не самая удачная затея. Достав из шкафа чёрный платок, барышня повязала его на голову. После отбытия мужа в Сибирь она ещё больше пристрастилась к этому цвету; словно носила траур по своему разрушенному счастью. Многие из вещей избранника перекочевали в её гардероб. Все его рубашки, плащи и шарфы хранили в себе что-то тёплое, нежное, родное. Облачаясь в них, Дарья чувствовала, как её обнимали невидимые руки, и сердце на время переставало мучительно ныть. Она едва справилась с эмоциональным порывом, как вдруг услышала стук во входные двери. С недавних пор усадьба превратилась в проходной двор; приходили кто угодно, кроме того, кто был нужен. – Госпожа, к Вам из полиции! – крикнула стоящая около спальни Ефросинья. Дарья сардонически улыбнулась. Что ж, вот и настал роковой день. Она боялась, что это начнётся гораздо раньше; ан нет, у служителей закона хватило совести не донимать её расспросами в период болезни. Ну ничего, сейчас она их так встретит, что дорогу сюда забудут. Зря она, что ли, столько лет прожила с гением сарказма? – Я сейчас выйду! – крикнула дворянка. На лестнице её ждала Белочка. Девочка редко видела новых людей, и всякий раз, когда в имение кто-то приезжал, старалась держаться поближе к маме. – Не хочешь пойти к себе? – осведомилась молодая барыня, понимая, что сейчас здесь состоится разговор, не предназначенный для детских ушей. – Не хочу, – ответила Белла и взяла маму за руку. В коридоре стоял простодушного вида юноша, вытянувшийся во весь рост, словно во время утренней зарядки. На нём была измятая униформа и блестящие от чистоты ботинки. На макушке его светло-русых волос торчал забавный хохолок, а пытливые глаза василькового цвета бегали по окружающим предметам, будто не зная, на чём остановиться. На щеках гостя блуждал виноватый румянец, а по-детски припухлые губы не закрывались ни на минуту, так как парень что-то втолковывал стоящему рядом с ним Тимофею. – Вы только представьте, что делается! – донеслись до слуха аристократки слова визитёра. – Он сам тот ещё прохвост, да ещё и женат на конокрадке! Когда это дело нам поручили, у меня волосы дыбом встали! – На конокрадке, – с нарочитым изумлением подхватил крестьянин. – Ну и ну! – Вот и я говорю, что ужас! А ещё такой случай был. У одной знатной дамы пропали дорогущие серёжки, и она… – Барыня! – вздохнул Тимофей, едва Дарья подошла поближе. – К Вам посетитель, – с этими словами он указал на юношу и закатил глаза, намекая на излишнюю болтливость оного. – Странно, – хмыкнула девушка и смерила парня оценивающим взглядом. – Это тот, что из полиции? – Позвольте представиться, – молодой человек так быстро тряхнул головой, что Дарья испугалась, не оторвётся ли она. – Ильин Дмитрий Сергеевич! – Бог ты мой! Такому молодому и несмышлёному даже грубить совестно. – Зачем же мне грубить? Я пришёл с добрыми намерениями. – Ну да. «Я пришёл с миром» – сказал чужеземец, натягивая тетиву. – А Вы меня не помните? Мы с Вами виделись, когда Владиславу Константиновичу выносили приговор. Дарья напрягла память, и её скулы стали бледнеть. Она действительно видела этого парнишку. Но в обстановке безумия и страха ей было трудно запоминать и разглядывать лица. Дмитрия она узнала по такой незначительной детали, как шрам на правой руке возле большого пальца; эта мелочь не врезалась бы в память, если бы он не закрывал ей глаза именно этой рукой. – Как Вы себя чувствуете? – осведомился жандарм и сразу понял, что его вопрос прозвучал глупо. Стоило единожды взглянуть на барышню, как становилось понятно, что она в крайне тяжёлом состоянии. – Держусь. – Знаете, я просто хотел… Ух ты! У Вас очень красивая дочь, – присвистнул молодой человек, едва заметив выглянувшую из-за спины Дарьи Беллу. Нужно было отдать должное Константину Борисовичу, он следил за внешним видом внучки. Девочка была одета в волнистое платье бежевого цвета и чёрные туфельки. Её белоснежные волосы обрамляли выразительное личико, подобно кружеву, и создавали невообразимый контраст угольным бровям и ресницам. – Белла, поздоровайся с гостем. – Здравствуйте, – пролепетала скромная Белочка. – Добрый день, – улыбнулся ей Дмитрий Сергеевич. – Так вот, госпожа… – Зовите меня Дарьей Григорьевной. Жандарм хотел сказать ещё что-то, но оказался сбит с мысли появлением представительного мужчины. Надо же, как в этой семье все друг на друга похожи! Достаточно было мельком взглянуть на незнакомца, чтобы понять, что тот – близкий родственник Владислава Константиновича; скорее всего, старший брат: те же светлые волосы и стройное телосложение. Изабелла, в свою очередь, была похожа на отца. – Что здесь происходит? – вопросил мужчина тоном, не предвещающим ничего хорошего. Он не знал, на кого первым делом обратить внимание: на незнакомца в униформе, или на невестку, которая вырядилась так, словно её в детстве цыгане украли. – Константин Борисович, познакомьтесь, – сказала Дарья. – Это Дмитрий Сергеевич, жандарм. – Прекрасно! – всплеснул руками дворянин. – То есть, сначала Вы, юноша, моего сына сослали чёрт знает куда, а теперь треплете нервы его жене? Знаете, Владиславу я, может, и не помогу; он сам отказался пользоваться моими связями. Но к Дарье Григорьевне, будьте уверены, близко никого не подпущу! – Да я ведь не хотел ничего дурного, – забормотал парень. – Уходите! Чтобы духу Вашего в стенах имения не было! В глубине души Константин осознавал, что брал на себя слишком много. Но он не мог смотреть на Дарью без чувства острого сострадания. Любое напоминание об аресте мужа могло вызвать у бедняжки припадок. Ей сейчас не до глупых расспросов! – Поиздеваться решили? Приговор уже оглашён и приведён в исполнение… – Нет, – открестился служитель закона и достал из кармана сложенный втрое лист. – Вот, на этот адрес пишут письма ссыльным. Я подумал, что он Вам понадобится. Извините, – напоследок бросил он и, протянув записку Дарье, скрылся за дверью. – Это что же получается? – прошептала молодая барыня, едва придя в себя. – Дмитрий Сергеевич! Подождите! Константину Борисовичу осталось лишь проводить хрупкий женский силуэт взглядом и во второй раз услышать скрип тяжёлых дверей. Дарья догнала жандарма через несколько минут. – Что это? – уточнила она, не до конца веря своему счастью. – Это настоящий адрес? – Ещё год назад он был действителен, – уклончиво ответил парень. – Я не могу ничего обещать. Сами понимаете, расстояние, письма доходят через раз. Но попытаться стоит. Я буду рад, если у Вас всё получится. – Я даже не знаю что сказать, – теперь барышня смотрела на своего нового приятеля, как на освободителя. – Спасибо огромное! Простите Константина Борисовича, отца Владислава. Он неплохой человек, просто… – Я всё понимаю. Не стоит извиняться. – Вы заходите. Вдруг что-нибудь ещё узнаете. Да и просто так. Всё было слишком хорошо. И это настораживало. Никто, кроме парочки членов семьи, не стремился помогать им с Владом просто так, даже у крепостных была своя выгода. Зачем же Дмитрий тратил свои силы и время на помощь преступнику и его бывшей супруге? Во имя чего? Может, хотел денег? Так сказал бы сразу, она бы согласилась. А первой начинать столь деликатный разговор Дарье было очень неловко. – Вам, наверное, интересно, почему я проникся этой историей? – спросил Дмитрий Сергеевич, перехватив блуждающий взгляд девушки. – А я и сам не знаю. Просто… я так редко встречал на своём пути интересных личностей. Наверное, я сам в этом виноват: значит, мало общался с людьми, не стремился узнать их получше. А Ваш муж… Я никогда не видел, чтобы задержанные так вели себя на допросе. Он говорил чётко, с постановкой, с примесью мрачной насмешки в голосе. А в момент оглашения приговора, когда наткнулся на Вас в толпе… Сердце сжалось. Дарья поёжилась. Ей было страшно вспоминать то роковое утро. – Не думайте, что я в чём-то здесь заинтересован для себя. Если мне потребуются деньги, я, возможно, и попрошу их у Вас. Но исключительно взаймы! Ой, что-то я не то говорю. Простите, всю ночь не спал. Я пойду. – Нет, подождите! – Дарья допускала мысль, что такая щедрость может обескуражить и обидеть её нового знакомого. Но почему бы не порадовать хорошего человека? – Возьмите, – и достала из кармана плаща пару купюр. – Вы молодой, деятельный. Вам деньги нужны. – Ну что Вы, зачем? – Да пустяки. Купите себе новенький пиджак. Или безделушку для любимой девушки. Не расстраивайте меня, возьмите! – Да откуда у меня любимая девушка? – жандарм поколебался около минуты, но взял деньги. Но невооружённым глазом было заметно, что он сделал это исключительно из уважения к Дарье и желания поскорее прекратить спор. – Я женат на своей службе. Но спасибо. – Я пойду, а то Константин Борисович будет волноваться, – бросила барыня. Константин встретил невестку недоумевающим взором. Его тоже настораживала доброта от посторонних людей. Что это за благодетель? Он бы и сам узнал нужный адрес, но попозже. – Дарья Григорьевна, я Вас очень прошу, будьте аккуратнее с новыми знакомствами. Люди очень часто оказываются не теми, за кого себя выдают, – предостерёг старший Оболенский. Барышня судорожно усмехнулась. Хорошенькое дельце: едва Владислав отбыл в Сибирь, как в усадьбу зачастили привлекательные молодые (и не очень) мужчины. Оставалось только догадываться, что на этот счёт думали соседи! – Простите, если лезу не в своё дело, но зачем Вы обрезали волосы? – сменил тему гость, посмотрев на короткие пряди, выбивающиеся из-под тёмного платка. – У Вас была такая завидная шевелюра! Дарья, которая уже пожалела о своём поступке, в ответ на замечание смутилась, и Константин мысленно обругал себя идиотом. – Не подумайте дурного, Вам очень идёт! Перемены – это здорово! Я вот давно хочу приобрести себе ярко-красные штаны. Но пока не решаюсь. Неловко как-то, не по возрасту. – Да ничего страшного. Волосы – не зубы, ещё отрастут, – прошептала Дарья. *** Это было очень странное утро. Дарья не спала вторые сутки, но усталости и сонливости пока не было, наоборот, ей на удивление сильно хотелось прогуляться и подышать свежим воздухом. Хотя обычно она не любила выходить из дома. Наверное, стены опустевшей и потерявшей былой уют усадьбы давили на неё всё сильнее. Погода была под стать её настроению – свинцовое небо, нулевая температура, небольшие осадки; казалось, ещё чуть-чуть, и с неба начнёт опадать пепел. Умытая и причёсанная Белла сидела за столом, ковыряла ложкой ягодный кекс и наблюдала, как мама пила чай. Ей хотелось поинтересоваться, когда вернётся отец, но она помнила, что подобные расспросы доводили родительницу до нервного тика. – Совсем с пути сбилась, – прошептала молодая барыня. – На крепостных сорвалась! А Оля? В чём она провинилась? У неё ведь тоже горе. Да такое сильное, что врагу не пожелаешь! Головой о дверной косяк била… Позор какой! А ещё интеллигентная женщина! Кстати, я её с того дня не встречала. Куда она подевалась-то? Беременная, голодная, без денег. В амбаре, что ли, сидит? Тимофей! – позвала Дарья проходившего мимо крестьянина. – Приведи ко мне Ольгу. У крепостного землю из-под ног выбило. Он так и не придумал, как объяснить покровительнице, куда подевалась её подруга. Брякнуть первое, что придёт на ум? Но Дарья Григорьевна догадается, что он соврал. Сказать правду? Это ещё опаснее, за пособничество по первое число достанется! – Я не знаю, где она, – ответил мужик, придав своему голосу уверенности. – Как ты смеешь отвечать мне в таком тоне?! Что ещё за «не знаю?» А кто знает? – Простите, барыня. Тимофей учтиво поклонился и направился к лестнице. Может, около получаса походить по усадьбе с важным видом, поочерёдно открывая двери всех комнат, а затем доложить, что Ольга так и не нашлась? Да, госпожа поймёт, что девчонка сбежала, но к нему это уже не будет иметь никакого отношения. Но вместе с тем крестьянин ощутил липкий стыд. Отношения Владислава Константиновича и Дарьи Григорьевны с самого начала развивались на его глазах. Тимофей знал, как сильно мрачный художник любил свою супругу. И так нагло обманывать человека, за которого его господин отдал бы всё на свете, – это настоящая измена. А, главное, ради кого? Он ведь почти не общался с Архипом и Ольгой! – Барыня, – начал мужик, вернувшись в столовую. – Виноват я перед Вами. – И в чём же ты провинился? – уточнила девушка. – Не могу я так! Я Владиславу Константиновича долгие годы служил верой и правдой! И Вас ранее не подводил! Это выше моих сил! – Что за истерику ты устроил? Объясни толком, что произошло? – Сбежали они, – Тимофей досадливо махнул рукой. – Кто сбежал? – Дарья с готовностью встала из-за стола. – Ольга и Архип. Голубки! – И ты молчал об этом? – голос молодой дворянки окреп в один момент. – Простите, – попросил мужик, медленно опускаясь на колени. – Видел бы тебя сейчас Владислав Константинович, – произнесла Дарья, приближаясь. – Какую змею он, оказывается, пригрел на своей груди! Да не просто змею, а целого удава! Мало того, что ты их не остановил, – всё сильнее негодовала девушка, – так ты ещё и солгал, сказав, что не знаешь, где Ольга! Ты предал свою госпожу! – Не надо! – выкрикнула подбежавшая Белочка и вцепилась в подол маминого платья. – Видел бы это твой отец, Изабелла. Против меня пошёл, мерзавец! Что же вы все кусаете руку, которая вас кормит? – Барыня, девчонка попросила передать Вам вот это, – вспомнил крестьянин и достал из кармана рубахи измятое письмо. Будь что будет! Не убьёт же Дарья его! – Что это за филькина грамота? Развернув сложенный листок, Дарья стала читать; очень быстро, словно ей не терпелось избавить глаза от наивных фраз. «Самая близкая, но уже бывшая подруга. Я смогу его простить. Никто не виноват. Если ты это читаешь…» Девушку вдруг ослепил особо острый приступ головной боли. Она чуть не закричала, но сумела вовремя зажать самой себе рот ладонью. Перемежающиеся друг с другом ярко-красный свет и темнота посылали пульсации сквозь глаза, прямо в виски. Потеряв над собой контроль, Дарья схватила Тимофея за воротник рубахи и ударила кулаком по его лицу. Удар пришёлся в область переносицы, из ноздрей крестьянина потекла кровь, но тот не изменился в лице, ибо знал, что эта боль заслужена. – Одни предатели кругом! – покачала головой хозяйка усадьбы. – Отправляйтесь в погоню! Быстро! И найдите мне их! Живыми, мёртвыми, хоть расчленёнными по коробкам – неважно! – Мам, не надо! – вновь подала голос Белла. – «Господи, что она за мать! – со злостью подумал мужик. – Разве можно растить ребёнка в такой обстановке?» – Не надо? – переспросила Дарья и взглянула на дочь так, словно увидела её впервые. – Да ты хоть понимаешь, что они сделали? – Не надо. Пожалуйста! – А ну-ка, посмотри на меня, – она села перед девочкой на колени и постаралась заглянуть в её полные страха глаза. – Знаешь, что бывает с теми, кто осмеливается идти против барыни? – Папа бы так не сделал! – всхлипнула Белочка и отвернулась. – Значит, папа хороший, а я – мегера? Дарья крайне редко повышала голос на дочь. И теперь ей стало очень стыдно. Перед всеми: и перед Белочкой, и перед Тимофеем, и перед Ольгой. – Прости меня, Белла, – попросила нерадивая мать. – Ты всё правильно говоришь. Ты – истинная дочь своего отца. Как завороженная, дворянка поднялась на второй этаж и уже в спальне вдумчиво перечитала послание своей бывшей лучшей подруги. (Какой страшное словосочетание!) Что скрывать, всё, о чём писала Ольга, было правдой. Дарья заплакала, но уже без надрывов и воплей; лишь тихо всхлипывала. Тело вытянулось на кровати, руки ушли под подушку. За всю жизнь у неё было лишь два по-настоящему близких человека. И ни одного теперь не осталось рядом. *** – А ты куда это собрался? – уютно уместившись на ворохе одежды, Линда смотрела на друга, который устроил в избе прямо-таки полевые сборы. На запылённом полу лежала котомка с заплаткой на боку, а также плед, несколько чернильных перьев, тёплые вещи, две буханки хлеба и ёмкость с питьевой водой. – Домой, – ответил Владислав. С момента его разговора с Артисткой о здешних краях и возможных опасностях прошло уже около двух недель. Всё это время он пытался убедить себя, что идея с побегом – и впрямь не самая лучшая, ведь Линда знала, о чём говорила. Но, увы, тщетно. Владислав не был внушаемым человеком. Он не мог вот так легко поверить малознакомой девице и отказаться от возможности поскорее обнять жену и дочь. Сидеть на одном месте и ждать с моря погоды, даже не пытаясь что-либо изменить, – высшая глупость! Остальные ссыльные смирились со своей участью и могли прозябать здесь хоть вечность, но его так просто не сломить. Он своими руками убил нескольких человек. Так неужели его испугают пустошь и байки о нечисти? – Влад, не дури, пожалуйста! – вновь попыталась урезонить товарища Линда. – Я уже говорила, что это крайне опасно. – Да идите вы все к дьяволу! Можете торчать здесь сколько угодно, а мне есть, ради кого бороться и жить! – Да пойми, дурья голова, что ты никуда не добежишь! Ни у кого не получалось, а у тебя вдруг получится? С чего ты взял, что ты особенный? То-то жена обрадуется, когда получит известие о том, что ты утонул в болоте! Или о том, что тебя загрыз медведь! – Не смей так говорить! – воскликнул Оболенский, схватил девушку за воротник кофты и горячо задышал ей в лицо. Но Линда при этом и бровью не повела, лишь присвистнула. Она ещё никогда не видела Владислава в таком состоянии. – Какой ты, однако, несдержанный! – Прости, – поняв, что он позволил себе лишнего, парень убрал руки. – Я не хотел. Но ты, наверное, сама понимаешь, как горько слышать подобные слова. – Я понимаю, – Линда поправила воротник. – А вот ты ничего не понимаешь. Иди куда хочешь, дурной! Но в случае чего можешь не орать; всё равно на помощь не прибежим. – Я и не собирался, – Оболенский пожал плечом и стал запихивать вещи в котомку. – У тебя ещё есть возможность изменить свою жизнь, сбежав вместе со мной. – Мы уже разговаривали на эту тему. Мне некуда бежать. Да и не очень хочется, чтобы ты бросил меня посреди леса. – Какого ты «хорошего» мнения обо мне, – не упустил возможности съязвить Владислав. – Впрочем, дело твоё. Оставайся в этой избушке, вместе со своими страхами, сомнениями и сожалениями о прошлом, – он, как тогда казалось, в последний раз взглянул на подругу, похлопал её по плечу и, удивляясь пафосу собственных слов, вышел на улицу. На заметно потемневшем небосклоне кучевались облака, вдалеке слышалось карканье ворон. Вода в лужах была на удивление чистой, в ней можно было увидеть отражение неба. Молодой человек постоял, вдыхая сырой воздух, поправил котомку на плечах и отправился в путь. Бег, как и ускоренный шаг, привлекли бы лишнее внимание, поэтому Оболенский оставался спокойным. Он понятия не имел, в какую сторону нужно идти, и где заканчивались поселения. Если подумать, это не имело большого значения; ведь если долго и упорно идти вперёд, всё равно выйдешь на какую-нибудь дорогу. А потом станет полегче; может, попадётся извозчик, или двор, откуда возможно будет угнать лошадь. Владислав шёл вперед около получаса, наступая в грязь и чертыхаясь. Один из встреченных им на пути мужиков желчно хмыкнул, приметив блуждающий взгляд светловолосого красавца и котомку на его плечах. Он всё понял, но предпочёл не вмешиваться. Много здесь было таких мятежных парней, которые пытались убежать, но потом возвращались обратно. – «И куда только судьба не заносит! – размышлял Владислав, наблюдая за томной пеленой сгустившегося вечера, что окутывала верхушки деревьев и медленно ложилась на землю. – Если бы я только знал, что всё так сложится!» – Эй! Подожди! – вдруг раздался крик за его спиной. Мысленно перебрав самые нежелательные для себя варианты развития событий, Оболенский обернулся через плечо. По направлению к нему, неловко вглядываясь в потёмки, семенила Линда, – она не успела переодеться, но захватила с собой фуфайку и флягу с водой. – Какая ты быстрая! – подивился бывший дворянин, едва девушка подошла ближе. – Снова будешь меня отговаривать? Или всё же решилась бежать? – Вот дурак! – пробурчала та. – Мало того, что задумал какую-то чертовщину, так ещё и меня на это надоумил. – Я всего лишь предложил тебе пойти со мной. Но не настаивал. – Да не могу я тебя одного отпустить! – повысила голос Артистка. – Куда ты пойдёшь, если даже не знаешь, где заканчиваются поселения? Ты уже двигаешься не в ту сторону! – Тебе-то что с этого? – смутился уличённый приятель. – Да жалко мне тебя, – стараясь смотреть себе под ноги, пояснила Линда. – Как я уже говорила, ты либо в грязи увязнешь, либо в лесу сгинешь. Будь на твоём месте какая-нибудь дрянь, вроде большинства собравшихся здесь, я бы и бровью не повела. Да пусть их разом волки сожрут, мир только чище станет! Но ты, молодой, умный, творческий, и так плохо закончишь! Нет-нет! – Если бы ты знала, что я творил до того, как сюда попасть, – Владислав вдруг поник и осунулся. – Незачем за такого монстра переживать. – Если посчитаешь нужным, сам обо всём расскажешь. А не расскажешь – невелика беда. Меня сложно разубедить, я в людях редко ошибаюсь. Ну что, пойдём? Или дальше будем стоять? – Пойдём. – Только в другую сторону. Мне-то лучше знать. *** «Я слышала, что ссыльные могут не вернуться, ведь их поджидает множество опасностей и болезней. А сегодня наши девки рассуждали о том, что если ты до сих пор не дал о себе знать, возможно, тебя уже нет в живых. Я бы спустила с них шкуры за такие слова, но нет сил. Да и твой отец следит за моим поведением. Поэтому я просто жду и надеюсь. Пока ты жив в моём сердце – ты жив и где-то там, далеко». Нить мыслей Дарьи была прервана чужим ликующим смехом и скрипом дверей. Появившийся в проходе Константин Борисович выглядел довольным, как ребёнок на ярмарке. Очень странно, что он не постучал, прежде чем войти, ведь это противоречило всем правилам приличия. – Дарья Григорьевна! Золотая моя! Поздравляю! Чернильное перо выпало из дрожащих девичьих пальцев. Дворянка обернулась, пропустив мимо ушей фамильярное обращение. Поздравляет? С чем? – Мам, он пьяный? – спросила сидящая в углу кровати Белочка. Как и у любого ребёнка, её ассоциации были до одури просты. – Похоже на то, – тихо отозвалась Дарья, но после добавила: – Не говори глупостей! – Вам письмо! – объявил Константин, и на его лице появилось торжественное ожидание. – Да, именно от того, о ком Вы подумали. – Это… от Влада, да? – уточнила невестка. – Всё верно, – свёкор подошёл ближе и коснулся её плеча. – Держите. А Вы боялись! Господи, счастье-то какое! – Мам, что там? – заёрзала на кровати Белла, уловив повисшее в комнате радостное волнение. – Константин Борисович, пожалуйста, присмотрите за Белочкой. Константин понимающе улыбнулся и поспешил увести внучку. Дарья прислонилась к стене и прижала послание к губам. Она хотела сосчитать до двадцати, чтобы привести в порядок мысли, но не смогла сосредоточиться даже на этом. – Влад! – имя слетело с губ жалостливым стоном. Барышня одновременно радовалась и проклинала всё на свете; в первую очередь, своё неумение справляться с эмоциями. Её не слушались ни пальцы, которые не могли развернуть конверт, ни глаза, пред которыми не рассеивалась пелена. – Тише… – красивая рука коснулась тонкой шеи и убрала несколько тёмных прядей, спадающих на лицо. – Прошу, успокойся. – Ты? Да ладно? Дарья перехватила знакомую руку и виновато посмотрела в глубокие глаза своего любимого человека. – Прости, я просто растерялась. – Не стоит плакать, – немного помедлив, он взял её лицо в свои прохладные ладони. – А ты опять здесь, да? – Я всегда здесь. Несмотря на призрачность происходящего, она готова была поклясться, что ощущала жаркое дыхание и запах кожи возлюбленного. Это были те самые ноты, от которых кровь начинала бежать быстрее, а конечности слабели. – Ты – всё, о чём только можно мечтать. Не успела Дарья опомниться, как они слились в поцелуе – очень нежном, но одновременно горячем. От удовольствия она запрокинула голову и запустила пальцы в его мягкие волосы. Жар, исходящий от партнёра, опалял её и заставлял разгораться в ответ. Она отчётливо чувствовала, как по её спине скользили ладони, как шуршал скомканный плащ, и как на губах играл оттенок боли от чужих укусов. Желая убедиться, что она в сознании, девушка открыла глаза и снова встретилась с пронзительным взглядом любимого человека. Подбородок, шея, плечи – всё плавилось от ожогов страсти. Мир мешался, не в силах встать на прежнее место, сознание взрывалось тысячами ярких искр. Напряжение разрасталось одной огромной волной, прошедшей от головы до пят и сосредоточившейся внизу живота. Дарья не знала, сколько минут или часов провела на границе между чудом сохранившемся (или нет?) здравомыслием и плясками сознания. Она очнулась на холодном полу. Состояние было… странным, по меньшей мере: болезненное возбуждение и полная неспособность формировать мысли и слова. – Дожила! Даже в горячке вижу всякую пошлость! Письмо! Ну конечно же! Самое главное! Девушка нашла заветный конверт в углу комнаты и на этот раз развернула его так решительно, что чуть не разорвала пополам. Томные серо-зелёные глаза забегали по немногочисленным строкам. От первого же слова щёки Дарьи приобрели здоровый румянец. С каждой буквой она возвращалась к жизни. – Дарья Григорьевна! У Вас всё в порядке? – Да, в полном. Заходите. – Вы долго не отказывались, и я начал беспокоиться, – сказал вошедший Константин. – Мы с Беллой уже успели прочитать две сказки. Что Влад пишет-то? Мне ничего не передал? – Пишет, что… Аристократка запнулась на полуслове. Нет, она должна была озвучить своё решение. Сейчас или никогда! – Влад попросил меня поехать с Вами. Я подумала, и… В общем, я согласна. *** Дарья сидела на огромной кучи вываленных из шкафа вещей и глотала слёзы. Вот чёрная рубашка мужа, в кармане которой лежала записная книжка; в ней небрежным, но красивым почерком были записаны названия и даты предстоящих спектаклей в театре. А вот один из его неизменных плащей. К нему пришит внутренний карман, в котором можно найти мешочек вкусно пахнущего табака. Здесь же огрызки перьев и наброски рассказов. А в кармане одного из пиджаков девушка нашла тяжёлую серебряную цепь: ту самую, что поймал проворный жандарм в роковое утро. Это оказалось выше её сил. По затылку словно стукнули отбойным молотком, внизу живота вновь отозвалась тянущая боль. – Я не буду забирать вещи, – сказала дворянка, вполоборота повернувшись к Константину Борисовичу. – Мне хочется поехать налегке. – Да бог с ними, купим новые! – легко согласился тот. В глубине души мужчина надеялся, что невестка скоро оправится от трагедии и перестанет нуждаться в постоянном надзоре. Он не был готов к сплетням, которые точно поползут по округе, когда он вернётся в своё имение с молодой и красивой особой, не хотел смущать Дарью своим присутствием, и вообще, давно отвык от роли воспитателя. Хотя сейчас они вроде бы неплохо ладили. Чем чёрт не шутит, может, им удастся подружиться? – Белочка, чего ты стоишь? Собирай свои тетради и игрушки. – А зачем? – спросила девочка. – Мы поедем к твоему дедушке, – каждый раз, называя этого молодого, представительного и импозантного господина дедушкой, Дарья чувствовала неловкость. В её представлениях мужчины, у которых были внуки, выглядели как седобородые старички с добрыми, слезящимися глазами. – Ты же хотела побывать у него в гостях, помнишь? Белла знала, что никогда не высказывала такого желания, но спорить не решилась. Волнение и рассеянность родительницы передались ей в два счёта, и девчушка, найдя среди сваленных вещей свою сумку, принялась запихивать туда фигурки животных и эскизы отца, которые считала самой большой ценностью. – Мам, я хочу ослика! – неожиданно заявило чадо. – Какого ещё ослика? – уточнила Дарья, мысли которой были сосредоточены исключительно на предстоящей дороге. – Серенького. – Где же он у нас будет жить? Для него загон нужен. – В моей комнате поживёт. Я буду его кормить. – Никаких проблем, – вмешался Константин. Он листал какую-то тетрадь, но уловил нить чужого разговора. – Купим. Белочка подняла вверх лист бумаги, на котором Владислав начал рисовать кота, и её губы задрожали от приближающегося плача. Отец, с его мрачными одеяниями, звонкими цепями, картинами и разговорами о смысле жизни, снился ей каждую ночь. Эти сны всегда были красочными и очень реалистичными. Казалось, стоило ей чуть-чуть податься вперёд, как самый близкий человек вновь возьмёт её на руки и расскажет историю из своего детства. Ни с кем на свете, кроме него, Белла не чувствовала такой прочной и глубокой связи. Безусловно, девочка любила маму. Но она была совсем другой – часто задумывалась о своём, неосознанно отстраняясь от своей кровиночки, могла отмахнуться от неё со словами: «Давай потом поговорим?», не изъявляла желания наблюдать, как дочь рисовала картины или разучивала танцы, не предлагала пойти в лес, дабы посмотреть первые цветы и следы зверей. Белла знала, что мама тоже её любила; но эта любовь отличалась от чувств, что испытывал к ней добрый и внимательный отец. Только он с неподдельным интересом рассматривал её игрушки, не напрягался, если она долго сидела на его коленях, и мог ранним утром спонтанно взять её на прогулку, во время которой потом рассказывал об изменениях в природе, голосах птиц и жизни грызунов. Он как-то особенно тепло обнимал, особенно смешно шутил и даже прозвище дочери произносил с особым трепетом. И так неожиданно, в один момент, Белочка лишилась не только папы, но и лучшего друга. Она ждала его возвращения каждый день и даже несколько раз пряталась в шкаф, втайне надеясь, что утром отец, как обычно, войдёт в комнату, и у неё будет возможность напугать его, выскочив из своего укрытия. – Через неделю сюда приедет один из моих людей, – сказал Константин Борисович. – Так что, можете не волноваться, усадьба будет под присмотром. В дороге я Вам ещё кое-что объясню, но вообще… – он решил не продолжать. «Вам там понравится» – прозвучало бы издевательски. Дарью на плаву держало лишь присутствие дочери. Эти родные стены хотелось взять и сложить в карман. На мгновение ей показалось, что идея с поездкой – глупая и сумбурная, но отступать было поздно. Да и ей точно пойдёт на пользу смена обстановки. В усадьбе даже воздух был пропитан ароматом чистоты и миндаля. Каждая подушка хранила в себе тепло белоснежных прядей Владислава, каждая его картина напоминала о разрушенном счастье. Нет, так не пойдёт. Безусловно, она будет любить и ждать мужа, но пять лет жить лишь воспоминаниями и надеждами – очень губительная перспектива. – Ничего, хоть отдохнёте от сплетен и посмотрите на красивый город, – долетели до неё успокаивающие слова свёкра. *** Весна в этом году выдалась холодной. Как раз под настроение Дарьи; если бы из-за облаков выглядывало солнышко, а вокруг пели птички, неизвестно, какие кошки начали бы скрести на душе: мол, везде так хорошо, а ей так плохо. А когда ветер проникал под пальто, стремясь выдуть из тела последнее тепло, а в лицо летели капли дождя, чувствовалась стабильность. – Письмо Владу я написала, – пробормотала девушка себе под нос. – Надеюсь, дойдёт. Хотя адрес какой-то непонятный. Когда вернусь обратно, прикажу сделать забор выше, – уже громче добавила она. – Да куда уж выше? – удивился Константин Борисович. Его ещё во время первого визита поразила крепость, которой сын оградил усадьбу. – Врагов у нас теперь достаточно. Есть, от кого прятаться. Слова Дарьи подтвердились буквально в ту же минуту. Стоило отворить ворота, как на неё налетела распалённая незнакомка, – светловолосая, стройная, в траурных одеждах, она грозно потрясала кулачками в ажурных перчатках и что-то кричала, проглатывая окончания слов. От неожиданности Дарья отстранилась, но через секунду поняла, что происходит, и толкнула незваную гостью в грудь. – Дарья Григорьевна! Не нужно! – воскликнул Константин и схватил невестку под локоть, но тотчас получил отпор. Незнакомка, потеряв равновесие, свалилась в подмёрзшую грязь, а затем резко встала, чтобы снова броситься на Дарью. – Да Вы что, сумасшедшая?! – Константин Борисович разрывался между необходимостью защитить невестку и увести подальше Белочку, ставшую невольной свидетельницей ужасной картины. – Какого чёрта на людей бросаетесь?! – Ну что, душегубцы проклятые, хорошо вам живётся? – зло прошипела дамочка. – В Сибирь его сослали! Вот так наказание! Водку пить вместе с другими мучителями и сельских девок портить! Я буду требовать пересмотра дела! Ведьма проклятая! Я до таких людей дойду, что и от тебя, и от твоего ирода мокрого места не останется! – Ты сестра Градского? – на лице Дарьи не дрогнул ни один мускул; только глаза стали темнее и губы искривились. – Или невеста? – Да Вы не имеете права угрожать! – повысил голос пришедший в себя Константин Борисович. – Помолчите! – прикрикнула на него уже не такая дружелюбная невестка. – Сама разберусь, – с этими словами она подошла к плачущей даме и крепко сжала её шею, не встретив особого сопротивления. – А теперь послушай меня. Я никому не позволю плохо отзываться о моей семье. На сегодня я тебя прощу, но если ещё раз приблизишься к моему дому, с тобой случится то же самое, что с Игорем. – Да что Вы творите! – ужаснулся Константин и схватил родственницу за плечо. – Посмела открыть пасть в сторону Влада! – ледяные пальцы дворянки крепко сжимали чужое горло, пленница хрипела. – Все умрут, а мы останемся, поняла? А вот насчёт ведьмы, ты права. Моё дыхание несёт за собой мор и лихорадки, а обнажённая душа по ночам танцует с дьяволом. – Немедленно заканчивайте это безобразие! – наконец мужчине удалось оттолкнуть свою подопечную от жертвы. – Да ещё при ребёнке! – Блядина бешеная, – уже спокойнее произнесла Дарья. – Если от кого-то не останется мокрого места, то только от тебя. Тем временем барышня, являющаяся несостоявшейся невестой покойного Игоря Владимировича, бросила на присутствующих взгляд, полный страха и ненависти, кое-как поправила причёску и засеменила прочь. – Если я одна в тебя плюну, ты утрёшься. А вот если все в тебя плюнут, утонешь! – уже с безопасного расстояния крикнула она Дарье. – Надеюсь, теперь Вы не будете спрашивать, зачем нам высокий забор, – съязвила хозяйка усадьбы. – Ну Вы, Дарья Григорьевна, конечно… – Константин Борисович всё ещё не мог отойти от шока и подобрать нужных слов. – Я начинаю Вас побаиваться. А если бы я Вас не оттолкнул? Вы же могли её задушить! – Вы вздумали меня отчитывать? Хорошее дело! Если боитесь, можете впредь ко мне не приближаться. Белочка, прекрати плакать! Это была нехорошая тётя. Она нас больше не потревожит. – Могу, – не стал спорить столичный господин. – Только от этого никому легче не станет. Наша дружба больше выгодна Вам, нежели мне. Поэтому давайте не будем ругаться? – Я так и знала, что гнев соседей и неприятелей не заставит себя долго ждать. Но всё же, надеюсь, что не все они такие смелые, как эта дурочка. – И всё-таки хорошо, что Вы уезжаете отсюда именно сейчас. *** Линда плохо понимала, зачем изменила своё решение, в последний момент бросившись вслед за этим «придурковатым». Владислав ещё не успел стать для неё близким человеком, поэтому известие о его гибели не вогнало бы её в бесконечные дебри тоски, не заставило бы биться в истерике, или всю дальнейшую жизнь вспоминать его добрыми словами. Но, наверное, дело было не только в жалости. Во-первых, её тронула глубина чувств, испытываемых Оболенским к его жене. Линда никогда прежде не встречала мужчины, который бы вот так, не стесняясь никого и ничего, почти кричал о своей любви. Но зато девушка отчётливо помнила ужас, осознание неизбежности и чёрное горе, свалившиеся на неё в день гибели Павлика. Подобное она бы не пожелала испытать даже злейшему врагу; и сейчас, когда на её глазах вершилась столь красивая история любви, не могла допустить трагического исхода. А во-вторых, Линда заранее знала, что если с Владиславом случится какая-нибудь чертовщина, она ещё много лет будет ощущать на себе вину за чужую болезнь или смерть. Ведь это она его не отговорила, не убедила, что это опасно, не пошла за ним… – Я ведь бывший дворянин, – тем временем промолвил Оболенский. – Думаю, чин удастся восстановить. Отец поможет. Так вот, если у меня появится такая возможность, будь уверена, я тебя куда-нибудь пристрою. – Да я уже знаю, слышала, – ответила спутница. – Но пристраивать меня не нужно. Если всё обойдётся, я сама решу, чем дальше заниматься; например, пойду к господам полы мыть и бельё стирать. – Зачем же скитаться по домам, если я тебя на постоянное место определить смогу? Будешь жить у какого-нибудь приличного аристократа, – после истории с Ольгой Владислав не решился бы рассматривать своё имение в качестве постоянного жилья для Линды. – Но это так, виды на будущее. Сейчас с меня выгоды – ни на грош. Не понимаю, зачем ты начала мне помогать. – Я и сама не знаю! Таскаюсь за тобой, полоумным, будто больше дел нет! Ну вот, началось… – Что началось? – спросил парень, но посмотрел вперёд и сам всё понял. Дальнейший путь был преграждён толстым слоем талого снега. В середине весны даже в такой глуши осталось мало мест, где можно было встретить большие снежные скопления, однако, тут был настоящий сугроб, который мог скрывать под собой лужу. – Дальше – соседнее поселение. Не знаю, какие там люди, но на всякий случай будем стараться никому не попадаться на глаза. Только нужно через эту баррикаду пролезть, – сказала девушка, а затем, отогнав от себя нерешительность, ступила вперёд. – Подожди, сначала я пойду, – остановил её Владислав и наступил на снег, пытаясь прикинуть глубину наста. – Обувь у меня, конечно, неподходящая. А другого пути нет? – Этот – самый короткий. Если пойдём по длинному, у нас ещё очень долго не будет возможности согреться и отдохнуть. А здесь по вечерам холод собачий, я уже начинаю дрожать. – Кажется, я что-то слышу, – сказал Оболенский и посмотрел назад. – Наверное, люди что-то подозревают, – Линда поймала себя на нарастающем волнении. – Да быстрее! Что ты как черепаха! – Слушай, если тебя что-то не устраивает, можешь повернуть назад! – обозлился бывший аристократ, едва не упав лицом в сугроб. – Если я пойду быстрее, мы тут увязнем. – А вот возьму и поверну! – тон друга больно обжёг девушку. – Только что ты без меня делать-то будешь, гордый? Ну тебя к чёрту! Линда повернулась к Владиславу спиной. В душе она ждала, что тот извинится или попросит её не уходить, но молодой человек лишь хмыкнул и предпочёл продолжить путь в одиночестве. Где-то через десять минут он ступил на твёрдую землю и стал разуваться, вытряхивая набившиеся в ботинки комья снега. – Так даже лучше. Иначе пришлось бы возиться с ней, как с невоспитанной девчонкой! Надеюсь, она сможет добраться до поселения без происшествий. Полностью оправдывает своё прозвище. Артистка… погорелого театра. – Эй! Помоги! – вдруг раздалось за его спиной. Линда, ноги которой застряли в снегу, едва она ступила на непротоптанный наст, беспомощно огляделась в поисках подмоги; если Владислав успел уйти далеко, её дела будут очень плохи. – Помоги! – ещё раз позвала она. – Пожалуйста! – Тише! – вполголоса откликнулся Оболенский, который уже пробирался к пленнице по своим старым следам. – Не привлекай внимание! – Я не могу вылезти, – пропищала девушка и попыталась пошевелить ногами. – За каким чёртом ты пошла со мной? – процедил Владислав, с жалостью посмотрев на подругу, которая сейчас казалась ещё меньше и беззащитнее, чем обычно. – Давай руку. – Прекрати меня обвинять! Я хотела как лучше! Не получается, – простонала она, чувствуя, что соратник прикладывает немало сил, пытаясь её вытянуть. – Не капризничай. Иначе здесь тебя оставлю. – Да и оставляй, мне терять нечего! – отплюнулась Линда. – Горе луковое, – пробурчал Оболенский и перехватил её за талию. Девушка дёрнулась, ещё не до конца понимая, что произошло, и отпихивая от себя незадачливого помощника, но в следующую минуту её тело повисло у него в руках, подобно тряпичной кукле. Она встала на ноги, но тут же снова упала. Её обувь осталась в снегу. Владислав удовлетворённо потёр ладони. – Ну что, давай ботинки доставать? Обувь Артистки было сложно назвать ботинками. Это было непонятное, слепленное на скорую руку сооружение из войлока и грубой кожи. Но от холода и грязи отопки спасали, да и ничего лучше Линда пока не имела. – Пойдёшь обратно? – Нет. С тобой пойду. Там кто-то кричал, и мне одной страшно возвращаться. – Хорошо подумай. Это только начало, а ты уже так напугана. – Я не испугалась, – не совсем честно произнесла девушка, и лицо её вдруг стало грустным и серьёзным. – Ты во мне разочаровался, да? Думал, что я смелее? – Нет. Я разочаровался в себе. Ведь это я тебя надоумил на нашу авантюру. А теперь и рад был бы отговорить, да слишком поздно. Настырная ты оказалась. Идём. Только не подгоняй меня и ступай по протоптанному. *** Тело пронзила резкая боль. Она не могла кричать, лишь смотрела вперёд себя, не понимая, что произошло. Длинное, тонкое лезвие торчало прямо из её запястья. Откуда оно взялось? На неё кто-то напал? Девушка попыталась встать, но новый приступ боли обездвижил её. Лезвие двигалось по венам. А если оно продвинется до основания? Разрежет её на две части? Паники не было. Шок заглушил прочие чувства. Дарья открыла глаза. Или нет? Вокруг была кромешная тьма. Она не видела абсолютно ничего, словно слепая. Лишь топот копыт и крики ночных птиц говорили о том, что происходящее реально. – Константин Борисович! – позвала девушка. Вытянуть руки было невозможно: как оказалось, одна из них к чему-то привязана. Рядом почувствовалась возня, – это свёкор потянулся, едва не выбив ей глаз локтем. – Что такое? – поинтересовался мужчина, повернувшись к источнику звука. – Мне страшно. – Почему? Вы боитесь темноты? Скоро уже начнёт светать. Хотите, я сяду поближе? Но Дарья боялась не только темноты. Сейчас она боялась всего: шорохов, колючего пледа, в который была укутана, ночного холода, неизвестной дороги, и того, что одна её рука была почти обездвижена. – Что с моей рукой? – Всё в порядке. Вчера на одной из остановок Вы вылезли из кибитки и куда-то пошли. Вряд ли Вы пытались убежать. Наверное, случился лёгкий эпизод… – вот незадача, как это назвать? Не «сумасшествие» же! – В общем, я решил привязать Вашу руку к сидению. Кибитка частенько останавливается, а я не могу Вас контролировать; люблю, знаете ли, поспать в дороге. – Это уже слишком! – взвинтилась барышня. – Что Вы себе позволяете? Отвяжите немедленно! Мне нужно выйти. Меня тошнит. – Хорошо, но я буду держать Вашу ладонь. Нос Дарьи уловил запах карамельных волос и лёгкое шевеление рядом. Она сразу поняла, что это проснулась Белла, и почувствовала умиротворение. Должно быть, дочь всё время лежала на её коленях. – Не нужно. – Дарья Григорьевна, у Вас не получится убежать. – Я и не собиралась. – А сумку зачем взяли? – У меня салфетки там. Разрешите выйти. Я не уйду. Ничего не сделаю. Обещаю. Кибитка остановилась через пару минут. Ямщик сухо покашливал, вдалеке лаяли собаки и, кажется, пели люди. Дарья с трудом поднялась на ноги и вышла на улицу. Приступ тошноты был неконтролируемым. Даже удивительно, учитывая, что она давно ничего не ела. Наверное, просто укачало. Очень иронично. Константин Борисович боялся, что невестка сбежит, а её замутило уже от пяти минут пребывания на улице. Было очень прохладно, неуютно и тянуло в сон. Поэтому девушка поспешила залезть обратно в кибитку и укутаться в плед. Глаза понемногу привыкали к темноте и уже могли различать силуэты. Белочка спала – похожая на куклу, под двумя одеялами, разметав по сидению волосы цвета метели. Услышав, что мама вернулась, она перебралась на её колени. – Хотите яблоко? – предложил Константин, открыв одну из сумок. – Какое яблоко? Меня тошнит, и я хочу только принять ванну и выспаться. Мужчина повёл плечом. Невестка и так чересчур много спала. Уж не больна ли она? *** Окружающая обстановка продолжала окрашиваться в самые разнообразные оттенки, начиная от серого и заканчивая тёмно-синим. Преображалось не только небо, но и деревья, остатки снега, даже слякоть на тропинке приобрела другой цвет. Заметно похолодало. Владислав дождался, пока идущая за ним Линда встанет на землю, и пропустил её вперёд себя. Теперь он снова не знал, куда идти. Подруга кивнула, дав знак, что пора продолжить путь. Оболенский перебирал ногами, уже не стараясь вслушиваться в посторонние звуки. Он думал о том, что сейчас происходило в усадьбе. Интересно, удалось ли его отцу уговорить Дарью на временный переезд? Наверное, она в эту самую минуту сидит за письменным столом и что-нибудь читает; ей трудно сосредоточиться на написанном, но она старается держать себя в руках. Белочка, скорее всего, сидит рядом и перебирает игрушки, кидая на маму обеспокоенные взгляды. Тимофей переживает, что в усадьбе зябко, и вскоре побежит за новой поленницей дров, а Ефросинья убирает посуду с обеденного стола… – Слушай, может, отдохнём? – вдруг предложила Артистка. – Чёрт знает, сколько уже идём! – Да это не дорога, а какая-то прямая кишка! – пошутил Владислав. – Зато более-менее чисто. Я боялся, что грязи будет больше. – Она вся впереди. Вон, смотри, там дерево. Давай под ним посидим? Дерево, на которое указала Линда, было старой сосной. Конечно, это не дуб, под ветвями которого можно спрятаться от нежелательных свидетелей, но лучше, чем ничего. Оболенский подошёл ближе и расстелил плед. – Хоть бы нам тут не подохнуть! – брякнула Линда и полезла в котомку за водой и хлебом. – Ноги гудят, как у престарелой дамы. – Ещё чего! – отозвался парень. – Я не умру. Я вернусь домой. – И будешь жить долго и счастливо, – хмыкнула спутница, откусив от буханки большой кусок. – Да и мне жить нужно. Если мы здесь подохнем, нас похоронят в одном гробу. А я не хочу провести с тобой целую вечность. – Размечталась! Для изготовления гроба нужно много сил и древесины. О таких, как мы, так заботиться не станут; выкинут под забор, и делу конец. – Тогда, наипаче, умирать нельзя! Я не хочу лежать под забором! – Скоро на небе начнут загораться первые звёздочки. Не пропустить бы. – Слушай, а можно у тебя спросить? – вновь подала голос Линда. – Говорят, что последняя любовь важнее первой… – Так и есть, – рассеянно кивнул Владислав, не переставая смотреть на тёмно-синюю гладь. – А вот как определить, что именно этот человек – твоя последняя любовь? Ждать до старости? – Зачем же до старости? Последняя любовь – это главный человек в твоей жизни; и он может появиться у тебя хоть в пятнадцать, хоть в двадцать, хоть в пятьдесят лет. – Так как понять, что перед тобой – тот самый человек? – девушка задумчиво почесала макушку. – Не очередной, а именно последний? – Мне трудно это объяснить, – Оболенский даже сел от волнения. – Но попробую рассказать на своём собственном примере. Во времена юности у меня было много подружек. Ну, я тогда был очень красив. – Да ты и сейчас ничего. – Сейчас я просто «ничего». Весь битый – перебитый. А тогда был красивым. Мне ещё от отца чрезмерная страсть к чистоте передалась; всегда следил, чтобы на рубашке не было ни пятнышка. В общем, выглядел очень ухоженно. Прямо как лондонский денди! – рассказчик засмеялся, уткнувшись в поджатые к себе колени. – Неудивительно, что многие дамы – знатные и не очень – хотели быть со мной. – Ой, ну тебя к лешему! – засмеялась Линда, переняв настроение собеседника. – Правда, серьёзных отношений ни с кем так и не завёл. Со временем эта мишура настолько мне опротивела, что я захотел ото всех огородиться; и в прямом, и в переносном смысле. Приказал обнести своё имение высоким забором, стал реже появляться на мероприятиях: решил, что это лучше, чем тратить жизнь на бесполезные интрижки, бесконечные обвинения и глупые диалоги в постели. Но судьба словно заранее всё решила за меня. В это время ко мне в усадьбу совершенно случайно попала моя будущая супруга. Она гуляла неподалёку, упала в обморок, вот мой возница её и привёз. Хотя приказа не было, и я не ожидал от него подобного самовольства. – А что было дальше? – поторопила подруга. Странно, но ещё никто из тех, у кого появлялась возможность услышать данную историю из первых уст, от неё не отказывались. Никто не просил рассказчиков прерваться или отложить повествование на потом, никто не говорил, что это скучно или слишком вычурно. Напротив, все слушали с замиранием сердца, широко распахнув глаза и уточняя подробности. – Я перед этим не спал всю ночь, – вновь заговорил бывший дворянин. – Как назло, в самый важный день выглядел помятым и уставшим! Зашёл я, значит, в спальню, дабы лично посмотреть, что за болезную девицу ко мне притащили, и… Чёрт! – он нервно хохотнул и ударил себя по коленке. – У меня в тот момент в руках было чернильное перо… Так вот, я её увидел, и сразу его выронил! Глупо! – А она что? – глаза слушательницы заблестели. – А она… Она была так очаровательна! Волосы разметались по подушке, губы приоткрылись. Кажется, мы просто смотрели друг на друга несколько минут кряду. Я не мог отвести взгляд. И сердце так трепыхалось, что чуть рёбра не выломало. Потом заставил себя заговорить, представился. А когда она собралась уходить, до зарезу не хотел её отпускать. – А потом? – Подожди, не сбивай с мысли! – Владислав начал говорить горячо и рассеянно. – Ты спрашивала, как понять, что перед тобой – твоя последняя любовь? Так вот, этот главный человек будет греть тебе душу совсем не так, как остальные. И даже смотреть на тебя будет иначе. Без него тебе вскоре станет холодно, голодно и стыдно. – Успокойся, – Линда залихватски, почти по-родственному, потрепала его по волосам. – Ты прямо сам не свой, весь дрожишь! – Да ничего. А зачем ты спросила? – Да так, – смутилась Артистка. – Просто, для себя. – Я, наверное, сказал лишнего, – как обычно, после чрезмерных откровений, Оболенский почувствовал себя идиотом. – Но если тебе захочется чем-то поделиться, спросить совета или поплакаться, ты всегда можешь ко мне обратиться. – Спасибо, – Линда поёжилась и накинула на плечи фуфайку. – Пойдём отсюда. По дороге поговорим. У нас времени – вагон и маленькая тележка! – Да, в самом деле, – теперь и Владислав заметил, что их окружала почти непроглядная темнота. Он дождался, пока соратница поднимется на ноги, и забрал плед. *** – Я ведь и не заметила, как попала в ту дурную компанию. Линда периодически оглядывалась, дабы убедиться, что за ними нет погони, и старалась не терять из вида Владислава, который шёл впереди и нервничал гораздо меньше. Путники выглядели уставшими и грязными. Дорожная слякоть оказалась жуткой. Стоило снегу остаться позади, как впереди появились лужи и бесконечное месиво. Они ещё не дошли до леса, а уже выбились из сил. Линда, вопреки данному себе обещанию не распространяться о своей личной жизни и истории с Павликом, всё-таки нарушила обет молчания. Случилось это спустя ещё два часа «прогулки». Наверное, она впервые почувствовала столь острую необходимость в общении. – Просто после случившегося с Павликом… Рассказчица замолчала, ощутив, как в уголках глаз начали скапливаться слёзы. Этого она допустить не могла. Помня о своих принципах, Артистка никогда не плакала. – Не сдерживайся, – прозвучал спокойный голос друга. – Если хочешь плакать – плачь. – Я не плачу. Вообще. Знаешь, – собравшись с духом, продолжила девушка, – между нами не было сильной привязанности или бурной страсти. Нам просто было хорошо вместе. Павлик был очень милым. Научил меня всему, что я сейчас умею: и готовить, и бельё стирать. – А с чего ты взяла, что ваши чувства нельзя было назвать настоящей любовью? – уточнил бывший дворянин. – Любовь бывает разной; в том числе, тихой и трепетной. Не ровняйся на мою историю. У нас с женой чувства всегда были нездоровыми. – А когда сказали, что его не стало… Словно мир рухнул. Помню, подошёл ко мне несостоявшийся свёкор; мрачный, еле на ногах стоял. А я в ту ночь будто предчувствовала что-то нехорошее, не могла глаз сомкнуть; всё думала, что будет завтра, что приготовить на завтрак, чем заняться днём. А он мне и сказал, что Павлик погиб. Я как закричала… – не в силах продолжать путь, Линда села на землю. Владислав опустился неподалёку. – Несколько дней на одном месте просидела. Пила столько, что сказать страшно. Бутылки швыряла прямо в окно. Отец Павлика позвал доктора, но я его к себе не подпустила. Около недели ничего не ела, спала промежутками. Твою мать! Так трудно это вспоминать! Губы Линды стали подрагивать, на лбу появились морщинки. Несчастливица прикрыла рот ладонью, из последних сил сдерживая накопившуюся скорбь. Но было поздно. По щеке сползала кристально-чистая капля. Первые слёзы. Первые за всю её сознательную жизнь. – Нет. Я не должна плакать! Послышался сдержанный всхлип, и девушка уткнулась лицом в ладони. Владислав не стал предпринимал попыток успокоить подругу. Он с юных лет был уверен, что любые неудавшиеся отношения, смерть любого небезразличного тебе человека, любое провалившееся дело – должны быть оплаканы; не высмеяны, не заперты в душе, не отложены на потом, а именно оплаканы. – А самое паршивое, что он ушёл, так и не узнав, что я его любила. Я ведь была совсем юной, глупой. Думала, что это обычная привычка. Мы никогда не клялись друг другу ни в чувствах, ни в верности. А когда его не стало, я поняла, что он был для меня дороже всех на свете. Около десяти секунд Линда пыталась бороться, а после всё же отдалась эмоциям. Сначала она плакала тихо, не поднимая головы и раскачиваясь из стороны в сторону, а затем зарыдала во весь голос. Это был даже не плач, а крик, прерываемый причитаниями. Владислав не изменился в лице. Он лишь удовлетворённо качал головой и поднимал подругу за воротник её фуфайки, когда та ничком падала на землю. – Поплачь. Ты ещё не всё выплакала. Истерика продолжалась около часа. Артистка осипла и изнемогла от криков до такой степени, что не могла произнести ни слова, только хватала ртом воздух. – Ты, наверное, удивлена? – заговорил Оболенский, едва к девушке вернулась способность мыслить. – На самом деле я бы смог успокоить тебя в два счёта. У меня в этом большой опыт. Сидящая на земле Линда выглядела беззащитной, жалкой и противной самой себе. С трудом приподнявшись на ноги, она схватилась за руку спутника – единственный твёрдый предмет поблизости. – Но тебе была необходима сильнейшая встряска, – парень протянул бедняжке флягу с водой. – Ты должна была прорыдаться и посмотреть на всё другими глазами. – Ты монстр, – выдавила из себя девушка, сделав щедрый глоток воды. – Что это за эксперименты на живых людях? – Меня называли и похуже. Я понимаю, что тебе хочется быть сильной и владеющей собой. Но так нельзя. Мы все – люди из плоти и крови. Мы все плачем, ломаемся, боимся. Это нормально. Не нужно всё копить в душе. Рано или поздно тебе необходимо было оплакать свою любовь. И сегодня ты это сделала. В дальнейшем тебе будет значительно легче жить. – Стыдно. Меня ещё никто не видел в таком состоянии. – Я не тот человек, которого стоит стесняться. – Может быть, мне сходить в храм, поставить свечку за упокой души Павлика? – насилу справившись с непрекращающимися всхлипываниями, спросила Артистка. – Я сам далёк от религии, но моя мать была верующей женщиной. Если считаешь нужным, можно и свечку поставить. Кстати, мы уже добрались до печально известного леса. Линда напрягла взор, всмотревшись в едва различимую тьму. На её ресницах ещё блестели крупинки слёз. Вокруг было сумрачно, словно вся обстановка оказалась придавлена чёрным и грязно-синим цветами. Шум ветра нёс за собой тревогу. – Пошли? – спросил Оболенский. – Я боюсь, – промямлила девушка, но быстро отогнала от себя робость. – Пойдём. *** – У меня всегда была ещё одна отличительная черта: я никогда не боялась смерти. Даже могла на спор выбежать перед повозкой. Лошади ржали, возница матерился так, что уши в трубочку сворачивались, а я смеялась; даже не из-за желания показаться бесстрашной. Мне на самом деле было смешно. Моменты, когда моя жизнь висела на волоске, я называла приключениями. Помню, как мы с ребятами лазили по крышам. День был жаркий, душный, поверхность крыши накалилась. Я ползала по ней на коленях, и кожа почти слазила, настолько горячо было. Я даже не чувствовала боли. Просто смотрела на открывшийся вид: бесконечные дома, верхушки деревьев, люди сновали туда-сюда, словно муравьи. Прямо к краю подползла, а страха не было. Колени горят, макушка раскалённая, дух захватывало... А чего бояться-то? Не упаду – хорошо, упаду – ещё лучше. Линда курила трубку, а Владислав слушал её вполуха, не оставляя попыток понять, откуда они пришли, и как умудрились заблудиться в трёх соснах. Кому скажи – посмеются и не поверят. Ходят тут по кругу, словно умственно-недоразвитые! Впрочем, спокойствие спутницы мало-помалу передалось и ему. Скорее всего, они просто устали. – Дурная, – ответил он. – Эта жизнь – всё, что у тебя осталось. За неё нужно держаться. Ты можешь закончить её в любой момент. Но смерть и так длится вечность. – Зря ты это затеял. Только проблем себе наживёшь. Меня вряд ли будут искать. Что с меня взять? Бедовая простолюдинка. Даже если попытаются вернуть, очень скоро решат, что я погибла в пути, и плюнут. А вот с тобой всё совсем по-другому. От тебя так просто не отстанут. Тем более, если ты вернёшься домой. На следующий же день приедут и сошлют снова; только подальше и на более длительный срок. – Да не болтай. Я что-нибудь обязательно придумаю. – Ты бы лучше придумал, куда нам сейчас идти. По мху вроде возможно сориентироваться. Или залезть на большое дерево и осмотреться вокруг. Владислав всмотрелся в небесное полотно с сияющими далёкими звездами. Лес освещала бледная луна. Прохладное дыхание задремавшей природы ласкало кожу. – Слушай, ну и запах здесь! – снова скривилась вечно всем недовольная Линда. – Что-то похожее на застоявшуюся воду. – А по-моему, это трупный смрад. – Пойдём отсюда, а? Мне не по себе. – Да брось. Наверное, какое-то крупное животное испустило последний вздох, – как можно спокойнее ответил Владислав, но успел поймать себя на нарастающем волнении. Линда попыталась встать на ноги и свалилась снова, больно ударившись о лежащий рядом сук. Ойкнув, она поняла, что её ноги увязли в чём-то жидком. Странная субстанция при ближайшем рассмотрении напоминала болотную слизь. – Влад! – не своим голосом позвала девушка. – Помоги! Здесь какая-то чертовщина! Она решительно не понимала, как такое могло произойти. Ещё пять минут назад, когда она садилась на землю, пространство вокруг казалось ей обычной лесной полянкой. Как можно было не заметить топь? – Да что опять? – парень потёр глаза, но в ту же минуту ему в ноздри ударил сладковатый, перемешанный с запахом застоявшейся воды, смрад дохлятины. – Подойти быстрее! – не унималась Артистка. – Я не могу встать! Прикрыв нос рукавом, Оболенский подошёл поближе и наступил в небольшое углубление прямоугольной формы. Ровная поверхность, покрытая тёмно-зелёным мхом, колыхнулась под его подошвой, но нога, к счастью, не успела провалиться. – Ты что, не видела, куда садилась?! – Я не знаю. Этого здесь не было, правда. – Давай руку. Он потянул девушку на себя, но её тело, вопреки законам физики, наклонилось в обратную сторону, а ноги увязли ещё сильнее. – Такого просто не может быть! – постановил рационально мыслящий Владислав. – Видимо, я недостаточно силён. – Да сделай хоть что-нибудь! Я не боюсь смерти, но умереть вот так – в непонятной болотине, от холода и голода, мне хочется меньше всего. – Это и на болотину-то непохоже. Вокруг совсем сухо. Бывший дворянин оставался рассудительным. Бросать подругу он не собирался, а вытащить её – дело времени. Он повторно потянул её за руку, но ноги Линды словно засасывало мощной помпой. Бедняжка дёргалась, но не сдвигалась с места. – Вечно с тобой что-то случается! И почему я никогда не попадаю в столь нелепые положения? – Я слышала о таких клочках земли, – вдруг вспомнила Артистка. – Местные мужики о них сказывали: мол, если сюда палку воткнуть или уронить что-нибудь, то всё, назад не вытянешь. А самое интересное, что эти полянки медленно меняют свои местоположения. За пару месяцев один такой островок может переместиться метров на тридцать. – Конечно, слушай мужиков! – буркнул Оболенский, наконец найдя длинную и крепкую палку. – Пить им надо меньше, сразу всякая ерунда мерещиться перестанет. Лови! Девушка мёртвой хваткой вцепилась в брошенную корягу. Вязкая масса немного расступилась, и она облегчённо вздохнула. – Крепче держись! – последовала новая команда, и Владислав сделал мощный рывок на себя. Под ногами пленницы снова что-то хлюпнуло, она вскрикнула и оказалась на земле. – Мужики-то не соврали. И впрямь что-то потустороннее. На таких островках обычно болотницы сидят – самые красивые из нечистых. Ноги под себя поджимают, чтобы не было видно, что они лягушачьими лапами кончаются, и зазывают случайных путников, обещая им вечную любовь. А как мужчина к ней шагнёт, сразу по самую макушку в грязь и уйдёт. – Да уймись. Нужно идти дальше. Парень хотел сказать ещё что-то, но сильнейший приступ головокружения вдруг заставил его рухнуть на землю. Темнота пульсировала и отдавала бордовыми оттенками. Рядом послышались писклявые голоса, напевающие глупую детскую считалочку: «Раз, два, три, четыре, пять, начинаем танцевать!» Артистка, подивившись такому резкому припадку, тронула друга за плечо, но через минуту её внимание отвлекли звуки из глубины лесной чащи. – Влад! Ты слышишь? Там кто-то кричит! – Ты можешь меня оставить хотя бы на секундочку? – простонал Оболенский. – Ну прости. Просто я слышала какие-то звуки. Посмотреть бы, что там… Владислав явно не разделял такого стремления. У него поднялась температура и участилось дыхание, что говорило о приступе сильной паники. В затылке вновь отозвалась тупая боль. До слуха Линды долетели голоса и звуки плача, непохожего на человеческий; звучало это так, будто кто-то давно забывший, как проявлялись людские эмоции, пытался издавать шум, приближённый к всхлипываниям. Девушка огляделась вокруг. Если Владислав, – единственный, на кого можно положиться, – перестанет себя контролировать, ей останется только умереть. – Влад! – едва сдерживая слёзы, бедняжка начала трясти друга за плечи. – Пожалуйста, приди в себя! Не бросай меня здесь! Ты же сам меня на всё это подговорил, дурак! Её голос доносился до сознания Оболенского словно сквозь вату. Но остатки здравого смысла кричали, что он должен встать и найти выход. Линда была права, он втянул её в передрягу. И теперь он же за неё в ответе. Что-то пробормотав, парень стал подниматься на подламывающиеся ноги. – Что ты орёшь-то? Всех волков в округе распугаешь, они нас и сожрут не глядя! – Тебя в первую очередь сожрут, – улыбнулась Линда, обрадовавшись его неожиданному пробуждению. – Я хотела сказать, что там кто-то плакал. – Да нет там никого. Кто мог плакать ночью в лесу? Тебе померещилось. – А сейчас тоже померещилось, да? – вспылила Артистка, когда рядом раздался хруст веток и тяжёлое дыхание. – Влад, пойдём отсюда. Владислав отреагировал моментально. Конечно, он никого не увидел, но, вопреки здравому смыслу и природной рассудительности, его сковал животный ужас. Он точно не знал, что это – игра воображения или последствие нервного срыва, но его боковое зрение успело приметить прошмыгнувшую из угла в угол тень, а так же, что-то круглое и светящееся. – Боковым зрением порой можно такие ужасы увидеть, что волосы дыбом встанут, – как-то сказала ему горячо любимая жена. Тогда он не воспринял это предупреждение всерьёз. А зря… Линда стояла поближе к источнику непонятных шумов, и поэтому увидела побольше. А именно, существо напоминающее собаку или упитанную кошку, мордочка которого заканчивалась пяточком, а ноги казались до того узкими и длинными, что было непонятно, как нечто на них передвигалось. Хвост удивительного зверя заканчивался кисточкой, и весь его облик был максимально приближён к классическому чёрту, каким оного изображали на гравюрах. – Я ведь тебя предупреждала! – нечеловеческим голосом закричала Артистка и побежала назад. – Линда! Да стой же, полоумная! Но девушка уже ничего не слышала. И Владиславу оставалось только побежать вслед за ней. Во-первых, без участия подруги он вряд ли найдёт нужный путь, во-вторых, ему самому было боязно находиться в этих зарослях, а в-третьих, если с Линдой что-нибудь случится, это останется на его совести. Он не мог сказать, через сколько минут ему удалось отыскать свою заплаканную и замёрзшую спутницу. Изначально она его не узнала, лишь пятилась назад и хныкала. Где-то через полчаса они вышли к очередному маленькому поселению. Здесь стояли всего четыре домика, а следов деятельности ссыльных, вроде перекопанной земли или вырубленных деревьев, вообще не было. Оболенский постучался в окошко домика, из которого доносились смех и песни. Он рассудил просто – если поют, значит пьяные. А если пьяные, значит праздник. А если праздник, значит добрые, весёлые, и пустят отдохнуть продрогших незнакомцев. – Это ты! – тем временем голосила Линда, тарабаня кулаками в его грудь. – Ты во всём виноват! – Кажись, стучит кто? – раздался поскрипывающий голос из дома. – Да опять нечисть шастает, – отозвался другой голос, звонче и моложе. – Нечисть, если и приходит, только шуршит и скребётся. А тут настойчивый стук. – Откройте, мракобесы! – прикрикнул Владислав. – Здесь девушке плохо! Послышался многоголосый спор и пьяные смешки, а затем в окошке появилось розовощёкое лицо мужика средних лет. Он улыбнулся во весь рот, в котором не хватало пары зубов, пригрозил незнакомцам пальцем и попросил кого-то рядом открыть дверь. Артистка, ещё пару минут назад такая злобная и обиженная, смущённо прижалась к Оболенскому; в душе она оставалась нуждающейся в защите девочкой. – И кому не спится среди ночи? С протяжным скрипом дверь отворилась, и на порог вышел чернявый парень лет двадцати. – Ого! – присвистнул он, заметив стройную и симпатичную Линду. – Какая девица! – Угомонись, – урезонил его Владислав, увидев, как Артистка испугалась чужого похотливого взгляда. – А то слюнями захлебнёшься. – Витя, кто там? – вопросил звенящий женский голос. – Вот пришли какие-то, – парень смерил путников неприязненным взглядом. – Заходите уж. Перед тем, как войти в избу, Владислав снова бросил взгляд на небо. Оно выглядело как чёрный холст, на который художник случайно пролил краску. Странно, но далёкие звёзды казались тёплыми. Но Линда нетерпеливо потянула его за рукав, и он внял её немой просьбе. Изба состояла из одного помещения с большой печью, на которой стояли два глиняных горшка. От печи, к противоположной стене, тянулись полати – большая полка, на которой могли уместиться сразу несколько человек. Сейчас там лежал завёрнутый в три одеяла дед; выглядел он как волшебник из детских сказок – морщинистое лицо, крючковатый нос, подслеповатые глаза и длинная борода. Над двумя оконцами разместились полки с домашней утварью – чашками, мисками и корзинками. Большинство собравшихся, коих было четыре человека, не считая старика, сидели за длинным, как полярная ночь, деревянным столом. Чернявый парень занял центральное место и уплетал варёную картошку, беря её из горшка и макая в соль. Тощая кареглазая девка с выжженными на солнце волосами, сидела рядом с ним и делала вид, что ест кашу. Но, по правде говоря, её куда больше интересовала мутная жидкость, бутылка с которой стояла во главе стола. С правой стороны сидел бородатый мужик. Он и сейчас не переставал улыбаться. Неподалёку от него разместилась, по всей видимости, его жена или боевая подруга; дородная, бойкая и миловидная, – она то и дело хлопала его по плечу и громко смеялась. Все обитатели дома были порядком захмелевшими. – А чего вы скромничаете? – спросил бородатый мужик, смотря на непрошеных гостей. – Садитесь за стол, раз пришли! Али случилось что? – Девушке плохо, – Владислав кивком головы указал на Линду. – Напугана, замёрзла совсем. Ей бы отдохнуть и выпить чего-нибудь горячего. – Горячего нет, есть горячительное! – захохотал радушный хозяин дома. – Вот, самое лучшее лекарство: и от испуга, и от холода, и от головных болей! А зовут-то вас как, ребята? – Владислав. Прошу обращаться ко мне только так. Никаких сокращений и производных от имени. А она – Линда. Подвинув стул, Оболенский уселся в свою любимую позу. Подруга села как можно ближе к нему: – Извини, возможно, я тебе надоедаю. Но я здесь больше никого не знаю. – Ой, да сиди ради бога. – Ишь ты, важные! – скривился смуглый парнишка. – В гости пришли и сразу свои порядки наводите. Ты не много на себя берёшь, интеллигент? Вместо ответа Владислав смерил его тем самым взглядом, на который, пожалуй, был способен только он. Его надменные глаза со стальным блеском загипнотизировали не только дерзкого юнца, но и остальных присутствующих. Довольный собой блондин соединил пальцы в виде купола и горделиво приподнял подбородок. – Девонька, плеснуть тебе лекарства от головной боли? – хохотнула женщина. – А у меня не болит голова, – ответила Линда. – Ничего ей не наливайте, – попросил Оболенский, но было слишком поздно. Артистка сама не заметила, как одним махом опустошила протянутый ей стакан. – Ох, и занудный у тебя кавалер, однако! – осмелился подколоть бородатый мужик. – Я не её кавалер, – открестился бывший дворянин. – Мы с Линдой только хорошие знакомые. – Значит, за тобой можно поухаживать? – оживился чернявый юноша, не сводя с Артистки хищного взгляда. – Или даже жениться? – Женилка не выросла, – максимально серьёзно отчеканил Владислав. – Оставь её в покое. На несколько секунд в воздухе повисла тишина, которая затем прервалась оглушительным хохотом разной тональности. Мужик смеялся раскатисто, сомкнув руки на пузе, тощая девица заливалась смешками, напоминающими собачий лай, дородная баба тряслась, скривившись в подобии улыбки. Старик на печке недовольно заворочался. Владислав лишь повёл бровью. И почему всегда так? Когда он в очередной раз говорил какую-то ерунду, смешно было всем, но не ему самому! – Правильно! – отсмеявшись, кивнула женщина. – Хоть кто-то этого олуха на место поставил. – А ты ничего, весёлый! – хмыкнул бородатый мужик. – А с виду – какая-то вшивая интеллигенция. Может, выпьешь? Меня, кстати, Сашей зовут. – Я не буду пить, – отказался молодой человек. – Ты бы тоже не увлекалась, – вполголоса обратился он к Линде, которая снова приложилась к стакану. – Ты мне кто? – с претензией уточнила подруга. – Муж? А, может, родственник? Нет? Вот и нечего мне указывать! – Без проблем. Я вообще могу уйти. Только если тебе к утру натрут так, что сидеть не сможешь, не нужно потом искать меня и жаловаться. – Такую похабщину говоришь! Слушать противно! И правда, с каких пор он, Владислав, выражался подобным образом? Вот до чего доводит общение с неотёсанными людьми! – А работы было столько, что целыми днями спины не разгибала… Отвлекшись от своих мыслей, Оболенский увидел, что Артистка, приняв горделивую позу, рассказывала новым знакомым о своей нелёгкой судьбе. Он не стал вслушиваться в повествование. И так было понятно, что большинство сказанного – ложь, к которой девушка прибегнула, чтобы вызвать к себе сочувствие. Впрочем, упрекать её в этом не было смысла. В избушке было очень душно, от горшков шёл пар. Люди продолжали пить и смеяться. Вскоре женщина запела одну из заунывных народных песен. Но Владислав не обращал на происходящее никакого внимания. Милая, родная, желанная Дашенька. Если бы он мог умереть за неё, он бы непременно сделал это. Если бы только мог… – Ты меня извини, конечно, но это, как бы помягче сказать… Говно какое-то! Бывший дворянин приподнял голову. В следующую секунду его барабанные перепонки чуть не лопнули от новой волны смеха. – Слушай, Люда, плесни мне, что ты как эта самая, – попросил Саша и пихнул бабу в бок. – Тебе уже хватит! – отмахнулась та. – Я мчусь по дороге! – продекламировал смуглый парнишка. – По горе крутой! – В тартарары мчишься, – пробурчала девушка с соломенными волосами. – Да чтоб тебе дорога была только в могилу! Надоел уже, ирод! Такой молодой, а пьёшь за троих. Куда в тебя столько влезает? На некоторое время всё стихло, а затем минуты покоя были прерваны новой песней. Линда полезла танцевать на стол, вскинув на деревянную поверхность тощие ноги с изодранными коленями. – Какого чёрта ты делаешь? – спросил Владислав. – Что они такое пьют, что тебя вынесло с пары стаканов? – А я умею танцевать! Не веришь? Тьфу! Да я вообще! На раз, два… Я, между прочим, танцовщицей стать хотела. На сцене… Да я бы знаешь, где была, если бы не всё это говно! – Так, всё. Иди-ка сюда, танцовщица, – не церемонясь, Оболенский схватил подопечную за запястья и рывком усадил на прежнее место. – Сейчас пойдёшь спать. Безо всяких разговоров! Через час Линда мирно посапывала, растянувшись на матрасе. Владислав ещё немного посидел за столом, а потом лёг неподалёку. Он всегда спал в «кошачьей» позе, свернувшись калачиком, и жался к исходящему от печки теплу. Однако, покой был недолгим; через полчаса его разбудили толчки в бок. – Влад, мне плохо. Я замерзаю, – прошептала дышащая перегаром Артистка, настойчиво пытаясь заглянуть ему в лицо. – Как в богоугодном заведении себя чувствую! – пробурчал молодой человек. – Стоит прилечь на минуту, как начинается: «Влад, мне плохо», «Влад, я замерзаю», «Влад, я хочу пить». У меня с дочерью проблем меньше было. Думаешь, тебе одной плохо? – Я сейчас замёрзну, заболею и умру, – продолжила стучать зубами Линда. – И это будет на твоей совести! Отмахнувшись, парень бросил в её сторону плед, на котором до этого лежал сам, и вновь задремал. *** Первое, что ощутил Владислав, проснувшись утром, была ревущая боль в области затылка. Если бы он перед этим напился, то решил бы, что его в пьяном угаре долго били тупым предметом по голове. Однако, он отчётливо помнил события прошедшей ночи, и был уверен, что над ним никто не успел поиздеваться. В избе не было никого, кроме сопящей в углу Линды. В воздухе витал запах алкоголя и кислятины. Поднявшись на ноги, Владислав направился к столу, но по пути задел поленницу дров, и та с грохотом рассыпалась. Артистка подскочила на полу и осмотрелась вокруг. – Боже мой, это опять ты! – облегчённо вздохнула она, увидев друга. – А ты думала, я волшебник, способный исчезнуть по мановению волшебной палочки? – Вот это я напилась, – простонала Линда и попыталась выбраться из пледа. – Всё тело ломит. Слушай, а у нас с тобой ничего не было? А то я нихрена не помню. – Нет. Видишь же, я одетый. – Ой, одетый! Долго, что ль, штаны снять? – Я не сплю со своими друзьями, можешь не волноваться, – Владислав нашёл флягу с водой и сделал щедрый глоток. – Интересно, куда все подевались? – Работать пошли, наверное. Да ну их к чёрту! Ироды, только спаивать и умеют. – Странно получается, – парень сел на пол, вцепившись пальцами в волосы. – Мне стыдно за твоё поведение, но вены я хочу вскрыть именно себе. Он ненавидел себя всеми фибрами души; если у него вообще была душа. Ненавидел так, что готов был искромсать свою кожу, лишь бы не оставаться в ней. На протяжении всей совместной жизни с Дарьей Владислав считал себя хорошим мужем. Он не изменял своей супруге, всегда был заботливым и надёжным. И только в столь отвратительный период его сознание пронзила страшная догадка – он ужасный спутник жизни. Даже хуже Градского. Тот хотя бы ничего не обещал своим пассиям: да – да, нет – нет. Свободные отношения взрослых людей. А он своими руками сломал жизнь собственной жены. Вот так глупо, в один момент. Боже, как она его любила! Его главная муза, самая немыслимая одержимость, мать его единственного ребёнка, сейчас наверняка тонула в слезах и пыталась понять, как жить дальше. А он… Чем он, чёрт возьми, здесь занимался?! Бегал по лесам в компании дворовой девки, сыпал непристойными шуточками, спал около печки и рассматривал звёздное небо. Отличное времяпровождение, ничего не скажешь! В самом деле, если бы не Даша – эта незримая нить, которая и сейчас вела его к жизни, он бы давным-давно истёк кровью, искромсав запястья ножом. – Я ближе к утру проснулась, – заговорила Линда. – Услышала, что ты бормотал во сне. Что у тебя за каша в голове? – А что я бормотал? – «В зеркале живёт твой кровавый близнец». Что-то вроде того. Брр… – Интересная фраза. В здравом уме я бы до такого не додумался. – Интересно, у них есть какая-нибудь заварка из трав? – Артистка вскочила на ноги и принялась осматривать содержимое полочек. Заварку она нашла спустя десять минут, в крохотной деревянной ёмкости; та имела резкий смолистый запах, но девушка была довольна даже этим. Разлив по кружкам тёплую воду, Линда добавила в напиток несколько ягодок сушёного шиповника. – Вот, держи, – сказала она и протянула одну из кружек Владиславу. – Спасибо. – Я туда шиповник добавила, а это очень полезно. Кстати, я слышала, что какая-то принцесса очень любила отвар с шиповником. Так что, напиток, можно сказать, сделан по рецепту королевской особы. Оболенский поднёс кружку к губам и сделал осторожный глоток. – Судя по вкусу, твоя принцесса в этом отваре ноги мыла. – Ой, ну тебя! Вечно всем недоволен! – Да не обижайся. Если появится возможность, я научу тебя заваривать хороший травяной чай. Я сам долгое время не умел, мне жена показала: берёшь, значит, чабрец, листочки мяты и немного парного молока, и получаешь напиток богов. Не прерывая своего рассказа, Владислав нашёл в углу длинную щепку, принял удобное положение и стал выскабливать на полу изображение зайца. – Ух ты! – удивилась Линда. – Мой друг – настоящий художник! – Да куда уж там. Я бездарность. За окном клубилась лёгкая позёмка. Ветер разносил мелкий мусор и частицы пыли. *** Первое, что ощутил Владислав, проснувшись утром, была ревущая боль в области затылка. Если бы он перед этим напился, то решил бы, что его в пьяном угаре долго били тупым предметом по голове. Однако, он отчётливо помнил события прошедшей ночи, и был уверен, что над ним никто не успел поиздеваться. В избе не было никого, кроме сопящей в углу Линды. В воздухе витал запах алкоголя и кислятины. Поднявшись на ноги, Владислав направился к столу, но по пути задел поленницу дров, и та с грохотом рассыпалась. Артистка подскочила на полу и осмотрелась вокруг. – Боже мой, это опять ты! – облегчённо вздохнула она, увидев друга. – А ты думала, я волшебник, способный исчезнуть по мановению волшебной палочки? – Вот это я напилась, – простонала Линда и попыталась выбраться из пледа. – Всё тело ломит. Слушай, а у нас с тобой ничего не было? А то я нихрена не помню. – Нет. Видишь же, я одетый. – Ой, одетый! Долго, что ль, штаны снять? – Я не сплю со своими друзьями, можешь не волноваться, – Владислав нашёл флягу с водой и сделал щедрый глоток. – Интересно, куда все подевались? – Работать пошли, наверное. Да ну их к чёрту! Ироды, только спаивать и умеют. – Странно получается, – парень сел на пол, вцепившись пальцами в волосы. – Мне стыдно за твоё поведение, но вены я хочу вскрыть именно себе. Он ненавидел себя всеми фибрами души; если у него вообще была душа. Ненавидел так, что готов был искромсать свою кожу, лишь бы не оставаться в ней. На протяжении всей совместной жизни с Дарьей Владислав считал себя хорошим мужем. Он не изменял своей супруге, всегда был заботливым и надёжным. И только в столь отвратительный период его сознание пронзила страшная догадка – он ужасный спутник жизни. Даже хуже Градского. Тот хотя бы ничего не обещал своим пассиям: да – да, нет – нет. Свободные отношения взрослых людей. А он своими руками сломал жизнь собственной жены. Вот так глупо, в один момент. Боже, как она его любила! Его главная муза, самая немыслимая одержимость, мать его единственного ребёнка, сейчас наверняка тонула в слезах и пыталась понять, как жить дальше. А он… Чем он, чёрт возьми, здесь занимался?! Бегал по лесам в компании дворовой девки, сыпал непристойными шуточками, спал около печки и рассматривал звёздное небо. Отличное времяпровождение, ничего не скажешь! В самом деле, если бы не Даша – эта незримая нить, которая и сейчас вела его к жизни, он бы давным-давно истёк кровью, искромсав запястья ножом. – Я ближе к утру проснулась, – заговорила Линда. – Услышала, что ты бормотал во сне. Что у тебя за каша в голове? – А что я бормотал? – «В зеркале живёт твой кровавый близнец». Что-то вроде того. Брр… – Интересная фраза. В здравом уме я бы до такого не додумался. – Интересно, у них есть какая-нибудь заварка из трав? – Артистка вскочила на ноги и принялась осматривать содержимое полочек. Заварку она нашла спустя десять минут, в крохотной деревянной ёмкости; та имела резкий смолистый запах, но девушка была довольна даже этим. Разлив по кружкам тёплую воду, Линда добавила в напиток несколько ягодок сушёного шиповника. – Вот, держи, – сказала она и протянула одну из кружек Владиславу. – Спасибо. – Я туда шиповник добавила, а это очень полезно. Кстати, я слышала, что какая-то принцесса очень любила отвар с шиповником. Так что, напиток, можно сказать, сделан по рецепту королевской особы. Оболенский поднёс кружку к губам и сделал осторожный глоток. – Судя по вкусу, твоя принцесса в этом отваре ноги мыла. – Ой, ну тебя! Вечно всем недоволен! – Да не обижайся. Если появится возможность, я научу тебя заваривать хороший травяной чай. Я сам долгое время не умел, мне жена показала: берёшь, значит, чабрец, листочки мяты и немного парного молока, и получаешь напиток богов. Не прерывая своего рассказа, Владислав нашёл в углу длинную щепку, принял удобное положение и стал выскабливать на полу изображение зайца. – Ух ты! – удивилась Линда. – Мой друг – настоящий художник! – Да куда уж там. Я бездарность. За окном клубилась лёгкая позёмка. Ветер разносил мелкий мусор и частицы пыли. *** – Дарья Григорьевна! Мы на месте, просыпайтесь. Дарья закашлялась и схватилась за руку дочери, которая сидела рядом и гладила её по волосам. Кони нетерпеливо заржали, собаки всполошились и начали лаять. – Мам, мы приехали? – Белочка так редко где-то бывала, что происходящее казалось ей забавной игрой. – А папа тут будет? – Нет, – с тяжёлым сердцем ответила молодая мама, и радостное ожидание на лице дочери улетучилось в одно мгновение. Представительного вида мужчины распахнули огромные двухстворчатые ворота, изготовленные из прутьев, выкрашенных в благородный коричневый цвет. – Совсем Вас дорога измотала, – высказал сочувствие Константин Борисович. – Ну ничего, сейчас перекусите, умоетесь, и станет полегче. Дарья переступила порог усадьбы. Строение поражало своими масштабами и роскошью; словно это был не жилой дом, а бывший старинный замок, в стенах которого нынче располагался знаменитый музей. Высокие своды, множество декоративных элементов, преобладающие золотые и кремовые цвета, растения с насыщенно-зелёными листьями. Не успела девушка прийти в себя, как к Константину Борисовичу подлетел высокий симпатичный шатен с озорными карими глазами, одетый в фиолетовый фрак с бархатным воротником, жилет с выпуклыми узорами и в тёмные штаны. Его образ отличался элегантностью и сдержанностью. (Уже позже Дарья поняла, что здесь все так одевались). – Константин Борисович, месяц наш ясный! Вы не представляете, как мы рады Вас видеть! Парень лихорадочно потряс руку господина, и глаза у обоих заблестели от восторга. Дарья опешила. Не померещилось ли ей? Никогда прежде она не видела, чтобы прислужники так встречали своего барина – чуть ли не бросаясь ему на шею. – У меня довольно необычные отношения с обитателями усадьбы, – пояснил Константин, перехватив её взгляд. – Они скорее мои дети, чем слуги. Мы все очень дружны. – Константин Борисович, – тем временем парень, отвесив Дарье поклон, достал из кармана два галстука-бабочки. – Какой лучше? – Вот этот, – ответил господин, указав на второй аксессуар. – Отлично, значит Ивану отдам этот! – парень приподнял вверх первый галстук. – Мне советовали подарить ему деньги, но я же не дурак! – Это Кирилл Александрович Никольский, – промолвил старший Оболенский. – Мой прислужник и доверенное лицо. Он примечателен своим математическим складом ума, лёгким характером и тем, что в двадцать пять лет у него уже имеется десятилетний сын. Одно время я таскал его за собой почти безостановочно; уж очень по Владу скучал, а он чем-то его напоминает. С сегодняшнего дня Кирилл – Ваш покорный слуга. Кирюша, это Дарья Григорьевна, моя родственница. Мужчина решил не распространяться об истории с арестом своего сына, и его вынужденном разводе с супругой. Охочие до сплетен повесы и так обо всём узнают. Никольский охнул и изогнул брови. Обычно у него все девушки на свете делились на «хорошеньких» и «обыкновенных», но стоящая перед ним барышня была первой, кого он мог назвать «красивой»; нет, даже не «красивой», а «маниакально прекрасной». Её не портил даже безразмерный балахон траурной расцветки. Уставшая Дарья не обратила внимания на этот взгляд, зато Константин Борисович тотчас наклонился к уху подопечного: – Еще раз в её сторону так посмотришь – вылетишь отсюда. – Да что Вы, у меня и в мыслях не было! – Я тебя предупредил. Будь добр, покажи гостье её спальню, – добавил он, возвысив голос. – Пойдёмте, – кивнул парень и указал рукой вглубь коридора. – Ух ты, какая прелестная девочка! Ваша дочь? – Да, – кивнула Дарья, двигаясь среди прохладных стен и симметричных, аркообразных окон классической формы. – Вам здесь понравится, не сомневайтесь. Главное, не теряйтесь. Лучше первое время везде со мной ходите. Я здесь живу с восемнадцати лет. – Надеюсь, я здесь надолго не задержусь. – Этот коридор не освещается, поэтому вечерами здесь лучше не гулять, можно упасть. Девушка почти не слушала сопровождающего, но встрепенулась, когда они подошли к ванной комнате. – Подождите немного, девки ещё не нагрели воду. А потом я покажу Вам остальные этажи. *** «Сегодня во сне я видела Скрябина. Какой жуткий призрак прошлого! Он спрашивал у меня, с кем я была до него, а я глотала слёзы. А потом картина сменилась мёртвыми китами. Они и раньше мне снились. Огромные гниющие туши. Вечно голодные». Дарья отложила дневник и пошевелила затёкшими пальцами. Она жила в столичной усадьбе уже вторую неделю, и здешние порядки сводили её с ума. Во-первых, отношения Константина Борисовича с его прислужниками в самом деле можно было охарактеризовать как родственные. У старшего Оболенского не сложилась семейная жизнь, любимая жена умерла много лет назад, а с единственным наследником отношения долгое время оставались в статусе холодной войны, поэтому к молодым оболтусам, что подносили ему галстуки и наливали чай, он относился с отеческим снисхождением. Они все были одеты с иголочки и образованы. Для них не существовало почти никаких запретов. Хочешь пройти в библиотеку? Хорошо. Хочешь взять что-то с барского стола? Без проблем, можно даже не спрашивать разрешения. Ответ всегда был положительным. Да, прислужники казались избалованными, но их нельзя было упрекнуть в неуважении к своему господину. Наоборот, они над ним благоговели. Когда Константин Борисович жаловался на головную боль, ходили на цыпочках и ежечасно интересовались, не принести ли ему лекарства или чай. Если он просил не отвлекать его в течении дня, обходили его покои десятой дорогой. Возможно, дело было в негласном правиле, которое Константин озвучил лишь единожды, но которое все запомнили: – Если я замечу, что ваше поведение перешло границы, вы больше здесь не появитесь. Терять такого справедливого и спокойного покровителя никому не хотелось. Подобные отношения со своими людьми не получалось создать даже у Владислава; крепостные его по-своему любили, но держали дистанцию. В этом же имении дни напоминали будни одной дружной семьи. Во-вторых, здесь очень много ели и курили. Каждые два часа кто-нибудь носился с заварочными чайниками и печеньем, а в гостиной постоянно витали колечки табачного дыма. Раньше, как поняла Дарья, жители усадьбы курили и в коридорах, но после её появления Константин запретил им это делать. Даже удивительно, что все здесь оставались стройными, подтянутыми и не страдали от проблем с лёгкими. В-третьих, здесь все поголовно были помешаны на своём внешнем виде. И данный факт доводил девушку до нервных тиков. На каждом углу висели большие зеркала, в которых постоянно отражались чьи-нибудь холёные физиономии. – Какой пиджак лучше? Из тонкого сукна или из бархата? – каждое утро спрашивал Кирилл, и по интонации можно было подумать, что в этом чёртовом пиджаке – весь смысл его жизни! Молодые люди неделями разнашивали новые ботинки, чтобы те переставали скрипеть, тёрли ткань фраков до тех пор, пока та не становилась тоньше и мягче, ведь для настоящего денди считалось дурным тоном одеться в костюм, новизна которого бросалась в глаза, с маниакальным рвением следили за чистотой рубашек, и до блеска начищали запонки. Дарья же всегда одевалась по принципу «что налезло, в том и пошла». А когда редкие гости московской усадьбы спрашивали, что на ней за платье и где приобрести такое же, пожимала плечами: «Да бог знает, в шкафу нашла». И Владислав к разнообразию в одежде относился равнодушно. Он был просто выше этого. Какая разница, что на нём за рубашка, если на ней – следы берлинской лазури, которой он писал пейзаж удивительной красоты? Белочку они планировали воспитывать так же. Негоже уподобляться светским пустышкам. С собой Дарья взяла лишь одно платье, плащ, пару рубашек мужа и халат для сна. Более чем достаточно. Но на третий день Константин Борисович вошёл к ней в покои с глупым вопросом: – У Вас есть, что надеть? – Конечно. Я же не раздетая сюда приехала. – Но Вы не можете постоянно ходить в одном и том же! – Почему? Вместо ответа мужчина расстелил перед невесткой несколько платьев, от вычурности которых у той засвербело в носу. Они переливались каменьями, словно елочные игрушки. – Нет, я это не надену, – отрезала Дарья. – Такие платья я носила всего пару раз в жизни, но запомнила, что они очень неудобны и привлекают к себе много лишнего внимания. С тех пор вопрос с одеждой был закрыт. До сегодняшнего утра. В двери спальни барышни вновь раздался стук. – Входите! – Дарья Григорьевна, у меня для Вас подарок, – объявил вошедший хозяин усадьбы. В душе его распирало негодование. На своём пути он встречал множество достойнейших женщин: красивых, мудрых, талантливых. Перед которыми он, чёрт возьми, так не стелился! Даже покойная жена не получала от него столько внимания! При этом саму Дарью нельзя было назвать наглой. Она не стремилась вить из своего временного попечителя верёвки и подстраивать его под себя. Она вообще ничего не делала. Казалось, весь день могла просидеть в углу кровати с тетрадкой в руках; не есть, не переодеваться и не разговаривать. Но Константин не мог бросить её в одиночестве. – В прошлый раз Вам не понравились предложенные мною платья, – начал мужчина, достав из-за спины большую сумку. – Соглашусь, виноват; не уловил Ваш стиль. Но я почти уверен, что эти наряды Вам точно придутся по вкусу. Дарья сдерживалась всю неделю: не накричала на кухарку, которая приготовила отвратительно пахнущую рыбу, не обращала внимания на косые взгляды разодетых в пух и прах прислужников, не сорвалась на радушного хозяина, когда тот в сотый раз поинтересовался, не голодна ли она. Но на этот раз её нервы не выдержали. По какому праву он диктовал ей, что носить?! Да она находилась здесь только из-за нежелания идти наперекор Владиславу! Приехала, изобразила дежурную улыбочку – всё, хватит. К чему эти попытки подкупить её нарядами и дружелюбием? – Выйдите, пожалуйста, из моей комнаты, – попросила девушка. – И не пытайтесь слепить из меня очередную разодетую и размалёванную куклу. Всё равно не получится! Ещё раз попытаетесь влезть ко мне в душу или в гардероб, я убегу из дома, понятно? Константин Борисович поперхнулся воздухом. Людей, осмеливающихся ему дерзить, можно было пересчитать по пальцам. И он даже не предполагал, что Дарья войдёт в их число! Да что с ней, чёрт возьми, такое? Юношеское бунтарство уже должно было остаться позади! Но он решил действовать умнее и погасить конфликт с помощью шутки. – Вы сейчас похожи на это чудище! – сказал мужчина, взяв в руки одну из игрушек Беллы – деревянную кикимору с открытым ртом. – На что Вы злитесь? Хотя бы посмотрите наряды! – Не хочу я ничего смотреть! Константин Борисович положил сумку на кровать и вышел; что ж, видимо, на невестке сказалось совместное проживание с его сыном. Тоже на бешеной козе не подъедешь. Дарья проводила его победоносным взглядом: чёрта с два он подстроит её под себя! Потом хотела продолжить заполнение дневника, но через некоторое время ей стало интересно, что за всхлип моды принёс родственничек. Открыв сумку, девушка замерла. Там были два плаща, напоминающие неизменный атрибут Владислава, но выполненные из более мягких тканей и украшенные кружевами, которые совсем не бросались в глаза, и платье эпохи романтизма – тёмно-алого цвета, с удлинённой юбкой и минимумом камней. Никаких накрахмаленных подолов из конского волоса, чётко выраженной талии или красителей для придания яркости. Наряды шились с учётом всех её предпочтений. Каждая деталь была продумана до мелочей. Такое она бы не просто примерила, а носила не снимая! Около минуты Дарья стояла, открыв рот и ощупывая ткань, а затем ничком упала на кровать, приложила к лицу край одного из новых плащей и тихо заплакала. *** Владислав вернулся в поселение уже на следующий день, в компании трясущейся от холода и похмелья Линды. Пройденных километров оказалось достаточно, чтобы убедиться, что идея с побегом была неудачной. Сейчас, когда на каждом шагу грязь, талый снег и передвигающиеся островки, они точно никуда не добегут. За себя Владислав не боялся. Он был вынужден признать, что такие люди, как он, уже мертвы внутри, и после их смерти ничего не меняется. Да уж, забавно, когда человек, убеждающий всех в необходимости «цепляться за жизнь обеими руками», в итоге изменял своим же принципам. Он боялся за Дарью, которая не переживёт известия о его гибели, и за дочь, которая останется сиротой. Оболенский решил повторить попытку побега в середине лета и уже в одиночестве. Всё-таки, если с Линдой в пути что-нибудь случится, это останется на его совести. А он не хотел брать на себя ответственность за другого человека. Только сейчас Владислав понял, как тяжело жить без книг; особенно в такой напряжённой обстановке. Будь у него хорошая литература, он бы просто «перечитал» эти времена. Но, увы, придётся занять себя чем-то другим. Например, построить хижину вдалеке от смирившихся со своей участью идиотов или обучить Линду грамоте; Владиславу нравилась эта грубоватая девица. Да, она хотела казаться ёжиком, но в ней присутствовали природная харизма, артистизм и доброта. Она оставалась человеком. Независимо от условий. А это дорогого стоило. Поначалу Оболенский ожидал, что после возвращения Артистка начнёт над ним подтрунивать, обвиняя в трусости. Но девушка вела себя так, словно ничего не произошло: первые два дня вовсе она не стремилась заводить с ним разговоров, лишь здоровалась при встрече, а на третий осведомилась о его самочувствии и предложила пообедать вместе. Артистка не имела привычки злорадствовать и чувствовала свою вину в сложившийся ситуации. Если бы не она со своими жалобами и истериками – кто знает, может, Владислав и выбрался бы из леса; хотя маловероятно. Через несколько дней бывший дворянин раздобыл клочок бумаги и написал письмо избраннице, которое начиналось и заканчивалось весьма нетрадиционным образом: «Думаю, ты сама понимаешь, каково это – целыми днями не находить себе места. Мне без тебя очень плохо, но я держусь. Не ради себя – на такого дурака мне давно плевать. Ради тебя. Кажется, моя одержимость тобой достигла апогея. Вчера думал выпить, но быстро понял, что если начну топить всё это в алкоголе, уже не остановлюсь. К тому же, здесь пьют какую-то бурду, от которой потом дрожат руки и ноги. Сцена нашего прощания, которую время от времени воспроизводит моё сознание, до сих пор заставляет всё внутри сжиматься. Я помню, как глотал слёзы нежности, гладя твои колени. Нет, об этом невыносимо думать! Погода здесь очень переменчивая. Утром светило яркое солнце, а к обеду стало серо, тоскливо и муторно. Согреваюсь с помощью отвара и изъеденных молью фуфаек. Изначально думал, что выгляжу как чучело, но потом вспомнил, что здесь все так выглядят, и отпустило. Не знаю, что с погодой в ваших краях, но, прошу, одевайся теплее». На этом письмо оборвалось, так как у Владислава закончились чернила. Он старался не думать о плохом: например, о том, что Дарья к его возвращению может выйти замуж за другого человека и родить от него детей, или о том, что она, не выдержав разлуки, может окончательно сойти с ума. Парень понимал, что если будет изводить себя такими мыслями, то не доживёт и до конца месяца. Владислав отправил послание, и потянулись у него дни вроде застиранного рядна. Спать приходилось в углу избы, на ворохе вещей. Когда затапливали печь, он жался к теплу, как бездомный котёнок. Сон всегда был отрывистым, но даже в этих промежутки Владислав успевал увидеть яркие сновидения с участием своей семьи. Впрочем, сон был тревожным ещё из-за Линды, которая отличалась склонностью к панике по любому поводу. Оболенский был одним из немногих, с кем она общалась, и единственным, кто вызывал у неё доверие. Всякий раз, чувствуя, что у неё поднялась температура, или что-нибудь заболело, девушка подползала к другу и будила его, умоляя «сделать хоть что-нибудь». Владислав прикладывал ладонь к её лбу и засыпал снова. Он не злился на подругу. Во-первых, недосып, круги под глазами и головная боль его совершенно не пугали, а во-вторых, присутствие неподалёку пусть и чужого, но всё-таки живого человека, давало ему надежду на лучшее. Просыпался он в семь утра и, пошатываясь как заправский алкоголик, выходил на улицу. Несмотря на благородное происхождение, молодой человек не гнушался тяжёлой работы и общался с ссыльными крестьянами на равных. Оболенского не заботила чистота своей одежды, раны на коже или отсутствие блеска в глазах. Всё, что он хотел, это сохранить былую красоту рук. Он знал, что его музыкальные пальцы выглядели как произведение искусства и очень нравились Дарье, поэтому брался за инструменты только в перчатках и мыл ладони с завидной регулярностью. Крестьяне поначалу посмеивались, но вскоре смирились со странностью своего нового знакомого. Буржуй, что с него взять? Откуда же им было знать, что Владислав размышлял по принципу: «Неужели я после возвращения буду прикасаться к своей прекрасной жене заскорузлыми пальцами? Нет, этого нельзя допустить». А в остальном – он, как все, обрабатывал землю, убирал оттаявший с зимы мусор, стоял, облокотившись о лопату и глядя вдаль, подобно тонкому лирику, и периодически читал стихи и рассказы; заученные наизусть и собственного сочинения. Читал он всегда с выражением, закинув руку и взобравшись повыше, дабы быть на виду. Владислав не знал, доходили ли его письма, ведь от Дарьи весточки до сих пор пришло, но надеялся на лучшее. Каждое из его посланий дышало нежностью, преданностью и любовью. Стремясь отвлечься и убедить возлюбленную, что у него всё в порядке, молодой человек писал ей о природе, погоде, привычках здешних людей и прочих мелочах. Во всём этом безобразии его сознание периодически вспарывала одновременно губительная и спасительная мысль: «Я сам во всём виноват». С одной стороны, было ужасно осознавать, что он своими руками разрушил счастье, за которое так долго боролся, а с другой – становилось немного легче от понимания, что он нёс заслуженное наказание. Если бы он не совершил ничего противозаконного, груз на душе не дал бы ему сделать ни единого шага. Как так? Он здесь, а настоящий душегубец на свободе! Но сейчас всё было по справедливости. *** – Здравствуй, – раздался рядом до боли знакомый голос. Дарья вздрогнула и облегчённо вздохнула, увидев мужа. Он, как обычно, поджимал под себя ноги, откинувшись на спинку кресла. – Здравствуй, мой хороший, – поздоровалась она. – Ты мне снова мерещишься. Или снишься. Я не знаю. Тебя нет рядом, и вокруг всё другое. – Я всегда рядом, – он встал, подошёл ближе и обнял её. – У нас ведь одна жизнь на двоих. – Какая-то неправильная жизнь. – А другой нет и не будет. Взяв её лицо в свои ладони, Владислав коснулся губами её дрожащих губ. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но таким желанным, что глаза девушки закрылись, а тело непроизвольно потянулось к нему. Мир сдвинулся, а потом перевернулся с ног на голову. Не успев понять, что происходит, она вцепилась пальцами в его спину. Он провёл ладонью по её напряжённому животу, наслаждаясь реакцией. – Я тебя люблю… – Больше всех на свете. Красивые руки ласкали её бедра, ткань платья трещала по швам, волосы налипали на покрытый испариной лоб, дыхания слилось в одно… Нестерпимое, сводящее с ума. Нарастающая истома внизу живота, в коленях, в груди. Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего уже не существовало, были только эти мгновения. Девушка истошно вскрикнула, путаясь в смятой простыне и мучительно возвращаясь в реальность после болезненной, но очень приятной горячки. Она не знала, плакать или смеяться. Сердце бешено трепыхалось в груди, на подушке были видны следы от слёз. Платье висело на плечах, как тряпка. На бёдрах и верхней области груди виднелись царапины от ногтей. Дарье вдруг стало страшно: знакомый прилив острых мурашек снизу вверх. Обычно у страха всегда есть причина. Но не в её случае. Это было просто ожидание чего-то нехорошего, и каждый шорох вокруг казался предательским. Девушка знала, что в такие моменты неплохо заткнуть уши ватой и залезть в ванну. Но сейчас ей не хотелось соприкасаться с водой. Немного подумав, она решила выйти в коридор. Там постоянно кто-то разговаривал, смеялся и носился с тарелками. Там ей точно не будет страшно. Надежды сбылись. Возле одного из зеркал красовался Константин Борисович. Он завязывал галстук, похожий на платок, особым способом: кусок ткани сворачивал по диагонали, скрещивал сзади концы, и сооружал узел под подбородком в виде банта. Мужчина всегда называл умение завязывать галстук отдельным видом искусства. Было важно создать «эффект небрежности», словно аксессуар был повязан за минуту. – Дарья Григорьевна! – встрепенулся хозяин имения, увидев невестку. – У Вас испуганный вид. Что-то случилось? – Ничего, – ответила барышня. – Вы куда-то собираетесь? – Да, на свадьбу своих хороших знакомых. – Что? И надолго? Вы оставите меня одну? – Почему одну? С Вами останутся мои прислужники. Они всегда рады помочь, можете обращаться к ним по любым вопросам, – Константин наконец разобрался с галстуком и теперь закатывал рукава рубашки так, чтобы виднелись манжеты, застёгнутые позолоченными запонками. – Я позавчера предлагал Вам пойти со мной, но Вы отказались. – Я не отказалась! Я сказала, что, скорее всего, не пойду. Это другое. – По-моему, Вы сказали: «Ни за что на свете!» – Нет, это я сказала насчёт игры в шахматы с Вашими друзьями. – Ничего не понимаю! Вы всё-таки хотите пойти? Такой прямой вопрос застал Дарью врасплох. Она не хотела на свадьбу, но оставаться здесь, в компании совершенно чужих людей, ей хотелось ещё меньше. – А я там не буду лишней? – Дарья Григорьевна, ради бога! – взмолился Константин Борисович. – У нас мало времени. Честно, я буду очень рад, если Вы хоть куда-то выберетесь. Об остальных гостях не беспокойтесь, с ними необязательно общаться. Просто будете рядом со мной. – Я хотела бы извиниться за своё недостойное поведение, – залепетала Дарья, хотя и понимала, что сейчас неудачный момент. – Не знаю, что со мной происходит. Я очень нервная… – Вам просто стоит привести в порядок режим сна и питания. Но я не сержусь и не обижаюсь. – Я пойду, – выдохнула она. – И даже соглашусь надеть платье, которое Вы для меня подберёте. – Замечательно! – на лице Константина появилась грациозно-снисходительная улыбка. – Прекрасно! Не век же Вам сидеть в четырёх стенах. Разговор был прерван появлением Кирилла. Парень успевал везде и всюду. Ещё десять минут назад он сидел в столовой и зачитывал статью о моде из газеты: – «Вся наша молодёжь носят короткие фраки тёмно-синего или тёмно-коричневого сукна. С металлическими пуговицами круглой и выпуклой формы. А также круглые шляпы с широкими полями, белые короткие панталоны, или широкие брюки». Сейчас же «лондонский денди» стоял в коридоре. И его плутовская улыбка ясно говорила, что он снова что-то задумал. – Константин Борисович, как хорошо, что Дарья Григорьевна пойдёт с нами! Ведь вдвоём мы точно не наедим на ту сумму, что Вы подарили молодожёнам! – Кирилл, с чего ты взял, что на подарок нужно «наедать?» – Да это же огромные деньги! Мы обязаны их отбить! Если они хотят получать дорогие подарки, пусть организовывают соответствующий стол! – Пирог сегодня удался, – с набитым ртом произнесла проходящая мимо девка. – Дура, его нельзя есть, это для гостей! – спохватился Никольский. – Чувствую, вечер пройдёт весело, – ухмыльнулась Дарья. *** – Вы затмили абсолютно всех! Некоторые дамы даже своих мужей отсюда пораньше увели. Исключительно из-за Вас! Кирилл сиял, как жених на пороге храма, а сидящая напротив него Дарья рассматривала своё платье: голубое, подчёркивающее зеленоватый оттенок её глаз, в стиле ампир. Оно было очень лёгким, с завышенной талией, рукавами-фонариками, ленточкой под грудью и свободной юбкой. Изначально девушка боялась, что ей придётся краснеть за свой сегодняшний образ. Но, к счастью, всё было хорошо. – Платье Вам очень идёт! – не успокаивался Никольский. – Женственное и подчёркивает Вашу стройную фигуру. – Идёшь на рекорд. Предложение из девяти слов, от четырёх из которых меня тошнит, – апатично ответила аристократка, попивая ягодный напиток. – Я всего лишь хотел сделать комплимент! Кирилл поджал губы. Да что не так с этой Дарьей Григорьевной?! Любая другая барышня на её месте поблагодарила бы своего сопровождающего за добрые слова и трогательно засмущалась! А она только ворчала, как вечно недовольная бабка. – Просто Ваш повседневный образ вызывает у меня недоумение. Безразмерные балахоны и плащи обычно носят те, кому не повезло с фигурой. С Вашими внешними данными облачаться в такое противоестественно. С древних времён красивые девушки носили вещи, подчёркивающие их мягкость и женственность. Это заложено вековыми традициями! Сам того не ведая, Кирилл наступил на одну из больных мозолей своей собеседницы. – Обычно я не веду столь провокационные разговоры, но тебе тактичности не занимать, и посему я тоже не стану сдерживаться. Константин Борисович говорил, что у тебя есть сын. Как часто ты с ним видишься? Кирилл поперхнулся конфетой. Он ещё не оставлял попыток «отбить» подаренную молодожёнам денежную сумму. – Ну, не очень часто. Всё-таки у меня много дел. Но при чём тут мой сын? – Знаешь, что для меня противоестественно? На протяжении нескольких месяцев не видеть своего родного ребёнка! Так что, во-первых, иди к чёрту, а во-вторых… Тоже иди к чёрту! Одежда – дело десятое. Каждый волен носить что хочет. Никольский отвернулся и почесал переносицу. Дарья закопала его на месте всего одной фразой! И когда он в последний раз видел столь дерзкого человека? Парень поразмышлял над этим минуту и внезапная догадка заставила его подпрыгнуть на месте: – Погодите! Вы супруга сына Константина Борисовича? К сожалению, я не помню его имени. – Какой ты сообразительный, – фыркнула Дарья. – Конечно! А я-то думаю, в кого у Вас дочь такая светловолосая, и где я Вас раньше видел! Просто забыл. Я ведь приезжал к вам где-то через месяц после рождения Изабеллы. Ну, всё понятно. О крутом нраве младшего Оболенского в столичном имении, можно сказать, слагают легенды. С кем поведёшься… – Дело не во Владиславе! – вспылила девушка, на которую упоминания её супруга в негативном ключе действовали, как красная тряпка на быка. – Оставь его в покое! Просто ваши ценности и жизненные уклады вызывают у меня непонимание и, не побоюсь так выразиться, отвращение! Вот ты на протяжении всего вечера почёсываешь обратную сторону шеи… – У меня там сыпь, – пролепетал Кирилл, которого ставила в тупик манера общения аристократки: она начинала за здравие, а заканчивала за упокой. – Верно. И знаешь, как называется эта сыпь? Раздражение от шейных платков. Чёрт! – Дарья вдруг сардонически засмеялась. – Меня таскали по врачам, лечили ледяной водой и травами, называли сумасшедшей. А настоящие безумцы – вот, здесь! Ты понимаешь, что уже не контролируешь ситуацию? У тебя маниакальная страсть к этим дурацким тряпкам и аксессуарам! Ты тратишь битые часы на подборку перчаток, гармонирующих с запонками, вместо того, чтобы прочитать интересный роман, исполнить песню под гитару или увидеться с сыном! – бедняжку затрясло от злости, боли и внезапно нахлынувших слёз. – И это не только твоя проблема! У вас здесь все такие! Что вы себе придумали? Какое будущее? Вот, красивый дом. Красивая одежда. Будем жить в красивом доме. И умрём в этом доме в начищенных до блеска ботинках! На моего мужа все косо смотрели! Но он всегда был живым человеком, у него глаза горели! Начавшуюся истерику девушки прекратил вовремя подошедший Константин Борисович: – Что здесь происходит? Кирилл, я ведь тебя предупреждал, не докучай Дарье. – Я не хотел ничего дурного! – начал оправдываться прислужник. – Просто Ваша родственница очень остро на всё реагирует. Стушевавшись, он поспешил скрыться из виду. Константин коснулся плеча подопечной: – Он Вас чем-то обидел? – Нет, – Дарья справилась со слезами и сделала глоток воды из стакана. – Всё нормально. Не знаю, что на меня нашло. – Может, Вы расстроены из-за того, что у нас не получается отбить подаренные молодожёнам деньги? Вы сколько кусков пирога съели? Два? Или три? – Константин Борисович! – Даже с пирогом, закусками и бутербродами не выходит и половины суммы! – дворянин почесал в затылке, и было непонятно, шутил он, или говорил всерьёз. – Этот салат я не буду брать в расчёт, потому что не понимаю, какие в нём ингредиенты. – Влад там, наверное, с хлеба на воду перебивается, – после недолгой паузы заговорила Дарья. – А мы, простите за выражение, жрём в два горла. Отвратительно! – Хочу заметить, что у Вас интересный новый образ. И стрижка подходит к платью такого фасона. – Спасибо, – кивнула невестка. Вот умел же человек делать комплименты; уместные, сдержанные и непошлые! – Кстати, я сказал своим хорошим знакомым, что Вы – моя внебрачная дочь. Так что, теперь мы кровные родственники, – Константин отвёл взгляд, не зная, как спутница отреагирует на его самовольство. – Конечно, подпортил свою репутацию. Но ничего, есть вещи гораздо важнее. – Эмм… Вы со своими светлыми волосами и чуть грубоватыми чертами лица не очень-то похожи на моего отца. – Это неважно. Они считают, что Вы похожи на свою мать. Не хотите ли потанцевать? – С Вами? – губы барышни сжались в тонкую линию. – Простите, но это даже звучит нелепо. Нет, не подумайте ничего! Дело не в том, что с Вами что-то не так. Просто… – Я всё понимаю, – Константин протянул руку и коснулся её ладони. – Но мы уже это обсудили. Любовь не умрёт даже через года. Вам нужно дать выход своим переживаниям, и лучше сделать это через смех и танец, чем через плач. В молодости, когда меня переполняли грусть или ярость, я играл на клавесине самые надрывные композиции, на какие только был способен. А в процессе обязательно топал ногами, крутил шеей и размахивал руками. Но это секрет, никому не говорите. Видите, как я Вам доверяю. А Вы откажете мне в одном танце? – мужчина сделал щенячьи глаза. Он не хотел давить на невестку. Но как ещё её можно было взбодрить? У него не было сил смотреть на это народное мученичество! – Я не уверена, что у меня получится. Я танцевала только с Владиславом, и то давно. – Вам необязательно танцевать по правилам. Я просто хочу, чтобы Вы расшевелились, отпустили себя. А остальное – неважно. – Спасибо за предложение, но нет. – Вы совсем ничего не едите. Может, у Вас есть какие-то особые предпочтения? – Да я… – Дарья поковыряла вилкой салат из овощей, – я плохо себя чувствую; ничего в горло не лезет. К тому же, мой муж так прекрасно готовил, что эти закуски и рядом не стояли. – Да ладно? Влад готовил? Сам? – Константин Борисович так удивился, что забыл подсчитать стоимость икры в трёх бутербродах. – У нас были необыкновенные отношения. Влад был для меня не только супругом, но и поваром, доктором и старшим братом. Простите, мне очень трудно об этом вспоминать, – с этими словами девушка повернулась к гостям и вымученно улыбнулась. *** Придя домой, Дарья ощутила жуткое недомогание. Приступы тошноты были столь сильными, что она целый час обнимала тазик. В целом, девушка осталась довольна мероприятием; даже несмотря на то, что жених показался ей болваном, на молоденькой невесте было безвкусное платье с ассиметричными цветами, которые выглядели так дёшево, что хотелось поскорее отвести взор, а блюда оставляли желать лучшего. А что до Кирилла, то он вернулся в паршивом настроении и поначалу укорил Дарью в том, что она «за весь вечер толком ничего не съела», но потом наклонился ближе и показал ей небольшую яркую упаковку. – Вот! – объявил парень. – Посмотрите, какую штуку я выиграл в карты! Только господину не говорите. – Точно выиграл? Не украл? – Дарья Григорьевна! Что за недоверие к человеку с чистейшей репутацией?! Вы просто ещё не поняли, что я успеваю везде и всюду, – Никольский поспешно открыл коробку. – Разрешите преподнести эту Вам чудесную серебряную рамку для портретов! Зато Константин Борисович и Дарья душевно поговорили, а это дорогого стоило. Барышня и сейчас бы составила свёкру компанию для позднего чаепития, если бы чувствовала себя получше. Но, увы, её состояние было предобморочным. – Это останется на твоей совести! – донеслось до неё из коридора. – Ты способен думать о чём-то, кроме денег? Бедная девушка наелась всего подряд, неудивительно, что её теперь тошнит! – Я здесь ни при чём, Константин Борисович! Да и Дарья Григорьевна только чай пила. – Я приглашу доктора. – Не надо доктора! – крикнула Дарья, но её не услышали. Через час в двери её спальни раздался настойчивый стук. – Входите, – это дворянка скорее проскрипела, чем сказала. Доктор вошёл очень скоро – темноволосый, средних лет, солидный, с чемоданчиком наготове. Он учтиво поклонился пациентке голубых кровей и полез за шприцами, но та его остановила: – Не надо мне ничего колоть. Не хочу. И без того плохо. – Так ведь уколы и нужны, чтобы стало легче, – озадаченно ответил визитёр, но спорить не осмелился. – Ваш отец сказал, что у Вас проблемы с желудком и общее недомогание. Возможно, пищевое отравление. Расскажите подробнее о симптомах. – «Интересно, Константин Борисович теперь всем будет представляться моим отцом?» – бегло подумала больная, но вслух ответила: – Меня тошнит. Преимущественно по утрам и после еды. – И как давно? – крякнул доктор, поставив чемоданчик на пол. На данный вопрос Дарья не знала точного ответа. На фоне сильнейшего стресса в её организме творилось чёрт знает что. Казалось, её тошнило всю сознательную жизнь. – Наверное, около месяца. – Температура тела за этот период повышалась? – Бывало, но совсем немного, – Дарья устало потёрла лоб. Ей очень хотелось спать. – Не наблюдали ли Вы в своём теле ещё каких-то изменений? – Да что за бред? Каких изменений? – А что насчёт запахов? Не появилось ли отвращение к каким-либо ароматам? – Погодите, к чему Вы ведёте? – Да всё с Вами в порядке. Просто Вы беременны. В воздухе повисло такое напряжение, что чуть масляные лампы не треснули. – Какая беременность? – озадаченно спросила девушка. – О чём Вы говорите? – Понаблюдайте за своим состоянием. Я крайне редко ошибаюсь на этот счёт. – Подождите, но когда я успела? То есть… Когда мы успели? Чепуха, мне даже слушать неловко! – В Вашем положении медикаменты нужно подбирать особенно тщательно, – словно сквозь липкий кисель, говорил доктор. – Я Вам пропишу успокоительные на травках. – Так, мне это надоело! – воскликнула Дарья, решительно вскочила на ноги и указала на двери. – Как таких, как Вы, допускают к такой серьёзной отрасли, как медицина? Вы же не знаете других возможных причин плохого самочувствия, кроме беременности, отравления и белой горячки! Визитёр опешил. Это была, пожалуй, единственная пациентка, которая так отреагировала на новость о скором прибавлении в своём семействе. Хотя что с неё взять? Молодая и, наверное, незамужняя, раз до сих пор живёт с отцом. Нагуляла, вот и бесится. Не попрощавшись, доктор захлопнул двери и нос к носу столкнулся с хозяином дома. – Что с ней? Что-то серьёзное? – спросил тот. Константин знал, что ему предстоит вытерпеть неприятный разговор с невесткой, которая не любила докторов, но и пустить всё на самотёк не мог. Ему было очень жаль Дашу, не говоря уже о том, что в случае чего Владислав с него три шкуры спустит. – Всё в полном порядке, – со змеиной улыбочкой на губах ответил доктор. Ему было интересно, как знатный господин отреагирует на известие о том, что его невоспитанная дочурка принесла в подоле. – Ваша дочь беременна, поздравляю. – Ну слава богу, а то я места себе не… Подождите, что?! – в голове у Константина тотчас всё смешалось. Он потерял способность говорить и формулировать мысли. – Нельзя допускать сквозняков, – будто издалека долетела до него фраза светила медицины. – Никакой тяжёлой пищи. Алкоголь – ни в коем случае. – Да, да, спасибо. Я ей передам. Да, и Вам всего доброго… Дождавшись хлопка входных дверей, Константин Борисович скатился по стене. Несколько лет назад мужчина был уверен, что новость о скором рождении своего внука или внучки он будет встречать радостными возгласами и улыбкой до ушей. Но получилось совсем иначе. Изабелла родилась вне брака от, можно сказать, греховной связи, а теперь и второго малыша ждала такая участь. Словно злой рок! *** Дверь в спальню невестки Константин Борисович открывал, как шкатулку Пандоры. Один бог знал, с чем ему сейчас придётся столкнуться! Но за прошедшие двадцать минут мужчина обдумал ситуацию, и решил, что всё не так уж плохо, даже наоборот. Дарья, зная, что теперь ей нужно будет заботиться не только о себе, но и о будущем малыше, наконец-то начнёт нормально спать и есть. Учитывая внешние данные родителей, ребёнок будет очень красивым. К тому же, рождённым от большой любви; что в нынешнее время редкость, так как много браков заключалось по расчёту или по инициативе старшего поколения. Да и Влад всегда любил детей. То-то он обрадуется! Дарья сидела в кресле, натянув плед до подбородка. Описать её настроение не предоставлялось возможным. Ей и раньше было очень паршиво, но сейчас это состояние достигло апогея. – Дарья Григорьевна, к Вам можно? Девушка кивнула, выразив немое согласие. – Я бы хотел Вас поздравить, – выдал Константин, заранее готовясь к любой реакции. – Поздравить? С чем? – на лице невестки ясно читалось: «Вы идиот?» – Ну, как же. Со скорым прибавлением в семье. – Можете не волноваться, – было заметно, что каждое слово давалось ей с трудом. – В Вашем доме не будет пелёнок, распашонок и детского плача. Я не собираюсь рожать. Константин сделал большие глаза. Он сильнее всего боялся именно такого ответа. Ничего, ему удастся образумить свою подопечную! – Дарья Григорьевна, я бы, конечно, мог начать заламывать руки и кричать что-то вроде: «Да как Вам такое в голову могло прийти!» Но Вас можно понять. Давайте спокойно всё обсудим. – Здесь нечего обсуждать. Я всегда была равнодушна к традиционным семейным ценностям и устаревшим моральным устоям, но кое в чём я точно уверена: дети должны рожаться от большой любви, в полных семьях, когда оба супруга к этому готовы. В противном случае, это свинство и, простите, плодячка ради плодячки. – Слово-то какое подобрали! – смущённо закашлялся мужчина. – В целом, я с Вами согласен. Но далеко не всегда всё получается так, как нам хочется. Простите за напоминание, но Белла тоже родилась вне брака. И это не сказалось на Вашем к ней отношении… – Да, и знаете, как теперь проходит каждый мой день? «Мам, а где папа?» – он ещё не вернулся, доченька. «Мам, а когда папа приедет?» – чуть попозже. «Мам, а с папой было интереснее!» Жалею ли я, что родила? Нет. Но мне искренне жаль Белочку, которая растёт в неполной семье и видит мои каждодневные истерики. Нужно быть монстром, чтобы обрекать ещё одного ребёнка на такую участь. Взгляд уставших серых глаз прожигал в Константине дыру. Аристократ понимал, что невестка по-своему права, но прерывание беременности казалось ему немыслимым преступлением. – К тому же, Вы сами видите, какая я мать! – продолжила Дарья. – Воспитанием Беллы, в основном, занимался Влад. Он научил её сидеть, ходить, разговаривать, он объяснял ей, что хорошо, а что плохо. Дочка его очень любила. И любит до сих пор, – худое лицо барышни затряслось в нервном тике. – А у меня на всё это не хватало сил. В конце концов, мне просто неинтересно несколько часов кряду рисовать загогулины и слушать детский лепет! – Я узнаю в Вас себя двадцать лет назад. У меня тоже никогда не получалось ладить с детьми. Но это вовсе не делает Вас плохой матерью! Вы просто другая! И дочь воспитываете иначе! – Да я её никак не воспитываю. Хоть раз посмотрите правде в глаза! Это пустой разговор. Я не настолько безответственна, чтобы плодить заранее обречённых людей. Константин Борисович уткнулся в ладони. И что за язык у его невестки! Каждое её слово резало его без ножа! Нет-нет, если он её не остановит, вовек себе этого не простит! – Здорово Вы здесь исповедуетесь, Дарья Григорьевна. Только кое о чём забыли: Вы не имеете права принимать столь важное решение, не спросив мнения отца своего будущего ребёнка! Пальцы на руках девушки стали выгибаться, словно от какой-то болезни. Она продолжала съедать свёкра глазами. На её лице не было никаких эмоций. – Вот как Вы заговорили! А этот самый отец спросил моего дозволения, прежде чем сгинуть на пять лет? Поинтересовался, как мы с дочкой будем без него? – Зачем Вы так! Ради бога! – мысленно Константин дал себе установку не прислушиваться к словам родственницы. Не она это говорила; горе в ней кричало. – Вы ведёте себя так, словно Вам неоткуда ждать помощи! Но это неправда! Я здесь, я не собираюсь Вас бросать! – Удивительное благородство! Может, Вы ещё родите за меня? Не хотите несколько часов корчиться в адских муках? – Неужели это того не стоит? Посмотрите на Белочку – какая она красавица и умница! Дарья понимала, что её понесло не в ту степь, но точка невозврата была пройдена, и она не могла остановиться. – Давайте так, – отчаявшись, предложил Константин. – Родите, а потом делайте что хотите! Можете вообще не участвовать в воспитании ребёнка. Конечно, никакие бабушки и дедушки не заменят малышу мать, но это Вы потом поймёте. Да, в молодости мне не удалось понянчиться с младенцами, но начать никогда не поздно. – Такое впечатление, что Вы бредите, – иссохшие губы начали дёргаться в попытках что-то выкрикнуть, и вскоре бедняжка закашлялась так, что стало драть горло. – Я догадываюсь, что Вы сейчас обо мне думаете. Но нет, я отнюдь не бессердечная дрянь. Считаете, что мне это легко даётся? «Ох, вот так новость! Настало время прерывать беременность!» Так, что ли? Да я хочу идти на это примерно так же, как попавший в капкан зверь хочет отгрызать свою лапу! Но Вы меня не поймёте! Никто не поймёт! Пожалуйста, уйдите. Константин Борисович ещё минуту посидел, глядя вперёд себя невидящими глазами, а потом поднялся на ватные ноги и вышел из комнаты. Никогда ему не было настолько плохо. Никогда! Даже после смерти жены. Тогда он знал, что у него остался сын, а, значит, он не один, и ему есть, ради кого бороться и жить. А сейчас… Всё развалилось на части! Любви не было, единственный наследник поставил на себе клеймо на всю жизнь и прозябал в ссылке, а невестка хотела уничтожить его ещё не родившегося внука; да и отношения с ней после такого вряд ли останутся прежними. Мужчина был абсолютно вымотан. Ему уже ничего не хотелось; только лечь и умереть. *** Дарья уже час сидела в углу, глотая слёзы. Её жизнь сокращалась до клетки боли и негатива, постоянных переживаний и внутренней войны. Вокруг стояла парализующая леденящим ужасом тишина: в комнате, на улице, во всём мире. Был слышен лишь учащённый стук сердца маленького человека, слишком рано и бездумно ворвавшегося в большой мир, который вместо распростёртых объятий отвесил ему звонкую пощёчину. – Господи, Влад, если бы ты был рядом! А ведь вправду… Узнав о своей первой беременности, Дарья тоже не особо радовалась. Но в итоге на свет появилась чудесная, умная и очень красивая девочка. Да, сама молодая мать любила её, в первую очередь, лишь как продолжение своего мужа. Но ведь и этот ребёнок – его продолжение. И, наверное, тоже будет сероглазым и светловолосым. В один момент Дарью осенило. Она утёрла слёзы и пулей вылетела в коридор. Господи, она ведь обидела Константина Борисовича! А ведь он здесь оставался единственным человеком, которому на неё не наплевать. Он для неё всё делал, а она его – лицом в грязь! – Где твой господин? – взбалмошно спросила барышня, наткнувшись на Кирилла, который в это время тёр ткань нового костюма, стремясь придать тому слегка потрёпанный вид. (Интересно, он вообще чем-нибудь ещё занимался?) – Ушёл, – ответил парень, не прерывая своего занятия. – Куда? – Ну, Вы истерику закатили, вот он и не выдержал. В любой другой момент Дарья бы возмутилась и спросила, как Никольский смеет разговаривать с ней в таком тоне, но сейчас ей было не до этого. – Как так? На улице темно! Куда он мог деться? Что же ты сидишь? Нужно его найти! Не дожидаясь, пока Кирилл последует за ней, девушка накинула пальто и выбежала на улицу. Суетливый день давно подошёл к концу, на горизонте, в мягких сиренево-розовых потёмках, что рассыпались частицами запаха первой травы и едва различимой сырости, догорала полоса весеннего заката. Дарья не знала, куда бежать. Нужный ей человек мог уйти или уехать куда угодно. Может, он сейчас играл в шахматы с друзьями? Поиски иголки в стоге сена! Но почему-то девушку тянуло к набережной. Правда, ближайшая набережная была вовсе не тем местечком, которое при упоминании данного слова всплывало в воображении у романтичных натур. Это был простой потрескавшийся кусок чего-то серого, километра три в длину, с низким парапетом. Впрочем, доходить до места, где часто вели беседы всякие сомнительные личности, Дарье не пришлось. Она нашла свёкра на полпути; сразу узнала его по пружинистой походке и франтовской осанке. Мужчина курил трубку и пинал попавший под подошву мусор. Девушка встала поодаль, пока не решаясь подойти ближе. Она не привыкла, а может, даже не умела просить прощения. Константин Борисович сел на скамейку и устремил свой взор на расплывчатые очертания колокольни небольшой церквушки. Дальше всё произошло слишком внезапно. – Константин Борисович! – крикнула Дарья и вскоре оказалась возле родственника. – Это Вы? – оторопел тот. – А что Вы здесь делаете? В такое время гулять на улице небезопасно. Ещё и оделись не по погоде! – Простите меня, пожалуйста! – выпалила молодая барыня и почувствовала, как новый поток слёз начал подниматься из груди. Хотелось плакать долго, изнурительно, чтобы со слезами вышла вся пережитая боль. Мысли носились в её голове, расшибаясь о непонятные преграды. Не помня себя, Дарья упала на широкую грудь и уткнулась лицом в грубоватую ткань чужого пиджака. – Да что с Вами? – Константин Борисович не знал, как реагировать. Нервные срывы невестки мало-помалу становились для него чем-то привычным, но он ещё не научился их останавливать. – Мне так больно, так страшно! – всхлипывала бедняжка, не убирая головы. – Меня все ненавидят! Никто не любит! Вот только Влад и любил. Я не знаю, что делать, как жить! Ну почему всё так плохо?! – последние слова Дарья скорее прохрипела, чем сказала. – Что Вы такое говорите? Как это никто не любит? Я Вас люблю! Да Вы мне как дочь! Константин открыто плакал всего четыре раза за всю свою жизнь: после смерти Машеньки, на похоронах Татьяны, во время ареста Владислава… и сейчас. Жил себе, как чёрствый сухарь: подтрунивал над прислужниками, следил за чистотой своих и чужих костюмов, не знал ни радостей, ни горестей. И вдруг жизнь так перевернулась! Однако, чего он расклеился? Какое счастье, что этого не видели его люди! – Ничего, воспитаем, – пролепетала Дарья, подняв на него щенячьи глаза. – В войну рожали, и дети вон какие здоровые были, а я что… – не договорив, она снова расплакалась. Выплёскивались все эмоции, что копились в нежной душе с того рокового утра. – Да мы такого человека вырастим! – согласился мужчина и утёр её слёзы тыльной стороной ладони. – Влад вернётся, так обрадуется! Он ведь очень любит детей. Успокойтесь, – замёрзшие пальцы погладили чужие короткие пряди, совсем недавно бывшие шикарной шевелюрой. – Всё в порядке. Вы прекрасный человек. И самая замечательная мать. – Да ладно? – Дарья тускло улыбнулась и, наконец, оставила в покое пиджак свекра. – Пойдёмте домой. Там Кирилл очень переживает. Не уходите больше, пожалуйста. Ветер бросил в лица сгустки темноты. За близкой тучей спряталась луна. Теперь девушка была уверена, что поступила правильно. *** – Милые дамы, – Константин Борисович сложил пальцы домиком и посмотрел на своих младших родственниц подбадривающим взором. – У меня к вам очень серьёзный разговор. Сидящая напротив него Дарья чувствовала себя провинившейся ученицей; она то краснела, то бледнела, то прятала глаза. Хозяин дома крайне редко пребывал в таком настроении. Обычно он был лёгок в общении и благосклонен, но сейчас вёл себя как строгий член управы. Зато Белла оставалась спокойной. – Прошедшие недели дались нам непросто, – продолжил мужчина. – Каждый из нас столкнулся с огромной трагедией. С отъездом самого дорого для всех нас человека: сына, мужа и отца. Мы дали волю эмоциям, забыли о своих делах и, откровенно говоря, расклеились, – невестка вдруг всхлипнула, сбив его с мысли. – Дарья Григорьевна! Пожалуйста, перестаньте! Но настало время взять себя в руки. Владислав уехал на длительное время, и нам нужно решить, как мы будем без него жить. Постоянно рыдать и находиться в ожидании – отвратительная перспектива. – Да никак я не буду без него жить, – тихонько пробормотала Дарья. – Прекратите! Мы должны определиться, какие у кого обязанности. Дарья Григорьевна, что касается Вас… – Я всё знаю. Не бойтесь, пить, курить и водить мужчин не буду. – Что ты будешь делать с этой женщиной! – нервно засмеялся Константин. – В первую очередь, я прошу Вас наладить свой режим сна и питания. – Думаете, я не пыталась? – с лица подопечной сползла ухмылка. – Но я не ем, потому что меня тошнит, а тошнит меня, потому что я не ем! А о своих ночных кошмарах я вообще молчу! – Вот мы и подошли ко второму пункту. Вам нужно избавиться от своей ярко выраженной боязни людей. Мои прислужники не сделают Вам ничего плохого. Вы можете обращаться к ним по любым вопросам: приготовить на обед что-то особенное, подать чай, или посидеть в Ваших покоях, пока Вы не уснёте. Мне нужно разбираться с накопленными делами, я не смогу постоянно водить Вас за собой и всё контролировать. В мыслях столичный господин обозлился на своего наследника. Ну что за оболтус?! Взял в жёны совсем юную девушку и вместо того, чтобы учить её самостоятельности и житейской мудрости, чрезмерно опекал и носился с ней как с писаной торбой; Дашенька то, Дашенька это… Вот и получил избалованную девочку, которая без благоверного шагу ступить не может! – Не забывайте, что Вы должны заботиться не только о себе, но и о будущем ребёнке. Кстати, Вы уже сообщили новость Белле? – Что там сообщать-то? – вопросом на вопрос ответила Дарья. – Вспоминая себя в её возрасте, я могу сказать, что мне было бы всё равно, – но, придав голосу торжественности, спросила: – Белочка, ты хочешь братика или сестричку? – Я хочу, чтобы папа вернулся. А боше неча не хочу, – последние слова девочка произнесла сонно, неразборчиво, но имелось в виду: «А больше ничего не хочу». Дарье очень не понравился её тон. Она уловила претензию в свой адрес. – Видите, что происходит? – обратилась девушка к Константину Борисовичу. – Она начинает думать, что это я во всём виновата! – Дарья Григорьевна, право слово! – изумился тот. – Вы себя накручиваете! Но, Изабелла, на всякий случай скажу: мама не имеет никакого отношения к случившемуся с твоим отцом. И да, скоро у тебя появится братик или сестричка. Это здорово, вы сможете играть вместе. – Слушайте, может, её к Владу отправить? – спросила Дарья, окончательно выйдя из себя. – А что? Он её обожает! Вот и пусть возится с ней и кормит сибирскими кореньями! – Попридержите язык, – одёрнул её родственник. – Ребёнка до слёз довели. Белочка, не слушай маму. Иди ко мне. Девочка послушно уселась на колени к дедушке. Дарья вновь почувствовала жгучий стыд за своё поведение. Почему всегда так? Сначала говорит, потом думает! – Последняя просьба к Вам, – заговорил Константин Борисович, подождав, пока его дамы успокоятся. – Прекратите срываться на ребёнка. Я всё понимаю, беременность, потрясение… Но Белла ни в чём не виновата. Она, напротив, тянется к Вам, потому что ближе матери у неё сейчас никого нет, а Вы её отталкиваете. – И, несмотря на это, Вы убедили меня не прерывать вторую беременность! – прикрикнула дворянка, но быстро взяла себя в руки. Ей не хотелось снова лезть в дебри, да и они уже всё обсудили. – Хорошо, я признаю, что была не права. Я обещаю уделять дочери как можно больше внимания и не вымещать на ней злость. Константин погладил локоны внучки. Перед ним стояла очень сложная задача: ему нужно было мягко и ненавязчиво поговорить с малышкой о серьёзных вещах: – Белла, посмотри на меня. Очень здорово, что ты так сильно любишь своего папу. Но не нужно ждать его каждый день. Ты уже довольно взрослая девочка, а у каждого взрослого человека должны быть обязанности. Белочка кивнула. От длинных и скучных слов у неё начинала болеть голова. – Так вот, в твои обязанности будут входить учёба и хорошее поведение. Через три дня в усадьбу придёт учитель, который начнёт заниматься с тобой по пять часов, шесть дней в неделю. – А это не слишком? – насторожилась Дарья. – Ко мне учитель приходил с шести лет. И занимались мы всего пять дней в неделю. – Вы сами видите, что наша подопечная развивается быстрее большинства детей. – Я не хочу, чтобы Вы повторяли свои старые ошибки. Владислава воспитывали так, что он до сих пор испытывает отвращение к словарям и стихотворным размерам, теперь его дочь хотите напичкать науками. Она ведь ещё совсем малышка, ей хочется побегать, попрыгать… – Ну, во-первых, Влад вырос, не побоюсь так выразиться, гениальным человеком! – ответил Константин, которого порядком задело данное обвинение. – Он всё умеет! И на музыкальных инструментах играет, и романы пишет, и в шахматы всех обыгрывает. А во-вторых, если Белла будет сильно уставать, мы изменим график занятий. Теперь, что касается меня: я ручаюсь, что мои прислужники не будут курить и шуметь, а кухарка перестанет готовить блюда, запах которых Вы не переносите. В целом, обязуюсь обеспечить Вам спокойную атмосферу и своевременную медицинскую помощь. Всё, о чём хочу предупредить: во-первых, периодически я буду уезжать по своим делам, во-вторых, в некоторые дни меня нельзя будет отвлекать и тревожить ни при каких обстоятельствах, и, в-третьих, ко мне станут приходить гости. Но собираемся мы в гостиной. Ну, и иногда я буду приводить женщин. – Это Ваше дело. Меня не касается, – Дарья натянуто улыбнулась, дав понять, что диалог окончен. – Можно я поднимусь к себе и вздремну? – Милые дамы, я надеюсь, что вы меня услышали. Обстоятельства изменились, и жить под одной крышей нам придётся ещё как минимум год, поэтому нам очень важно найти общий язык, научиться слышать друг друга и вовремя приходить к перемирию. – Можно кое о чём попросить? Называйте меня просто Дарьей. Эти отчества… Надоело! – Странная просьба, конечно, – усмехнулся Константин, который даже к некоторым прислужникам обращался по имени-отчеству. – Но если Вам так удобнее, то хорошо. *** Дарья не заметила, как прохладная весна сменилась душным летом. Всё это время она редко покидала пределы усадьбы. Странная, угрюмая, замкнутая – она и прежде была немногословна, а после случившегося с мужем вовсе умолкла. В те дни казалось – навсегда. Сутки напролёт она сидела у окна, что-то писала, думала, как жить дальше, или полулежала в кресле, зачеркивая даты на маленьком календаре. – Всё в порядке, но кошмары снятся каждую ночь. Надоели, сил нет, – часто говорила она Константину Борисовичу, когда тот осведомлялся о её настроении. Галлюцинации случались реже, но с каждым разом становились всё ярче. В очередной раз девушка увидела Владислава в последний день весны. Проснувшись, она всем телом ощутила чьё-то присутствие, повернулась на бок и уже не удивилась, столкнувшись со взглядом родных глаз. Потом она расчёсывала волосы, пила чай, но молодой человек и не думал уходить. Дарья готова была поклясться, что слышала его ровное дыхание! Она не решилась подходить ближе, лишь плакала, ощущая щекотание крови, что разлагалась всякий раз, когда она смотрела на него – такого любимого, желанного и недосягаемого. Видение пропало через полчаса, когда кто-то из прислужников громогласно позвал барыню в столовую. В душе Дарья даже позавидовала призрачному возлюбленному, назвав его пронырой; он-то мог появляться и исчезать в любую минуту, а ей некуда было деться от этих разодетых идиотов. Вообще, не бояться игр разума – очень здорово. В пятнадцать лет Дашенька так привыкла к образу красноглазого человека, появляющемуся в отражающих поверхностях, что дала ему прозвище «безликий» и лишь вздыхала, если видела в кружке с водой две бусинки: – Не самовольничай. Дай мне спокойно попить и заходи через зеркало. Константин Борисович отпаивал гостью молоком и пытался накормить фруктами. Барышня ела, не испытывая голода. Любой деликатес казался ей безвкусной травой, но поддерживать организм было нужно ради будущего ребёнка. Дворянка решила, что если родится девочка, она назовёт её двойным именем – Жанна-Фаина, а если мальчик – Модестом; ведь именно так Владислав хотел назвать сына. Она всё чаще разговаривала с дочерью, которая, несмотря на свой совсем юный возраст, проявляла недюжинную силу духа. Малышка угадывала настроение матери с первых секунд, могла терпеливо сидеть на одном месте несколько часов, не капризничала, если ей отказывали в прогулках за пределами двора, не задавала наивных детских вопросов, и временами можно было подумать, что её вовсе не было в доме. Как и обещал Константин, к Белочке почти каждый день приходила учительница, но визиты оной не утомляли девочку. До часу дня ей нужно было справиться с несколькими заданиями: повторить буквы, написать слоги, назвать геометрические фигуры и заштриховать рисунки. Она почти всегда справлялась раньше положенного срока, и уже к двенадцати часам дня была свободна, и уходила досыпать, пить чай или рисовать. Дарья не могла не отметить, как сильно изменилась дочь после отъезда любимого отца. Рядом с ним она была самой обычной маленькой девочкой – прилипчивой, немного непослушной, заинтересованной во всём, что происходило вокруг. Подвижной куклой, что ловила каждое его слово и восхищённо хлопала глазами. Теперь же Белочка росла меланхоличным и замкнутым ребёнком. Оставалось надеяться, что со временем этот маленький человек оправится от своей большой трагедии. Константин Борисович никогда не испытывал очень нежных чувств к маленьким детям, но внучка стала для него настоящим воплощением чего-то чистого и тёплого. В один из весенних дней они вышли во двор. Константин наугад сорвал один из первых цветочков – белый, маленький, неприметный – и протянул Белочке: вот, мол, дарю. Он ожидал, что внучка улыбнётся и выбросит растение, ибо что в нём такого, даже в вазу не поставишь, да и через месяц эти сорняки заполнят всю поляну. Но Белла побежала в дом, набрала воды в кружку из игрушечного сервиза, опустила туда цветочек и поставила на видное место. Данный эпизод бы так не врезался в память Константина, если бы на следующий день он не заметил, что Изабелла нашла во дворе такое же растение, трогала его крохотные лепестки, рассматривала тоненький стебелёк, но не срывала. – Вы представляете? – тем же вечером рассказывал Константин Борисович Дарье. – Она восхищалась этим непримечательным цветочком, но даже не сорвала его, как сделали бы большинство детей и взрослых. Она волшебная! Он изредка читал Белочке сказки, следил за её дисциплиной, одобрял её страсть к рисованию. Но изредка мужчину одолевал лёгкий страх: если воспитание второго внука ляжет на его плечи, он рисковал не справиться. Но и отступать было некуда. – Вы сообщили Владу о беременности? – спросил Константин невестку в один из дней, когда дальше откладывать этот разговор стало невозможно. – Я и не собиралась, – ответила Дарья, заполняя пустые страницы личного дневника. – Ему там очень тяжело. Он спит неизвестно где и ест неизвестно что. А тут я со своей беременностью! – Что Вы за человек?! – неожиданно взвинтился мужчина. – Сколько можно защищать этого балбеса? Он пропал на пять лет, оставив Вас с ребёнком на руках и с животом, который, простите, скоро на нос полезет! Зла не хватает! Что значит «со своей беременностью?» Он Ваш муж! Видите, я до сих пор называю его Вашим мужем, потому что мы все понимаем, что ваш вынужденный развод ничего не значил. – И что? – девушка устремила на своего временного покровителя непонимающий взгляд. – Я писала Владу два раза, но не получила ответа. Думаю, либо письма не доходят, либо адрес неверный. Я с таким же успехом могу писать ему в личном дневнике: мне станет легче, и этого никто не увидит. Даже если бы послания доходили… Поставьте себя на его место! Он сейчас и так мучается от осознания, что оставил меня и маленькую дочь. Страшно подумать, что с ним станется, когда он узнает, что в скором времени у меня будет ещё один малыш! – Простите за просторечие, но это какая-то ерунда! Как Вы себе всё это представляете? Вот вернётся Влад, и Вы покажите ему четырёхлетнего ребёнка со словами: «Познакомься, это твой сын, о существовании которого ты не знал?» Ну, или дочь. Это не так-то просто принять, он может начать сомневаться в своём родстве с малышом… – Это уже слишком! – мало что могло по-настоящему оскорбить Дарью, но обвинения в распутстве были трезубцем, которого она на дух не выносила. – Единственный мужчина, который у меня был, вдруг скажет, что ребёнок не от него?! Прекрасно! Влад меня любит и всецело доверяет. Может, Вы меня в чём-то подозреваете? Так говорите, не медлите. – Боже упаси! – открестился Константин Борисович. – Знаете, я часто понимал и принимал Вашу позицию. Но не в этот раз. Ваш муж не должен узнавать столь важную новость в последнюю очередь. Господи, хоть бы сплетен не было. Люди что угодно могут подумать… – О, не начинайте! О сплетнях нужно было думать раньше; до того, как Вы меня сюда приволокли! И да, я всё ещё могу уехать. – Об этом и речи быть не может! Я, знаете ли, переживаю ещё по одному поводу. Простите, если лезу не в своё дело, но Ваши родные знают, где Вы находитесь? Может, сообщить им, чтобы не волновались? – Родные? – дворянка почувствовала прилив особо острой тоски. – А они у меня есть? Отцу до меня никогда не было дела. Даже смешно! Обычно родители желают своим детям самого лучшего, но мой деспот был бы доволен только в двух случаях: если бы я вышла замуж за какого-нибудь идиота и терпела его измены и хамство, или если бы жила в богом забытой избушке, без денег, семьи и друзей. А тут… Какая неслыханная наглость! Я сошлась с любимым мужчиной и родила от него ребёнка! – А братья или сёстры? А тётя, которая Вас воспитала? – Константин отбросил в сторону манеры и углубился в расспросы. – У меня есть два брата по отцовской линии, но я их никогда не видела. О тёте я не могу сказать ничего плохого, она меня по-своему любила, просто не очень часто это показывала; такой уж у неё характер. Но нас нельзя назвать близкими друг другу людьми. Да и после случившегося с Владиславом она вряд ли будет рада меня видеть. – Понятно. Значит, у Вас вообще никого, кроме меня, нет, – буркнул Константин Борисович себе под нос, и его душу переполнили смешанные чувства. Дарья почти никому не доверяла, а вот ему уже неоднократно удавалось поговорить с ней по душам. Оказавшись в своей комнате, мужчина долго думал, как поступить, но в итоге, достал чернила, сел за стол и начал одно из самых непростых писем в своей жизни: «Здравствуй, Влад. Я до сих пор не уверен, правильно ли поступаю, сообщая тебе данную новость. Дарья Григорьевна просила сохранить всё в тайне, ибо не хочет, чтобы ты ещё сильнее терзался муками совести, но я осмелюсь пойти наперекор, так как считаю что молчать о таком – неправильно, даже недопустимо. Твоя жена ждёт ребёнка. Она узнала об этом в середине весны, и пока беременность, слава богу, протекает хорошо. Можешь не волноваться, я слежу за её сном и питанием. Мы нашли общий язык, и она перестала воспринимать мою помощь в штыки». Послание получилось длинным и сумбурным. Константин вдруг понял, как сильно соскучился по сыну, и начал писать тому обо всём на свете, начиная от нервных срывов его супруги и заканчивая изменениями в городе. Закончил он ближе к ночи, подозвал Кирилла и тихо сказал: – Отправь это поскорее. Смотри, ничего не напутай. Спроси знающих людей. Что угодно сделай, но пусть письмо дойдёт до адресата! – Я постараюсь, – пообещал Никольский. Константину Борисовичу оставалось надеяться лишь на удачу и на звучное имя отправителя. *** – Влад, ну чего ты ерундой маешься? – Линда отбросила одеяло и заёрзала на матрасе. – На тебя со стороны посмотришь – будто блаженный какой! – В отличие от тебя, я не маюсь ерундой, а забочусь о своём здоровье, – Оболенский изо всех сил старался сохранять серьёзное выражение лица. – Наш Иисус третий день кашляет, словно чумной, да и тебе что-то нездоровится. – Господи, у меня обыкновенная простуда! – девушка уткнулась в рукав свитера, скрыв улыбку. – А вот если ты в таком виде на улице появишься, тебя либо засмеют, либо изобьют. Она покосилась на разложенные на полу материалы… Бумага, картонки, нож, клей. Прямо мастерская по изготовлению папье-маше! – Иисусу терять нечего, он умеет воскресать, – не унимался Владислав, вырезая из картона подобие маски чумного доктора. – Тебе тоже не стоит бояться; такие, как ты, не умирают, а остаются жить в чужих печёнках. А вот мне после возвращения ещё с дочерью общаться. Не буду же я на ребёнка дышать сибирской заразой! – Да пять лет ещё! Выветрится твоя простуда, не беспокойся. Владислав закатил глаза. Бесполезная болтовня одновременно отвлекала его от грустных мыслей и действовала на нервы. Сейчас он сооружал предмет первой необходимости, главный атрибут средневекового лекаря, не позволяющий тому подцепить бубонную чуму, – плотную маску с птичьим клювом. По большей части бывший дворянин делал это смеха ради. Во-первых, смертельно опасной дряни здесь не водилось, а заболеть чахоткой или простудой он не боялся. А во-вторых, даже если бы и водилась, его бы вряд ли что-то взяло. Он уже сталкивался лицом к лицу со смертью и был твёрдо уверен, что его убьёт скорее упавший на голову кирпич, чем непонятная зараза. – Слушай, а что ты думаешь о мужчине, появившемся здесь на днях? Кажется, его зовут Мишей, – спросила Артистка, придав голосу побольше равнодушия. – Думаю, что он ничем не отличается от остальных ссыльных, – ответил Оболенский, сразу поняв, о ком говорит подруга. Он любил наблюдать, как привозили новеньких. Обычно, сидя на крыльце, Владислав щурился от солнца и беззлобно смеялся, смотря на очередного несчастного, который едва волочил ноги из-за деревянных колодок, и присвистывал, если заключённый начинал выкрикивать ругательства… Нет, Владислав не испытывал жалости или сострадания к своим товарищам по несчастью. Наверное, после всего произошедшего, он вообще лишился таких чувств. Он просто ощущал себя участником волнующего действия, своеобразной игры, которая с каждой минутой становилась всё интереснее. Ему нравилось находиться в центре событий, а что будет с новичками дальше, его мало заботило. Крестьянина, о котором спрашивала Линда, Оболенский впервые увидел четыре дня назад. Это был мужчина чуть старше тридцати лет, высокий, с рыжеватыми волосами и длинными усами. Он постоянно чесал в затылке суставчатыми пальцами, поправлял шапку, украденную у какого-то купца, и прятал свои светло-карие глаза. Ничего выдающегося. Не красавец, но и не урод. Артистка была единственной, кто поинтересовалась его именем. Нет, она не собиралась ни с кем сближаться, но и перспектива жить под одной крышей с совершенно незнакомым человеком ей тоже не прельщала. Правда, потом выяснилось, что Михаил будет жить в соседнем поселении; помимо него, туда определили ещё пятерых человек, в числе которых была симпатичная девушка, представившаяся Леночкой. – А как тебе Лена? – Видимо, прошлое этой дамочки окутано густым паром бани, куда её вызывали мужчины трудной судьбы, – ответил Оболенский. – Господи, ничего лучше я уже не услышу! Поэтому я и люблю с тобой разговаривать. А вот Ване она понравилась; даже не знаю, почему. – Известное дело, почему. Вчера ходила перед ним, задрав юбку, вот и понравилась. Не отвлекай меня! – не выдержал парень, заметив, что начал неправильно склеивать части маски. – У меня мало картонок, не хотелось бы истратить их попусту. Линда помолчала пару минут, а затем задала новый вопрос: – Ты обо мне тоже думаешь что-то подобное? – Не думаю. Ты кажешься мне порядочной, но несчастной девушкой. – Так и есть. У меня мужиков мало было. Кому скажи – не поверят. Когда со смерти Павлика прошло около трёх месяцев, я пыталась избавиться от тоски с помощью новых знакомств. Но ничего не вышло. Непродолжительное время встречалась с парнишкой из нашей компании, но чувство потери по-прежнему не отпускало. Не помню уже, как его звали; кажется, Сергеем. У нас когда в первый раз всё случилось… – Артистка покраснела и прикусила указательный палец, – я расплакалась. Он так странно на меня посмотрел; наверное, подумал, что я из тех дамочек, которые, поссорившись со своими благоверными, сразу начинают прыгать по чужим койкам. Откуда ему было знать правду… – Если ты продолжишь об этом говорить, то скоро сорвёшься, – произнёс Владислав. – Я не говорю, что это плохо. Просто предупреждаю. Может, тебе принести воды? – Не нужно. Я быстро успокаиваюсь. Знаешь, чем ты мне нравишься? Тебе от меня ничего не надо. Все мужчины, с которыми я дружила, хотели воспользоваться моим доверием. А с тобой всё по-другому. – Если бы ты встретила меня лет восемь назад, то не считала бы таким хорошим, – Владислав ровнял поверхность будущей маски. В эту минуту дверь открылась, и на пороге появилась тётя Глаша; одетая в цветастый сарафан и платок, скрывающий под собой толстую тёмно-русую косу, она напоминала небезызвестную Хозяйку медной горы или полуденицу из славянских сказаний. – Как погодка? – осведомилась Линда. – А ты бы сама вышла, да посмотрела, – женщина уперла руки в бока. – Целый день в доме сидишь, света белого не видишь. – Хватит пререкаться! – вмешался Оболенский. – Лучше посмотрите, что я сделал! – не переставая улыбаться, он приложил к своему лицу маску с птичьим клювом. – Осталось придумать, как она будет держаться на голове, и оставить на сутки, подсохнуть. Изделие получилось максимально приближённым к настоящему реквизиту чумного доктора, хотя Владислав создавал его по памяти. Конечно, в оригинале маска должна была быть чёрной, а стёкла для глаз – красными, но ни красок, ни стекла у творца не было. Жаль, что он не смог забрать с собой свой неизменный плащ: только его не хватало для готового образа. – Ой! – всплеснула руками Глафира. – Страх-то какой! – А мне нравится! – засмеялась Артистка. – Надеюсь, эта штука отпугнёт от тебя не только болезни, но и всяких навязчивых балбесов. – Наконец-то я подобрал для себя достойный аксессуар! – посмеивался Владислав, раздумывая, где взять резинку, при помощью которой маска будет держаться на голове. – Вы бы тоже времени даром не теряли, а последовали моего примеру. А то болеете неизвестно чем. Начнёте умирать – так и не поймут, от чего. – Ничем мы не болеем, – промямлила тётя Глаша, исподлобья смотря на своего странного знакомого. Но развивать данную тему не захотела. *** – Мам, – раздалось с левой стороны кровати. – Я не знаю, когда вернётся папа, моя хорошая, – заученно отсекла Дарья. – Я не о том. А как вы с ним познакомились? Девушка вскинула брови. Вопрос дочери застал её врасплох. – Думала, ты спросишь об этом гораздо позже. Да как познакомились… Совершенно случайно. Он меня, можно сказать, спас. Но мне гораздо приятнее вспоминать, что было между нами потом, спустя месяц. Однажды мы нашли в библиотеке книгу о морских обитателях, всю ночь читали её, обсуждали и ели яблоки. Как сейчас помню, этот кисло-сладкий вкус, атмосфера тепла и уюта, дождь за окном, потрескивающие поленья в камине, сонливость и скорый рассвет. Дарья ещё немного посидела, уставившись в одну точку, а потом подошла к письменному столу, достала чернила и принялась за письмо; пусть оно будет последним отчаянным жестом. Если ей и на этот раз не удастся получить ответ от Владислава, она окончательно убедится, что адрес неверный: «Здравствуй, Вальдемар. Мой любимый и единственный мужчина, мой спаситель, мой легендарный человек, подаривший мне надежду и веру в светлое будущее, мой венчанный супруг. Наверное, предыдущие письма не доходили, поэтому я расскажу тебе обо всём с самого начала. Сейчас я живу у твоего отца, в Петербурге, в шикарных, но холодных и чужих апартаментах. Он хороший человек. Даже стыдно, что мы впутали его в свои недобрые дела. Мы неплохо ладим, почти не ссоримся. Он даже несколько раз приглашал меня поиграть в шахматы с его друзьями, но я отказывалась. Думала, что буду скучать по дому, но с тех пор, как ты уехал, мне там было очень тяжело. Каждая мелочь напоминала о нашем коротком счастье. Надеюсь, со временем это пройдёт; а так же, очень надеюсь, что через пять лет мы всё построим заново. Знаешь, у меня бывают разные видения: приличные и не очень. Но в них всегда присутствуешь только ты. Я даже мысленно тебе не изменяю». Резкий стук в двери прервал нить мыслей барышни. Неужто Константин Борисович о ней вспомнил? Целых три дня она была предоставлена самой себе. – Добрый день, Дарья, – поздоровался свёкор, осмотрев царящий в комнате беспорядок: грязные кружки, обёртки конфет, пыль на комодах и одежду на полу. – Ох, ничего себе! Давайте я прикажу здесь убраться? – Нет. Мне нужно будет выйти из комнаты, а я этого не хочу. Мужчина тяжело вздохнул. До чего же она странная, эта Дарья Григорьевна! Даже в погожий, солнечный денёк она закрывала окна, создавая в комнате полумрак, и куталась в пуховое одеяло. Интересно, за эти дни она вообще выходила куда-нибудь, кроме ванной комнаты? – Не понимаю я Вас! Сидите здесь, как затворница. Так ведь можно рехнуться и потеряться во времени! – Я всё уберу. Только не начинайте. – Дело не в этом! Просто… – на лице Константина Борисовича промелькнула смутная улыбка. – Вы напоминаете мне мою покойную жену. Я в молодости был очень пытливым; всё хотел узнать, всё мне было интересно. Сколько раз говорил Танечке: «Давай на спектакль в театр сходим», «давай на выставку съездим», «давай прогуляемся по заново отстроенной набережной». Ни в какую! – «не хочу, не могу, стесняюсь, утомляюсь быстро». Простите, если давлю на Вас. В конце концов, все люди разные. Главное, чтобы Вам было легко в своём собственном мирке. Да, Дарья странная, но очень хорошая: настоящая, абсолютно не вычурная, скромная. И кое-чем в её воспитании детей Константин был очень доволен. В Европе некоторые аристократы заводили себе маленьких и очень милых собачек, которых всюду таскали за собой, как живой аксессуар. Все их знакомые этим умилялись, а заодно можно было показать, что интересного умело животное: стоять на задних лапах, лежать по команде, есть из рук хозяина. В России, как не прискорбно, у многих это место занимали дети. Светские особы словно участвовали в соревновании под названием «чей ребёнок лучше?» Одна дама носилась с тетрадями дочери, показывая, как там все аккуратно и правильно, хотя в нынешнее время «очень непросто учиться», другая заставляла сына петь для гостей или играть на клавесине, чтобы потом слушатели сказали: «Ого, мы думали, никто не затмит дочь Антоновых, но нет, Ваш ребёнок талантливее!» Всё это взрывало сознание Константина Борисовича настолько, что со временем он вовсе стал избегать мероприятий, на которых присутствовали семейные пары с детьми. То они смотрели, чей ребёнок богаче одет, то у кого из детей черты лица тоньше, то кто больше похож на своих родителей! Фу! Дарья никогда так не делала. Ей даже в голову не приходило тащить дочь на светский приём или показывать её гостям, как дрессированного пуделя. И Константин навсегда запомнил сказанные ею однажды слова: – «То, что она прелестный ребёнок, я вижу и без чужих высказываний, а обратить на себя внимание смогу и сама, если будет нужно». И свою беременность Дарья никогда не выносила на всеобщее обозрение, хотя многие дамы её круга гордились своим «интересным положением»: вот, мол, я востребована, муж меня любит и хочет! Состоявшаяся женщина! Намекаю вам на это изо всех сил! – У меня для Вас несколько новостей, – наконец сообщил Константин, убрав с видного места фантики. – Во-первых, завтра я уезжаю. На две недели. Дарья кивнула. Она начинала привыкать к отъездам свёкра. С ними для неё ничего не менялось, лишь никто так часто не заходил в её комнату и не интересовался её самочувствием. В такие недели Константин Борисович оставлял её «за старшую», но девушка не брала это во внимание и не хотела контролировать чужих прислужников. Они не трогали её – она не трогала их. Дарья даже подружилась с Кириллом и ещё парочкой людей. Они все казались глупенькими, но добродушными. Никольский, к тому же, был очень смешливым и хохотал до колик в животе от каждого пустяка. – Во-вторых, я подумал, может, Белле начать углублённо изучать рисование или актёрское мастерство? Я поговорил с одним человеком из театра, обычно они так не делают, но для нас смогут пойти на уступки и взять Белочку для нескольких небольших ролей. Она ведь совсем принцесса: белокурая, крохотная, большеглазая и очень артистичная! Белла вновь залезла под одеяло. Да, когда-то ей было интересно танцевать под гитару, выговаривать сложные названия красок и откидывать руки, с выражением читая четверостишия. Сейчас же дни были тягуче-медленными, муторным и липкими. Её мало что интересовало, ей хотелось лишь спать и плакать. – Сейчас от неё не будет толку, – ответила Дарья. – Она всё ещё ждёт отца. – Так ведь я и хочу помочь! Как-то отвлечь её, поднять настроение. – Это только в сказках люди справляются с потрясениями в два счёта, с помощью общения с друзьями и работы. На самом деле человек в подавленном состоянии не способен прыгать по сцене и петь песенки. Особенно если он – восприимчивый ребёнок, которому слишком рано пришлось повзрослеть. Белочка, иди ко мне. Дочь послушно положила голову на колени мамы. – Она, кажется, приболела, – вздохнула Дарья. – Лоб горячий. Если к вечеру ей не станет лучше, я пошлю за доктором. – И ещё одна новость, – после непродолжительного молчания продолжил хозяин дома, – сразу скажу, я никогда ни для кого не готовил; разве что для жены, да и то десерты. Но Вы который день ничего не едите, и в общем… Если Вы не попробуете этот чёртов суп, на который я потратил весь вчерашний вечер, я затаю на Вас обиду на всю оставшуюся жизнь! – в его голосе слышались шутливые нотки, но было заметно, как мужчине важно одобрение его кулинарных способностей. – Серьёзно? – улыбнулась невестка. – Вот так неожиданность! Константин Борисович сам не до конца верил, что пошёл на это. Вчера, когда он готовил суп, кухарка смотрела на него, как на умалишённого, и делала вид, что не слышит, когда он ворчал, что «никогда так ни под кого не подстраивался». – Я ещё нашёл медицинский справочник, дабы показать Вам, как выглядят дамы с серьёзным недостатком веса, но в нём, к сожалению, не оказалось картинок. – Не начинайте! – взмолилась подопечная. – Я совсем скоро выйду в столовую. Дождавшись, пока за визитёром закроются двери, она продолжила письмо, которое получилось очень объёмным, и заканчивалось красивыми словами: «Я смотрю на людей. Они улыбаются, смеются, а мне в голову приходят поистине абсурдные мысли: как они могут быть счастливы, если никогда не знали тебя? Как они веселятся, если у них нет тебя? Зачем им что-то без такого человека, как ты? Если бы я только знала, что с тобой будет так хорошо, я бы прибежала к тебе ещё в детстве, маленькой девочкой в ночной рубашке». *** – На совести этого чудовища несколько загубленных жизней! – молодой парень стоял у виселицы и громко зачитывал приговор. – Да что ты говоришь? – дёрнулась она, ощущая, как грубые верёвки впиваются в кожу. – Я ничего такого не делала! Это ошибка! – За что казнят-то? – спросила стоящая в многоликой толпе пожилая женщина. – Только что объявили: убийства и издевательства. – Матерь божья! – бабка поспешно перекрестилась. – Неужели правду про неё говорили… – А ведь такая молодая, даже не верится, – светловолосая девушка сочувствующе сложила ладони у рта. – Может быть, ещё помилуют. – На всё воля божья, – невпопад брякнул мужик средних лет, за что остальные посмотрели на него как на дурака. – Прекратить разговоры! – во всё горло заорал парень, зачитывающий приговор. – Сейчас свершится правосудие! – Я не хотела! – она ошалелым взглядом обвела собравшихся. – Я не чудовище. – Тебя никто никогда не любил! – крикнул кто-то из глубины толпы, и эти слова обожгли её, словно сильная пощёчина. – Это неправда! Вы ничего не знаете! – Ваше последнее желание, – парень выжидающе посмотрел на обвиняемую. – Послушайте, я хотела помочь! – Последнее желание! – Я хочу увидеть любимого, – тихо, но твёрдо промолвила дворянка. – Приведите там… этого, – парень махнул рукой в сторону. – Так ведь его первого казнили, – немного потупившись, ответил стоящий поодаль мужчина крупного телосложения, лицо которого скрывала чёрная маска. – Как казнили? Этого не велено было! Последнее желание всё-таки. Чего делать теперь? – Вы что с ним сделали, уроды?! – в крик она вложила всё своё отчаяние. – Он ни в чём не виноват! За что?! – Как же сильно она любила этого господина. Не помню его фамилии… – Такие, как она, не умеют любить! – отрезал какой-то крестьянин. – Я любила его! И буду любить! Обвиняемая закрыла глаза, почувствовав, как жизнь медленно покидает её. И проснулась, увидев перед собой дорого обставленную гостиную. Поднявшись на ноги, она осмотрелась вокруг и пожала плечами. Как она сюда попала? Где виселица? Неужели это всего лишь сон? Ей нужно было срочно найти Владислава. Боже, какое болезненное видение! – Здравствуй, – раздался знакомый голос у самого её уха. Девушка обернулась через плечо и увидела улыбающегося избранника. Зарыдав от счастья, она попыталась обнять его, но руки прошли сквозь чужое тело, погрузившись в марево. Девушка вдруг всё поняла, покачала головой и на удивление спокойно спросила: – Ну, как ты там? – Неплохо. Пишу рассказы и много думаю о тебе. А ты здесь как? Живёшь? – Живу, как видишь. Но жизнь мне не нужна. – Это неправда. Нельзя от жизни отказываться. Она – всё, что у тебя осталось. – Скажи, а тебе не было больно? Ну, когда… – Нет, – парень понял её с полуслова. – Я почти ничего не почувствовал. – Я любила тебя. Очень любила, – на мгновение барышня замолчала, а потом её голос вновь набрал силу. – И буду любить! Ты только приходи ко мне, ладно? Мне без тебя жить незачем. Я буду ждать сколько угодно. – Прости, что я тебя вот так бросил. Я не хотел, правда. Она отрицательно замотала головой, пытаясь дать понять, что не обижалась. Но не смогла сказать ни слова. Дарья проснулась в холодном поту. Голова кружилась, в горле чувствовалась пульсация. Она попыталась что-то сказать, но в грудь ударила резкая боль. Чёрт, только бы вновь не начались галлюцинации! Девушка всегда боялась потерять контроль над собой до такой степени, чтобы начать рыдать и кричать на глазах у малознакомых людей. Особенно после того случая, как тётя рассказала ей о гимназисте, у которого однажды сдали нервы: несчастливец долго бился в истерике на полу, остальные учащиеся окружили его плотным кольцом, а впоследствии припоминали ему это ещё полгода. В итоге бедный парень отправился в богоугодное заведение. – Если я сейчас не возьму себя в руки, то повторю его судьбу. Леденящий ужас обуял тело Дарьи. Ей срочно нужно было с кем-то поговорить и попросить о помощи. И Константин Борисович, как назло, уехал! Ноги затряслись, едва Дарья почувствовала вес собственного тела. Дорога к выходу из спальни показалась ей тропинкой к эшафоту. – Кто-нибудь… Пожалуйста… Девушка утонула в полутьме коридора. Сдерживать воображение, в котором рождались ужасающие картины, становилось всё сложнее. Она знала, что Кирилл ночевал на первом этаже. К Никольскому можно было обращаться в любое время суток, но у Дарьи попросту не осталось сил, чтобы спуститься по ступенькам. Стены и потолок раскачивались и двоились, словно при сильном опьянении. Вдруг слух аристократки уловил шёпот и шорохи из-за дверей комнаты, в которой, как она помнила, хранилась всякая бытовая утварь. – Помогите мне, – прошептала бедняжка, схватившись за ручку. Тусклого освещения оказалось достаточно, чтобы она всё увидела и тотчас отвернула лицо. Пойманный на горячем Кирилл отскочил на метр, натягивая штаны и оставив позади себя какую-то светловолосую девицу, пытающуюся прикрыть свою оголённую грудь. – Дарья Григорьевна, – забормотал парень, рассмотрев силуэт госпожи. – Вы не то подумали! – «Как они все здесь легко к этому относятся!» – подумала Дарья, прежде чем почувствовала, как к горлу подкатила тошнота. Рефлекторно сложив руки у рта, молодая барыня бросилась в одну из ванных комнат. Страх, смятение и отвращение разрушили самообладание, она уже открыто рыдала. – Как Вы? – чужие руки вдруг удержали её волосы и погладили плечи. – Сейчас принесу воды. Так и знал, что мне нужно было лечь в соседней комнате! Никольский быстро зажёг свечу. Дарья склонилась над большой ванной, в которую её тут же вырвало. Она испытала странное удовлетворение оттого, что это корыто уже не выглядело чистеньким и аккуратным. Девственная чистота и красота сейчас вызывали у неё одно желание – разрушить, испортить, поцарапать, заблевать. Возможно, поэтому её идеальная от природы кожа была покрыта шрамами? – Не сюда! – ужаснулся Кирилл, но сразу осёкся: – Ладно, ничего страшного, всё отмоем. Девушка сползла на пол. В её голове, словно барабан, пульсировала кровь. – Всё хорошо, слышите? – прошептал Никольский и протянул ей стакан воды. Звуки его голоса немного успокоили Дарью. – Дарья Григорьевна, я Вас очень прошу… То, что Вы увидели… Не докладывайте господину! – Это не моё дело, – открестилась аристократка, вернув прислужнику опустошённый стакан. Кирилл вдруг осознал, что ему очень стыдно. И что он не хочет, чтобы молодая барыня считала его бесчувственным дамским угодником. – Спасибо, что помог, – поблагодарила Дарья. – Со мной часто случается подобное. Особенно с тех пор, как… – Я всё понимаю, – пламя свечи отразилось в плутовских глазах парня. – И это моя обязанность. – Можешь идти. Мне пора возвращаться к себе, а у тебя там дела поважнее. – Да это так… Можно я с Вами побуду? Темноволосая красавица отвела взгляд. Она была вся в слезах, её речь напоминала лепет младенца. – Я чувствую себя обузой; не только для Константина Борисовича, но и для всех вас. – Вы не обуза, – Кирилл улыбнулся так доброжелательно, словно хотел достать подарок из-за спины. – Вы – королева. – Да ладно? – Дарья насилу подавила комки рвоты, которые вновь порывались протиснуться наружу, и усмехнулась. *** – Вставай! Эй! Да вставай ты! Владислав недобро взглянул на разбудившую его подругу; лицо у той было весёлым, даже озорным. Девушка говорила громким голосом и трясла волосами, словно старалась отогнать от себя непрошеную нерешительность. – Чего тебе? – спросил парень, заранее готовясь к чему-то незначительному. Наверное, сейчас выяснится, что у Линды появилась сыпь около губы, которую та приняла за симптом бубонной чумы, или что она снова слышала звуки со стороны леса. Последние три недели Владислав выходил на улицу исключительно в маске, с которой обращался так бережно, что та и не думала терять аккуратный вид. Сначала местные называли его юродивым и крестились, но скоро привыкли к образу бывшего аристократа. Это было даже забавно: такое необычное пятно, овеянное ореолом мистики, на фоне серых фуфаек, застиранных сарафанов и платков. Линда не уставала подкалывать приятеля всякий раз, когда тот тянулся к своему атрибуту: «Что, собираешься на пустоши, поражённые неизлечимым вирусом?», «доктор, сегодня я чихнула два раза подряд, что со мной?» Но, увы, даже этот маскарад не спас молодого человека от простуды. Искупавшись в холодной воде, он слёг с жаром и мигренью. – У меня есть кое-что, что моментально поднимет тебя на ноги! – Я обойдусь без твоих отваров, спасибо. У меня от них уже видения случаются. – А раньше ты не жаловался! Ну ладно, я о другом. Сегодня пришла небольшая стопка писем… Оболенский заинтересованно хмыкнул. Обычно Линда не радовалась чужим известиям, а ей самой никто не писал. – «Друзья обо мне давно забыли, – рассказала девушка однажды. – Бабушек, дедушек, тёть, дядь, отца у меня никогда не было. Мать была, но спилась и стала жить с каким-то недоноском. Что с ней стало потом, я не знаю». Линда села рядом и выжидающе посмотрела на бывшего аристократа. – Да говори уже, что там, – не показывая особого интереса, попросил тот. Он медленно терял надежду на весточку от Даши. – Держи! – отозвалась Артистка и протянула приятелю конверт с кроваво-красной печатью. – Представляешь, а Ване сегодня сразу два письма пришло: от подруги и от брата… Конверт. Письмо. Лежит. У Владислава на ладони лежит конверт. Зачем? Что это значит? – Чего уставился как баран на новые ворота? – захохотала девушка. – Распечатывай быстрее! Мне тоже интересно, что у тебя дома происходит. – Это мне? Серьёзно? Владислав завороженно смотрел на изящную печать, и ему казалось, что та становилась больше, расплывалась под его пальцами, как густая масса. В графе отправителя убористым почерком было написано имя его отца; этим буквам тоже не сиделось на месте, они плясали, как черти на углях, и раскачивались в такт разбушевавшемуся за окном ветру. – А вот Соньке ничего сегодня не было, – вздохнула Линда. – Но я сказала, что ей завтра будет! Такое у меня предчувствие! Молодой человек ещё минуту держал послание в руках. Способность осознавать происходящее возвращалась к нему очень неохотно. Почему письмо от отца, а не от Даши? А если с ней что-нибудь случилось? – Пока не прочтёшь, не узнаешь, – угадав его мысли, промолвила Линда. – Не бойся. Думаю, случись что-то ужасное, тебя бы оповестили об этом раньше. Со словами: «к чёрту, лучше не откладывать!» Владислав распечатал конверт и прочитал первые строки. Они не таили в себе угрозы, а по красивым буквам становилось понятно, что отец писал очень вдумчиво. На уставшем лице парня созрела улыбка. – Ну вот, видишь! – выдохнула заглядывающая через его плечо подруга. – А ты боялся! – Подожди, не отвлекай меня. Иконописные серые глаза забегали по строкам и вдруг замерли, изумлённо распахнувшись. Ещё секунду назад Оболенский понимал в послании каждую буковку. А потом вдруг что-то щёлкнуло… Он сидел в том же углу. Тело ломило. Состояние было… очень странным: полная неспособность формулировать предложения и восторг, почти переходящий в панику. На первый взгляд, всё было спокойно. Но за окном начинали сгущаться сумерки, хотя Владислав помнил, что Артистка принесла ему письмо где-то в три часа дня. – О, очнулся? Слава богу! – дверь со скрипом открылась, и на пороге появилась та, кто легка на помине. – Больше так не делай. Люди тут дремучие, лучше их не пугать; могут не церемониться и ведро воды на тебя вылить. – Линда, что произошло? – прохрипел Владислав. – А ты оцепенел; просидел без движения примерно пять часов. Я поначалу сидела рядом, а потом мне стало скучно, и я ушла. И часто с тобой подобное случается? – Бредятина какая-то! – Оболенский посмотрел в окно и не поверил своим глазам. – Уже вечер. Со мной такое впервые, честное слово! – Наверное, ты прочитал что-то, что произвело на тебя сильнейшее впечатление, – предположила девушка, вспомнив о злосчастном конверте. – Дома всё нормально? – Точно… Письмо! Грудная клетка бывшего дворянина хрипела и болела. Язык прилип к нёбу, жутко хотелось пить. – Что же там?! – изнемогала от нетерпения Артистка, проклиная свою безграмотность. – Моя жена беременна, – с трудом проговорил Владислав. – Чего? – переспросила подруга, а затем её губы расползлись в улыбке. – Это же хорошо, дурачок! Твой ребёнок, родной! Или ты больше не хотел детей? – Я хотел, – сбивчиво, словно оправдываясь, забормотал молодой человек. – Потом… Вернее, не знаю… Дело не в этом. Как же она без меня будет? – Ты же говорил, что она осталась под присмотром. – Линда, выйди, пожалуйста. Я пока не могу разговаривать. Дверь очень скоро захлопнулась. Владислав остался в одиночестве. Его голова была пуста, как белый лист, ещё минут пятнадцать. Он просто смотрел в потолок, чувствуя, как разлагалась щекочущая виски кровь, и как рушилась привычная картина мира. Теперь он считал себя ещё большим подлецом, чем раньше. Подумать только, оставил беременную жену с маленькой дочкой на руках! На землю опустилась тьма, в избу начали набиваться уставшие за день люди. Многие кидали недоумённые взгляды на опустошённого блондина, вид которого являл живую муку. Наверное, он был единственным человеком в мире, так отреагировавшим на известие о беременности своей горячо любимой жены. Но настала пора взять себя в руки. Сев за стол, Владислав принялся за ответ. Он решил написать три цедулки для каждого из членов своей семьи, а после вложить их в один конверт. Бывший дворянин разорвал тетрадный лист на три части и обмакнул в чернила кончик старого пера: «Отец, первым делом хочу обратиться к Вам. Спасибо Вам огромное! Вы – человечище. Идеал благородства, твёрдая стена, на которую можно положиться. Я Вас бесконечно уважаю, люблю, и пока даже не представляю, чем отблагодарю после своего возвращения. Вы правильно поступили, всё рассказав мне. Зная Дашу, я даже не удивлён, она и о своей первой беременности сообщала мне со страхом; в тот раз она была не до конца уверена в моих чувствах, сейчас же переживает за моё состояние. Я не стану писать ей, что всё знаю, дабы не навлечь на Вас её гнева. Всё, о чём я Вас попрошу, – не отпускайте Дашу в Москву, пока нашему ребёнку не исполнится год; малыш может не перенести дорогу. Не могу писать много, у меня мало чернил и бумаги, да и самое главное я уже сказал. Пожалуйста, передайте второе послание лично в руки Дашеньке». Закончив, он почувствовал жгучий стыд за все свои прошлые обидные слова в адрес родителя. Да, они часто не понимали друг друга, но папа всегда был таким – спокойным и надёжным. «Дарья, моя хрупкая Вселенная, самая красивая мечта, моя любимая и единственная девушка, моя маленькая растрёпанная Ведьмочка. Так странно и одновременно радостно осознавать, что я ошибался, когда думал, что без меня ты и шагу ступить не сможешь. Ты оказалась настоящей героиней – в меру ко всему приспособленной и волевой. Я так тобой горжусь! Ни о чём не беспокойся, я держу своё слово и храню тебе верность. Во-первых, я не имею морального права на то, чтобы со мной кто-то был рядом, а во-вторых, после тебя даже смотреть ни на кого не хочется. И мы обязательно поженимся ещё раз. Это лишь дело времени. Пожалуйста, прочитай Белочке вслух следующее письмо». Отчасти Владислав польстил супруге. Даша – отнюдь не очень сильная, но ей это и не нужно. Она такая, какая есть. И её мягкость очаровывала. «Белочка, моя маленькая звёздочка. Ты, наверное, сейчас спишь, а папа сидит и вспоминает тот день, когда ты появилась на свет, и благодарит судьбу за каждую проведённую с тобой минуту. Я тебя очень люблю и скучаю. Сегодня проснулся с мыслью: «Вот бы с Беллой почитать интересную книжку». Прости, что мы пока не можем быть вместе. Клянусь, это временно. Мы ещё успеем нарисовать тысячу картин и спеть тысячу песен. Будь умницей: слушайся маму и дедушку, не грусти и не капризничай во время обеда. На обратной стороне листа я нарисовал для тебя котика». Да, родитель любит каждого из своих детей. Но кого-то одного всё-таки любит особенно: гордится им, балует, всюду водит за собой. Наверное, об этом неправильно думать, но Владислав знал наверняка, что сколько бы в дальнейшем у них с Дашей ни родилось детей, таких чувств, как к Белочке, он уже не будет испытывать ни к кому. Высморкавшись в рукав, Владислав перевернул лист и нарисовал там играющего с клубком котёнка. А через неделю ему пришло письмо от жены, полное чистых мыслей и красивых признаний, в котором ему так же была знакома каждая чёрточка. *** В этом году осень пришла особенно быстро. Казалось, ещё вчера лесные поляны были устланы простоватыми цветами, в голубой выси таяли тучки, а в воздухе пахло травами и мёдом. А уже на следующий день листья деревьев были раскрашены в самые разные цвета – от светло-жёлтого до пурпурного, прохладный ветер нарушал тишину пролесков, небо стало блёклым, хоть и хранило в себе тепло последних лучей солнца, и настала пора собирать урожай овощей, семенами которых бабы засеивали грядки в конце весны. В начале лета Владислав предпринял ещё одну попытку дойти до леса, уже в одиночестве, но и она не увенчалась успехом. Как предсказывала Артистка, он вернулся через два дня, голодный, промокший, с кучей ссадин и царапин. В первый день молодой человек столкнулся с облезлым волком, который был явно недоволен появлением в своей обители незваного гостя. Владиславу пришлось отгонять хищника найденной на земле палкой. К вечеру беглец вышел к болоту, в котором непременно бы увяз, если бы не держал наготове ту же палку, а весь следующий день искал обратную дорогу, втайне мечтая заметить какую-нибудь хижину. Было бы обидно умереть вот так, в полном одиночестве, мучаясь от усталости и вдыхая запах тины. С тем, что муж не вернётся, Дарья, может быть, со временем и свыкнется, но с мыслью, что его тело осталось разлагаться в сырости и грязи – нет. Никогда прежде не веривший в мистику Оболенский на этот раз был вынужден признать, что его водила по кругу неведомая сила. Иначе как ещё можно было объяснить тот факт, что он постоянно возвращался на прежнее место? Когда он всё-таки добрался до знакомой избы, другие ссыльные долго охали и причитали. Одна Линда была взвинчена до такой степени, что хотела вцепиться другу в глотку. Она ведь неоднократно предупреждала его об опасностях, даже привела доказательства. Но этот упрямый болван никак не мог угомониться! В итоге Владислав был вынужден сдаться. Нет, он не потерял надежды вернуться домой раньше срока, но абстрагировался от происходящего. А также, при малейшей возможности писал Дарье и верил, что однажды они вместе посмеются над его литературными потугами. Дарья писала мужу ещё чаще, но далеко не все её письма доходили до адресата. А дошедшие послания Оболенский прятал в отдельный ящик, который оберегал, словно зеницу ока. Вскоре ему начала писать и Белочка. Каким забавным был её почерк! В основном, послания малышки были полны милых домашних мелочей: например, рассказов о том, как она утопила в ведре чужие ботинки, как целых два дня рисовала мишек в лесу, и как немного поговорила с мальчиком из соседнего поместья. Константин Борисович, наоборот, писал сыну лишь о важных вещах: о том, как протекала беременность Дарьи, что говорили доктора, к каким наукам проявляла склонность Белочка. Он никогда не разменивался на незначительные новости. Помимо сбора урожая, с наступлением осени пришла пора озаботиться утеплением дома. Тётя Глаша причитала, что не успела заготовить соленья, а Линда возмущалась: – Да что Вы всё о еде и о еде! Будто на свете нет никаких других интересов! Саму Артистку больше волновал нерешённый вопрос с одеждой. Её фуфайка износилась ещё весной, но, к счастью, с помощью Владислава ей удалось раздобыть нитки и сделать подобие швейной игры из острой рыбьей кости. То и дело роняя на пол катушку и матерясь, девушка умудрилась пришить к фуфайке несколько заплаток. Стоящий неподалёку Иван наблюдал за мучениями товарки с откровенным озорством. – Руки, как крюки! – хохотал он всякий раз, когда девушка ойкала и подносила палец к губам. – Если ты не заткнёшься, я тебе эту кость в одно место воткну! – свирепела Линда. – А ну-ка, успокойтесь! – стучал по столу Владислав, словно стремясь урезонить непослушных детей. – Только ваших споров здесь и не хватало! Линда, у тебя всё получается. А ты, – беззлобный взгляд в сторону длинноволосого парня, – перестань подтрунивать. Оболенский совершенно не волновался, думая о предстоящих холодах. Он даже ждал, когда придёт зима и занесёт это всё – крыши, поселения, а заодно, и его печаль. Он уже знал, что проведёт холодные месяцы неподалёку от печки, скукожившись под пледом, с чашкой кипячёной воды в руке. *** Ребёнок, которому было суждено стать обладателем самого необычного имени в округе, родился в середине октября, вечером, в пасмурный и дождливый день. С самого утра тяжёлые капли мягко касались земли, разлетаясь в тысячи радуг, на ветвях деревьев висели грязно-бурые листья, сквозняк пробивался сквозь щели в оконных рамах. Вторая беременность Дарьи протекала гораздо легче первой. Последние полгода девушка не страдала от тошноты и перепадов настроения. Зато её очень часто клонило в сон. Но в этом были свои минусы – в прошлый раз будущая мама подсознательно готовилась к родам; хотя, наверное, по большей части это была заслуга Владислава, который постоянно бегал вокруг неё с фруктами и пищевым мелом. Сейчас же девушка ещё не свыклась с мыслью о беременности, а Константин Борисович перед своим вчерашним отъездом уже отчитывал Кирилла: – По моим подсчётам, до родов осталось три недели. Я на тебя надеюсь, будь настороже. Если Дарья Григорьевна почувствует недомогание, сразу посылай за доктором. Дарья поспешила выбросить это из головы и скрыться в спальне. Утром всё было, как обычно. Она даже вышла в столовую, где в это время полным ходом шло обсуждение сновидений и жизненных историй. – Мне было семнадцать лет, когда в одну из ночей я проснулся, сразу поразившись окружавшей меня тишине и темноте, – взахлёб рассказывал один из прислужников – бойкий, ладный парень по имени Сергей. – Я ложился спать в своей старой рубашке, но после пробуждения на мне были штаны и пальто! Моя комната, всегда набитая старой мебелью, одеждой и книгами, оказалась абсолютно пуста! Но я не сомневался, что это именно моя комната: совпадали и окна, и пол, и стены, и площадь, и несколько картин на стенах. Куда я попадал? В другой мир? В страшную сказку? В прошлое? В будущее? – Может, это был глубокий сон? – предположила Дарья. Она уже пять минут стояла в дверном проёме и с интересом слушала чужой рассказ. – Да в том-то и дело, что нет! – парень вздрогнул от неожиданности, облегчённо выдохнул и продолжил. – Я понятия не имел, что делать, поэтому просто лёг на диван, с головой укрылся одеялом и очень скоро уснул. А проснулся уже в своей комнате. В ней всё было как раньше: и мебель, и вид из окна. Но на мне были надеты тёплые штаны! Штаны, которых у меня никогда не было! – Замолчи, дурак! – встрепенулся Кирилл, заметив, как побледнела Дарья Григорьевна. – Лучше уж я продолжу свою историю. На чём я остановился? Взял я её, значит, за руки и сказал: «Ты самая обаятельная крестьянка из всех, кого я встречал!» – Я не хочу слушать о твоих похождениях! – возмутился Сергей. – Она сразу покраснела: «Ой, Вы такой галантный парень!» А я ответил: «Я ещё и не на такое способен!» Кинул её на диван и… Дарья Григорьевна, проходите, будем завтракать. Вам какой хлеб подать: на закваске или из белой муки? – Хватит за мной ухаживать, меня это раздражает, – фыркнула дворянка и ушла в свою комнату. К обеду ей нестерпимо захотелось покурить или хотя бы понюхать крепкого табака. Изначально девушка не собиралась поддаваться соблазну, но через пару часов, встав на стул, начала перебирать содержимое этажерки: там, если ей не изменяла память, лежал мешочек табака Константина Борисовича. После получаса поисков Дарья высыпала на расстеленную на столе тряпку щепотку светло-коричневых крупинок, напоминающих опилки, опустилась на колени и вдохнула терпкий запах, от которого её тошнило ещё месяц назад. Но блаженство оказалось недолгим – через десять минут в двери постучали: – Дарья Григорьевна! У Вас там всё в порядке? – Да, всё нормально, – барышня не успела убрать табак, как в спальню влетел Кирилл, у которого от увиденного глаза тотчас вылезли из орбит. – Вы что творите?! Травите своего будущего ребёнка всякой дрянью! Да с меня господин три шкуры спустит, если узнает, что я за Вами недоглядел! – Я только понюхала немного, – попыталась оправдаться опальная подопечная. – Не знаю, что на меня нашло… – На Вас нашло, а мне отвечать! Наваждение прошло так же внезапно, как появилось. Едва Кирилл убрал табак, как Дарья поняла, что не испытывает к этому запаху никакой тяги. За обедом аристократка отводила взгляд и поджимала губы, изо всех сил намекая другу, что обижалась на него за глупую лекцию. Никольский осознавал, что перегнул палку, но первым на примирение пойти не мог. Ближе к вечеру Дарья собиралась расположиться в кресле у окна, но внезапно почувствовала ноющую боль в районе поясницы, которая вскоре распространилась на область живота и таза. Молодая барыня списала бы дискомфорт на свой недавний разговор с Кириллом, если бы не знала, что она не такая чувствительна. – «Неужели началось?» – девушка стала мысленно подсчитывать сроки, но в этот момент к ней подошла Белла. – Я хочу на ручки, – сказала дочь, потянув маму за рукав платья. – На ручки, говоришь? – переспросила Дарья. – Ну, пойдём, – и подхватила девочку, не забывая обращать внимание на интервалы между болью. – А я сегодня видела паука, – начала Белочка, но мама её уже не слышала. Дарья успела подумать лишь: «Ничего себе, как дочка выросла!», после чего ясно ощутила, как по ногам что-то потекло. – Вот ведь… – одними губами прошептала она, едва успев опустить чадо в кресло. – Мам, тебе плохо? – Быстро выйди отсюда! – отчеканила барышня, мысли которой уже сосредоточились на том, где взять простыни и тёплую воду. Белле не хотелось оставлять мать в таком состоянии, но перечить взрослым она не имела права. Борясь с подступившими слезами, девочка вылетела за дверь; она не понимала, что произошло, и почему мама разозлилась. Дарья закусила губу и попыталась принять удобное положение, оперевшись спиной о стену. Она точно знала, что не будет звать на помощь. Прислужники в этом всё равно ничего не понимали, да и меньше всего девушке хотелось предстать в неприглядном виде перед посторонними людьми. Окажись здесь Влад, ей бы было море по колено; но муж был далеко, поэтому вместо моря приходилось довольствоваться страхом и лужей отошедших вод, перемешанных с кровью. Преодолевая боль, Дарья доползла до входа и закрыла двери на внутренний замок. (Обычно она так не делала, да и к ней никто не входил без стука). Затем избавилась от белья, прижала подбородок к груди и сделала глубокий вдох. Она старалась не обращать внимания на нарастающий дискомфорт и вспоминала произведения поэтов прошлого века: – О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, испариться… – Дарья Григорьевна! – послышалось снаружи. – У Вами там всё хорошо? – Да! – Я услышал странные звуки. – У меня просто защемило спину! – крикнула несчастная, не узнав собственного голоса: это было какое-то жалобное карканье. – Всё у неё не слава богу! – проворчал Кирилл. Дарья решила, что если Никольский пригласит доктора, она даже в таком состоянии найдёт в себе силы встать и дойти до амбара. Ещё не хватало, чтобы посторонний мужчина наблюдал такую бесстыдную картину! – Вот дьявольщина… – это было самое нейтральное слово, которое смогла употребить девушка. – Вылезай давай! Вопреки надеждам роженицы, второму ребёнку понадобилось довольно много времени, чтобы появиться на свет. Дарья то сжималась в комок, то растягивалась на полу, то корчилась в судорогах; сгибала ноги в коленках, оставляла на полу глубокие царапины от ногтей, тихо плакала, но по-прежнему сдерживала крики. Она знала – кричать нельзя. Если кто-то из прислужников услышит её вопли, то в усадьбу вскоре приедет целый врачебный консилиум, а вместе с ним – батюшка, попадья, знахарка, бабка-повитуха и несколько прохожих с улицы. – Чтобы я… ещё когда-нибудь… родила… да никогда… И как противно и горько было от мысли, что Владислав понятия не имел, что у него с минуты на минуту родится сын или дочь. Хотя нет; она, Дарья, всё сделала правильно. Неизвестно, какие кошки начали бы скрести на душе у Влада от осознания, что он сейчас на другом конце света, а его любимая женщина мучается здесь, чтобы потом растить своего ребёнка безотцовщиной. Сейчас Дарью утешала лишь мысль о том, что большинство деревенских женщин рожали в домашних условиях, и ничего, и сами живы, и дети здоровы. Так неужели она не справится? Тем более, не первые роды. В комнате стоял густой запах. Дарья наконец-то истошно вскрикнула, прикусив ладонь. Ноющая боль сменилась жжением, будто внутренности прижгли калёным железом. Её ничего не оставалось, кроме как глотать слёзы и царапать поверхность пола. В прошлый раз её руку крепко сжимал любимый мужчина, но сейчас она была один на один с этими ощущениями. Несколько часов показались бедняжке вечностью. В сдавленном писке, что донёсся до неё в тот момент, когда она сделала последний глубокий выдох, девушка даже не сразу узнала плач младенца, – это было больше похоже на мяуканье котёнка. *** Владислав сидел на крыльце, обняв колени, и мысленно ругал себя на чём свет стоит. Парень решительно не понимал, какого чёрта ему не спалось. Завтра он собирался встать пораньше, дабы нарвать облепихи в ближайшем пролеске, но если так пойдёт дальше, весь завтрашний день он будет клевать носом. Вновь это щемящее ощущение! Дурное предчувствие, начавшееся с лёгкого раздражения, источник которого он так и не смог найти, и от этого начал волноваться ещё сильнее. Хотелось куда-то бежать или просто ходить кругами. Даже сейчас он из последних сил держался, чтобы не скрыться в направлении леса. В голове бесконечными спиралями прокручивались отрывки мыслей: «что-то не так» и «я должен что-нибудь сделать». И так до нервного тика в глазном яблоке. Но даже в этой ситуации бывшего дворянина спасало умение посмеяться над самим собой. Сейчас он напоминал себе собаку, которая, забавно кружась, искала, где сделать свои нехитрые дела. – Всё бы ничего… Но это предчувствие меня ни разу не подводило. Именно после таких сумасбродных ночей происходило что-то, отчего моя жизнь переворачивалась с ног на голову. – Наконец-то я тебя нашла! Звонкий голосок с нагловатыми интонациями отрезвил Оболенского. Он приподнял голову, косясь на нарушительницу спокойствия, к внезапным появлениям которой уже успел привык. – Ты чего тут сидишь, заболеть захотел? – подошедшая ближе Линда поёжилась от осеннего холодка и плотнее укуталась в фуфайку. Владислав сразу понял, что подруга не на шутку взбудоражена. Во-первых, для того, чтобы выйти из хижины с наступлением сумерек, ей была нужна веская причина. Девушка верила в мистику и всегда с открытым ртом слушала байки мужиков о нечисти, которая скреблась в двери, выла в печных трубах и заглядывала в окна. А уж после случая в лесу с непонятным существом, Артистка стала ещё более мнительной; ложась спать, она затыкала щели в дверях ватой и старалась держаться поближе к остальным обитателям дома. А во-вторых, выражение лица девушки было очень испуганным, словно её окатили ушатом ледяной воды. Веки были приподняты так, что между радужкой и верхним веком обнажился белок глаз, брови свелись к переносице, а углы рта оттянулись. – Влад, – промямлила она. – Я там такое видела! – Что на этот раз? – не без сарказма полюбопытствовал Оболенский. – Я час назад проснулась, потому что очень захотела пить. Смотрю – тебя в избе нет. Ну, я подумала, что ты опять решил сбежать. А тётя Глаша вчера говорила, что со дня на день ожидаются заморозки и сильный ветер. – Я, по-твоему, совсем дурной? – несмотря на то, что Артистка частенько ему докучала, сейчас Владислав был рад её появлению. Пусть болтает глупости, делится своими страхами, он был согласен на что угодно, лишь бы не оставаться наедине с освоим предчувствием. – Я тоже слышал, что погода в ближайшие дни испортится. Да и мы договорились, что без предупреждения я не убегу. – Конечно, дурной! Но дело не в этом. Я вышла на улицу, обошла дом, и вдруг вижу: со стороны пустоши, где мы весной чуть не застряли, кто-то бежит! – Обычное дело. Наверное, кто-то из местных с алкоголем перебрал, вот и понесла его нелёгкая. Не бойся ты этих мужиков! Если их не трогать, они мирные. – Да это не мужик был! И вообще не человек! – Ну, конечно… – Смешного мало! – девушка утёрла нос, сдерживая рыдания. – Клянусь, по той тропинке пробежало что-то странное. Я даже не могу объяснить, как это выглядело. Как жаль, что тебя со мной не было! Это существо напоминало ребёнка, но какого-то… неровного, что ли. Одна рука больше, вторая меньше, нога… вроде бы одна, потому что передвигалось оно прыжками. – Да брось, померещилось. В потёмках и правда не поймёшь, где реальность, а где игры воображения. – Да я клянусь! – не отступала Линда. – Ты пойми, что это существо… Оно просто не могло существовать в нашем мире! Но я его видела. Своими глазами! И я не сумасшедшая, ясно тебе? – Я этого не говорил, – перебил её Оболенский. – Но даже если всё действительно так, это существо ведь не сделало тебе ничего плохого. Бежало чудовище по своим делам, и что? Чего бояться? Может, мы ему тоже не особо симпатичны. – Шут гороховый! – небрежно отплюнулась подруга. – С тобой невозможно разговаривать серьёзно! Ничего, если сам увидишь что-то подобное, тебе станет не до смеха. – Если я увижу нечто, я с ним поздороваюсь и пойду заниматься своими делами. – Так чего ты здесь сидишь? – уже успокоившись, спросила Линда. – Плохо себя чувствуешь? – Ты не поймёшь, – бывший аристократ не собирался уходить в объяснения. Как и Дарья, он считал, что человек способен понять ближнего своего только в том случае, если сам пережил нечто подобное. – Да понимаю я всё. Скучаешь по своей семье… – Дело даже не в этом. Меня одолевает странное ощущение тревоги. – У меня тоже такое бывает. Всё внутри сжимается, начинаю загружать себя мыслями, рассматриваю худшие варианты развития событий… Как будто в голове что-то сидит и намеренно меня раздражает! Может, покуришь? – для Артистки это был способ решения всех проблем: и больших и малых. – Давай. Девушка кивнула и извлекала из кармана потёртую трубку. – Твою мать, неужели опять промок? – выругалась она, принюхиваясь к табаку. – Ох уж эта осенняя сырость! Ну, другого нет, – подышав на озябшие пальцы, она быстро набила трубку опилками с резким запахом и протянула собеседнику. – Только ртом дым не вдыхай, а то глаза начнут слезиться. Оболенский закашлялся, ощутив отдалённо знакомый терпкий привкус. Мутный дым переливался в бликах полной луны, выглядывающей из-за верхушек деревьев. – Ты даже куришь красиво. Помогает расслабиться? – Мне уже ничего не помогает. И всё-таки, что-то здесь не так! Это предчувствие никогда меня не подводило! Что скрывать, если бы я прислушался к нему в тот роковой день, то сейчас бы не сидел здесь. Неужели дома что-то случилось? – Так, прекрати! – решительно одёрнула своего собеседника Артистка. – Ты так с ума сойдёшь! Пойдём в дом, тебе нужно поспать. А утром станет легче, вот увидишь. Владиславу ничего не оставалось, кроме как последовать её совету. Он знал, что уснуть у него всё равно не получится, но и сидеть здесь – тоже не лучший вариант. Линда была права – нужно переждать ночь, а утром прислушаться к ощущениям. Вернув подруге трубку, парень отряхнул штаны и потянул на себя ветхую дверь. *** – Ну надо же, настоящий богатырь… Дарья со стоном разлепила глаза и огляделась на царящий в комнате беспорядок. Прозвучавший рядом голос не был ей знаком. Непривычный тембр оцарапал слух и отдался болью в висках. Она лежала на кровати, под мягким пледом. Из одежды на ней была только хлопковая ночная рубашка, а на животе лежал мешочек с кусочками льда. На полу были разбросаны какие-то баночки и скомканные простыни. В воздухе витал запах спирта и крови. Кухарка Наталья Семёновна, растрёпанная, с красным от волнения лицом, кивала головой и широко распахнутыми глазами смотрела на низкорослого мужчину в докторском одеянии и в круглых очках. Дарья пошевелила онемевшими руками и слабо дёрнулась. В этот момент она почувствовала шевеление с другой стороны кровати, сопровождающееся протяжным хныканьем. – Ой, госпожа! – спохватилась кухарка. – Лежите, не делайте резких движений. – Поздравляю, – улыбнулся доктор. – У Вас мальчик. – Что? Уже? Только руками его не трогайте, – залепетала Дарья, которая всегда боялась инфекционных заболеваний. – Влад был бы счастлив… – искусанные губы растянулись в улыбке. Впервые после долгих часов невыносимой боли девушка вспомнила о том, кого любила больше жизни. – Такой великан! Неудивительно, что его маме пришлось несладко. Вот, посмотрите, – мужчина взял на руки истошно вопящий комочек и положил рядом с Дарьей. Через секунду малыш замолчал, словно почувствовав родное тепло. – А смотрит-то как осмысленно! – хохотнула Наталья Семёновна. – Учёным вырастет! – Я написал рекомендации, – сказал доктор, положив на стол тетрадный лист. Но Дарья уже ни на что не обращала внимания; её мир сузился в крохотную точку, где существовали только она и её новорождённый сын. Дрожащая девичья ладонь погладила маленькую голову, нащупав в центре мягкий участок. Пухлые щёчки с синеватым отливом, уплощённый нос, вдавленный подбородок, короткие ручки с пухлыми пальчиками и ноготками толщиной с бумажный лист, спутанные волосы… Удивительно, ведь Белочка появилась на свет лысой. Взгляд малыша блуждал и немного косил. – Можно мне зайти? – спросил стоящий у дверей покоев Кирилл. – Я всего лишь хочу убедиться, что всё в порядке! – Заходи, – согласилась Дарья и натянула простыню до подбородка. Ей было жаль подневольных людей. Мало ли, как Константин отреагирует, если узнает, что Никольский, которому он приказал не спускать с невестки глаз, даже в её покоях не появлялся! – Слава богу! – парень влетел в спальню, как вихрь, по пути чуть не опрокинув таз с водой. – Дарья Григорьевна, Вы кремень! Только почему Вы никого не позвали? Меня не хотели видеть, понимаю, я здесь ни к месту, но ведь у нас Наталья Семёновна есть! Она лично роды у одной госпожи принимала, знает, что к чему. А я бы за доктором послал. Нельзя всё пускать на самотёк! Господи, подумать страшно! Дарья Григорьевна сводила его с ума! И как ей такое в голову пришло?! Мало того, что о себе не думала, так она вообще ни о ком не думала, включая ребёнка! А если бы что-то пошло не так? Дородные деревенские бабы, выращенные на жирных сливках и парном молоке, может, и могли рожать в чистом поле или в углу кухни, в гордом одиночестве. Но с её-то небольшим опытом, хрупким телосложением и узкими бёдрами, опасностей было предостаточно! Просто чудо, что всё обошлось! При иных раскладах Константин Борисович бы здесь всех поголовно извёл, не говоря уже о его сыне. – Я пойду, – сказал доктор и поспешил скрыться за дверью. За ним последовала и кухарка. – Как назовёте? – спросил Кирилл, усевшись в кресло. – Модест, – ответила Дарья. – Какое странное имя! – несмотря на торжественность момента, парень не смог не фыркнуть. – Я такого раньше не встречал. Но красивое. – Владислав хотел назвать сына именно так. – Если с этой стороны смотреть, – Кирилл скосил глаза в сторону новорождённого, что было сделать довольно сложно, так как молодая мама отворачивала его лицо, – он очень похож на Изабеллу, – по большей части это была лесть; Никольский считал, что все младенцы похожи на кусок ветчины. – Кстати, а где она? – За ней есть кому присмотреть. Но я могу её позвать. – Да, пусть войдёт. Думаю, ей тоже интересно посмотреть на брата, – Дарья провела пальцами по округлой младенческой щеке. Кирилл поднялся на ноги и вышел в коридор. Он решил не досаждать барыне напоминаниями о врачебных рекомендациях; Дарья уже воспитала одного ребёнка и сама знала, что к чему. – Ну здравствуй, сынок, – шепнула родильница. – Ты выбрал очень непростое время для появления на свет. Но я обещаю, что у нас с тобой всё будет хорошо. Белочка вошла в спальню через десять минут; белокурые волосы девочки были умело завиты, розовое платье доходило до пят. Малышка встала и захлопала глазами, прикрытыми чёрными крылышками ресниц, словно ожидая особого приглашения. – Подойди поближе. Белла мало что понимала, но почему-то была уверена, что сейчас ступать по полу нужно очень осторожно, чтобы не скрипели половицы. На цыпочках она приблизилась к кровати и впервые в жизни посмотрела на младенца. Уголки её губ тотчас растянулись в лёгкой улыбке. – Знакомься, – выдохнула мама. – Твой младший брат и будущая головная боль. – Он такой маленький, – прошептала Белочка, рассматривая тоненькие штрихи кровеносных сосудов на лице малыша. – Будто котёнок! – Он ещё и пищит по-кошачьи. Дарья была рада такой реакции дочери. Вспоминая себя в детстве, она могла сказать, что если бы ей показали новорождённого, она бы не проявила к нему интереса: подумаешь, какой-то сморщенный, скучный комок! Но Белочка была в восторге от первой встречи с братом. – А как его зовут? – спросила дочь. – Папа говорил, что хотел бы назвать сына Модестом. А тебе какое имя тебе по душе? – Альберт, – дочка едва вспомнила это имя, от которого так и веяло благородством и защитой. Когда-то отец читал ей французскую книгу, главного героя которой звали Альбертом. – Ого! Я даже не помню, когда встречала это имя в последний раз. – А можно назвать двумя именами сразу? Впервые за время беседы Дарья задумалась: – Да. Только это будет необычно для нашей местности. Модест-Альберт… Нужно ещё хотя бы одно имя, которым мальчика можно будет называть в домашней обстановке. – Можно назвать Ваней, – подала новую идею Белла, вспомнив о недавнем случае с соседским мальчиком. Неделю назад она сидела на крыльце усадьбы, как вдруг во двор забежала чужая собака; средних размеров, мохнатая и зубастая, она недружелюбно посмотрела на девочку и принялась звонко тявкать. Белочка охнула от страха, но прежде чем на крыльцо выбежала одна из девок с веником наперевес, около забора из ниоткуда появился высокий мальчишка лет семи с залихватским хохолком каштановых волос на голове. – А ну-ка пошла отсюда! – крикнул он, сделав страшные глаза. Собака заметалась на месте и поджала хвост. – Убирайся вон! – отчеканил мальчишка и, наклонившись, поднял с земли камень. Но животинка, внемля приказу, уже засеменила прочь от чужого дома. – Эй, пигалица, ты не слишком испугалась? – обратился незнакомец к Белле. – Нет, – пролепетала маленькая дворянка. – Меня, кстати, Ваней зовут, – со свойственным для детей простодушием представился мальчик. Подольше поговорить с новым знакомым Белочке не дали, но с того дня дружелюбный и смелый Ваня стал в её глазах настоящим героем. Девочка мечтала, чтобы все её друзья были такими, как он. – Ваня? – засмеялась мама. – Нет, это нам не подходит. Хотя… Если назвать не Иваном, а Иоанном, почему бы и нет? А если объединить? Альберт-Иоанн-Модест. – Красиво! – восторженно выдохнула дочь. – Тройное имя приносит удачу, – словно желая убедить в этом саму себя, прошептала Дарья. – Да, решено! Пусть люди думают что угодно. Главное, нам нравится. Да и папа бы нас поддержал. *** Владислав проснулся лишь к обеду, ощущая удивительную лёгкость во всём теле. Во-первых, он наконец-то выспался. Как, однако, приятно было смотреть на мир ясным взором! В голове не шумело, в ушах не звенело, предметы не двоились, руки-ноги не деревенели, дыхание не сбивалось. Правда, теперь у него не было возможности шутить на тему своих мешков под глазами. Недавно бывший дворянин сказал, что прячет там своё светлое будущее и планы на дальнейшую жизнь. А Линда в ответ на заявление Ивана о том, что у него много нереализованных возможностей, выдала фразу, ставшую крылатой: – Да у Влада мешки под глазами больше твоих возможностей! И, во-вторых, вчерашнее предчувствие беды оставило Оболенского в покое; отвалилось в один момент, словно его никогда и не было. Видимо, ему просто нужно было отдохнуть. Настроение у Владислава было приподнятым, ему хотелось двигаться, разговаривать, работать. Немного подумав, он решил постирать свою немногочисленную одежду, ведь это и полезно, и не требовало особых умений; тем более, на одной из полок лежал кусок мыла. Остальные ссыльные, увидев столь разительные перемены в поведении своего товарища по несчастью, удивились и обрадовались. Они привыкли лицезреть Оболенского в паршивом расположении духа, шутящим на злободневные темы и пошатывающимся от недосыпа. – У тебя уши заложило? – вопросил Иван, когда уже третья его попытка обратить на себя внимание друга провалилась. – Я тебя битый час зову! – Извини, – ответил Оболенский, не выпуская из рук рубашку, которую намыливал и выжимал по кусочкам. Но стоило ему отжать один кусочек, как в него тут же наливалась вода из соседних кусочков! – Я немного занят. – Какой-то извращённый у тебя способ стирки, – удивлённо присвистнул юноша. – Ну да ладно. Я чего подошёл-то… У тебя сегодня хорошее настроение. Тебя можно с чем-то поздравить? – Не всегда же мне грустить, – улыбнулся Владислав и мысленно добавил: – «Какие всё-таки здесь хорошие люди. Умение разделить радость с другими – это здорово». А потом поднял взгляд на небо поздней осени, напоминающее картину, выполненную в чёрно-белом стиле; его пересекали тёмные пятна – стаи перелётных птиц. Казалось, в любую минуту этот налитый свинцом небосвод мог рухнуть вниз. – Время идёт, – одними губами прошептал Владислав. – Что же будет дальше? *** – Ты сошёл с ума? Кто тебе позволил врываться ко мне без стука? Дарья уже минуту смотрела на Кирилла, который в это время жался к этажерке и прятал глаза. Парень имел усталый, несвежий вид, что было для него совсем не характерно. – Дарья Григорьевна, простите. Можно я посижу здесь десять минуточек? Обещаю, буду очень тихим, – забормотал Никольский, бурно жестикулируя руками. – Там просто Константин Борисович приехал… – Уже? Это же очень здорово! Пойдём скорее встречать! Ты до сих пор переживаешь из-за книги? Да брось, он не обратит внимания. Историю с книгой дворянка знала из первых уст. Кирилл недавно стащил из барской библиотеки роман, но оказалось, что произведение представляло из себя дневник легкодоступной барышни. Парень разозлился и с криком: «Почему у какой-то путаны есть собственная книга, а у меня – нет?!» вырвал оттуда несколько страниц. С тех пор не прошло и дня, чтобы несчастливец ни вспомнил и ни пожалел о своём проступке. Хотя Дарья не видела здесь повода для беспокойства. Константину обычно не было дела до библиотеки и книг; у него на это попросту не оставалось времени. – Дело в другом. Он приехал не один, а с какой-то барышней! Я не хочу показываться им на глаза. Вы бы тоже пока не выходили. Если что, конюх скажет, что Вы гуляете в саду. – В каком ещё саду, что ты говоришь? – услышанное показалось девушке сущим бредом. – Константин Борисович ведь даже не знает, что у него родился внук! Ну, приехал не один, и что в этом такого? Он и так очень много лет жил в статусе вдовца. – Да он всё равно на ней не женится! – Кирилл отмахнулся и понизил голос. У его подруги была очень хорошая черта – она умела хранить секреты и никогда никого не подставляла. С ней можно было обсудить что угодно и быть уверенным, что о разговоре не узнают третьи лица. – Не подумайте, что я имею что-то против устройства личной жизни своего господина. Боже упаси! Просто Константин Борисович немного странный. Он выбирает отличных друзей и преданных прислужников, но не умеет выбирать достойных женщин. – Что ты имеешь в виду? – насторожилась собеседница. – Начнём с того, что большинство дам, за которыми он увивается, ненамного старше Вас… – Слово-то какое подобрал! А ещё доверенное лицо уважаемого человека! Даже если ты прав, что в этом ужасного? – Дарье всё больше не нравилась эта беседа. – Ни для кого не секрет, что мужчинам любого возраста нравятся молодые и холёные барышни. Конечно, я тоже считаю, что в идеале мужчина должен выбрать одну женщину и жить с ней до старости, но… – Так бы и было. Если бы его жена так рано не отдала богу душу! – во вздохе Кирилла послышалось сочувствие. – А после её смерти Константина Борисовича понесло. Во-первых, он всё время пытается найти женщину, которая бы напоминала ему Татьяну. Только какой же даме захочется брать на себя роль памятника чужой ушедшей любви? – Мне неловко высказываться на столь щепетильную тему. Не нам его судить. И не дай бог нам оказаться на его месте. – Но это полбеды! – парень явно вошёл во вкус. – Ещё он наотрез отказывается принимать свой возраст! – Так говоришь, словно ему лет семьдесят, – хмыкнула Дарья, и в её душе колыхнулось чувство обиды: Константин Борисович с этих оболтусов пылинки сдувал, а они его за спиной грязью поливали! – Ему ведь и пятидесяти нет! – В том-то и дело, что он в свои сорок с лишним ровняется на двадцатилетних парней! Эта проблема была у него всегда, но на неё никто не обращал внимания. Сначала он не мог смириться с тем, что его сыну исполнилось восемнадцать… – Ты соображаешь, что несёшь? – Что есть, то и несу. После восемнадцатого дня рождения Владислава Константин Борисович длительное время пребывал в трауре по своей ушедшей молодости; мол, сын уже совсем взрослый, а он – старый пень. А уж когда внучка родилась… Конечно, он обрадовался, но начал пуще прежнего бояться своих уходящих годов. Вот и молодится: то модные причёски, то романы с пустоголовыми девицами. Спрашивается, ради чего… – Да не страдает Константин Борисович ничем таким! Он – взрослый и солидный мужчина с тихой житейской мудростью в глазах. Да, возможно, ему хочется выглядеть моложе своих лет. Но с каких пор это стало преступлением? – И всё равно не понимаю! – убедившись, что Дарью не переспорить, Никольский устало закатил глаза. – Что движет такими людьми? Они пытаются убежать от смерти? Так это ещё никому не удавалось… – Мне больше интересно, что движет тобой, когда ты не хочешь выходить из дома, потому что твои перчатки не подходят к ботинкам. Дарья захлопнула двери и оказалась в одном из длинных коридоров. Наверное, она вела себя неправильно: при наличии мужа на дружеских нотах общалась с другими симпатичными парнями. Но что-то подсказывало девушке, что после Ольги у неё не могло быть подруг; даже если она пробовала побеседовать с какой-нибудь из девушек, обычно это заканчивалось взаимным непониманием, а то и спором. Скорее всего, Дарья подсознательно сравнивала рыжеволосую колдунью с каждой потенциальной кандидаткой на роль своей подруги, не находила у них ничего общего, расстраивалась и срывалась. Вот и приходилось довольствоваться обществом лоботрясов в дорогих костюмчиках. – Ой, ты так смешно шутишь! – вдруг раздался из столовой задорный женский голос. – Надо же! – присвистнула Дарья. – Она уже обращается к нему на «ты». Молодая барыня быстро пересекла коридор и потянула на себя резную ручку. Её взору тотчас предстала роскошная столовая, в которой преобладали коричневато-кофейные оттенки, с узкими длинными столами, удобными столешницами и выразительными стульями без спинок, на одном из которых сидела молодая девушка. Гостья выглядела весьма привлекательно: у неё были густые волосы пепельного цвета, уложенные в причёску с начёсом, овальное лицо и пытливые светло-голубые глаза, узковатый разрез которых напоминал азиатский. Её накрашенные губы розовым пятном выделялись на фоне гладкой кожи, явно страдающей от избытка белил. Дама была одета в платье средней длины золотистого цвета, по центру которого располагался цветок, напоминающий кувшинку. Из аксессуаров на незнакомке были перчатки под цвет платья и золотая цепочка. На первый взгляд, в ней не было ничего особенного, но весь её образ был очень выдержанным и ухоженным. Дарье стоило один раз взглянуть на эту девушку, чтобы понять, что та бывала на светских приёмах чаще, чем на свежем воздухе. – Дарья! – всплеснул руками Константин, оторвав взор от своей новой сердечной зазнобы. – А я думал, Вы гуляете в саду. Познакомьтесь, это Екатерина Льво… – Просто Екатерина! – перебила его гостья. – А Вы Дарья Григорьевна, верно? Константин мне столько о Вас рассказывал! Приятно познакомиться. – Взаимно, – кивнула барышня. – А вот мне о Вас ничего не рассказывали. За последнее время слишком много всего произошло. Ещё пять дней назад она корчилась в потугах на полу, три дня назад потихоньку начала осознавать, что теперь она – мать двоих детей, мальчика и девочки, а сегодня её уже знакомили с какой-то пигалицей. – Это жена моего сына, – улыбнулся мужчина. – Дарья, у Вас усталый вид. Всё в порядке? Дарья на протяжении всей беременности носила безразмерные балахоны, которые полностью скрывали её живот, поэтому Константин не заметил изменений в её фигуре. – «А вот это он зря сказал», – успела подумать барышня. Лучше бы Константин Борисович снова представил её своей дочерью! У законной наследницы, кровной родственницы, прав гораздо больше, чем у приживалки, которая неизвестно что здесь делала. В случае чего, она и рта на Екатерину раскрыть не сможет! – Костя, у твоего сына отличный вкус! – присвистнула гостья. – Его жена – настоящая красавица! Нет, Дарье определённо не нравилась эта девица! Что значит «отличный вкус?» Она что, новый костюм или десятая симфония Бетховена? – Дарья, у меня есть для Вас подарки, – сказал Константин и достал из сумки несколько коробочек. – Знаю, Вы не любите всякие женские штучки, но не обижайте меня, примите. Здесь духи и серебряное украшение. – Спасибо, я очень тронута, – рассеянно кивнула родственница. Сообщить свёкру главную новость сейчас, в присутствии постороннего человека? Или немного подождать? Но ведь он мог обидеться… Благо, за Дарью всё решил один из прислужников. Простодушный, но одетый по последней моде Иван вошёл в столовую с таким торжественным лицом, что можно было подумать, что от него зависела судьба империи: – Константин Борисович! Поздравляю! – Поздравляешь? С чем? – уточнил хозяин дома. – С рождением внука. А Вам разве не отправили телеграмму? Я не знал… Иван никогда ранее не видел своего господина таким растерянным; даже когда тот вернулся в усадьбу в компании заплаканной невестки, на его лице было больше решительности. – Как родился? Когда? Воцарилось непродолжительное молчание. Застывший на месте Константин Борисович стал похож на городничего в знаменитой немой сцене Гоголя. Он поднял брови и округлил глаза так, что они чуть не вылезли из орбит. Его челюсть отвисла, а голова с трудом повернулась в сторону. – Пять дней назад, – подала голос Дарья. – Кирилл хотел написать Вам, но я попросила повременить, потому что хотела сообщить лично. – Катенька, поднимись наверх, – забормотал Константин, пока ещё сдерживая радостные восклицания. – А ещё лучше, приходи завтра вечером. – А сейчас я должна уйти домой? – непонимающе захлопало ресницами юное создание. – Ты же понимаешь… Такая новость. Мы очень скоро увидимся, обещаю. – Хорошо, завтра так завтра! – взвинтилась Екатерина и быстрым шагом покинула столовую. В помещении вновь повисла тишина. Но её нельзя было назвать тревожной: скорее, это напоминало недолгую паузу перед волной смеха, когда собравшиеся обдумывали только что услышанный анекдот. – Дарья, – на лице мужчины созрела почтительно-восхищённая улыбка. – Дашенька… Дарьюшка. Невестка немало удивилась. Раньше от свёкра в её адрес слышалось лишь: «Дарья Григорьевна» и снисходительное «Вы», но с тех пор, как она позволила ему называть себя полным именем, без отчества, у него стало периодически вылетать: «ты», «Даша», а то и вовсе: «дочь, подай мне это» или «доброе утро, дочь». Однако, Дарьюшкой он её назвал впервые! – Вы – героиня. Подумать только, при таких потрясениях… Ребёнок! Мальчик! – не успела Дарья опомниться, как чужая сильная рука легла на её плечо, а потом прижала к себе. – Всё, решено! Откладываю все свои предстоящие дела на месяц! Два внука – это вам не шутки! У меня теперь тут дел невпроворот! Иван, что ты стоишь, как на выданье? Иди, пиши господину Жданову, что меня не будет в Курске! – Я уже представляю, как нам здесь будет весело всем вместе, – то ли саркастично, то ли искренне улыбнулась Дарья. *** – Я всё равно не понимаю! – разговаривал Кирилл, лихо кромсая форель. – Да, Дарья – хороший человек, с этим не поспоришь. Но меня поражает её отношение к детям. Она сегодня посмотрела на сына и сказала: «Владу он точно понравится! Ещё бы, такой красавец!» Ну что это такое? Словно речь шла о каком-то подарке для мужа. – Даша так сказала? – засмеялся Константин. – Кирилл, понимаешь, она сама ещё ребёнок. Нельзя спрашивать с неё, как со взрослого человека. О чём мы говорим, если она попросила меня привезти ей в подарок книгу старых сказок! Она очень хочет в детство, которого у неё никогда не было. – Ну да. Увидела в Вас отца, вот и потянулась… – Отдалившись от родителей и сразу вступив в брак, человек лишается возможности побыть наедине с собой, понять, кто он, чего он хочет от жизни и какую роль для него играют другие люди. Да и Влад во многом виноват. Из Дарьи выросла та, кого он и выращивал. Я, когда на первый день рождения Беллы к ним приехал, не мог поверить увиденному! Он её в буквальном смысле на руках по комнатам носил… Разговор был прерван появлением Дарьи, поведение которой сегодня было на втором месте для обсуждения; на первом, конечно, был её новорожденный малыш. – «Вот скользкий плут! – подумала дворянка, встретившись взглядом с Никольским. – И вашим, и нашим за копейку спляшет! Сначала Константина Борисовича со мной обсуждал, теперь ему обо мне докладывает. Хотя чему я удивляюсь? По усадьбе ходили слухи, что он место приближённого к господину в карты выиграл. Ему сам чёрт товарищ!» Константин глазами указал Кириллу на дверь, и тот был вынужден повиноваться. – Покачайте, пожалуйста, ребёнка, – попросила Дарья, передавав свою бесценную ношу молодому дедушке. – Я посторонних к нему подпускать не хочу, а у самой сил нет. Это ненадолго, скоро я буду его кормить. – Да мне как-то боязно. К таким крохотным деткам ведь нужен особый подход. Мужчина отодвинул в сторону край одного из многочисленных одеял, и на него взглянули маленькие, но выразительные глаза. Вздёрнутый носик сопел размеренно и немного шумно. – Альберт-Иоанн-Модест. Я не исказил? Всё правильно запомнил? – Да. Тройное имя приносит удачу. Знаете, – девушка подвинула стул и села за стол, – я, наверное, поступила неосмотрительно. Всё-таки Влад имел право знать о сыне. А теперь я ума не приложу, как ему об этом написать. – А он уже знает, – произнёс Константин таким тоном, словно всю жизнь ждал подходящего момента. – Не о рождении сына, конечно. О Вашей беременности. Я догадывался, что Вы пожалеете о своём молчании, и написал ему ещё во второй месяц. Девушка отвернула лицо. В ней начали борьбу природная гордость и здравый смысл. Как свёкор мог пойти ей наперекор? Но, в конце концов, победило благоразумие. – Надо же. И молчал. Почему? – Не хотел навлекать на меня Ваш гнев, ибо знал, что я сообщаю новость против Вашей воли. Сейчас это уже неважно. О рождении сына Вы ему напишете самостоятельно. Мальчик прекрасный. И очень на него похож. – А можно почитать, что Влад присылал Вам? – Дарья всегда считала чтение чужих писем дурным тоном. Но уж очень велико было желание узнать реакцию мужа. – В этих письмах нет ничего тайного. Если для Вас это важно, читайте. – Вы, кажется, чем-то расстроены? Вроде бы всё замечательно: внук родился, приехали с такой милой и молодой барышней… В глубине души Дарья боялась ответа на свой вопрос. Но и делать вид, что ничего не происходило, не могла. За прошедшие месяцы она научилась чувствовать настроение хозяина дома. Каким бы огромным не было свалившееся на Константина счастье, он не мог отдаться ему в полной мере, пока его что-то тревожило. Да, он будет до последнего улыбаться и говорить, что всё хорошо, но его выдадут складки на лбу и волнение в глазах. – Даже не хочу скрывать, – родственник повысил голос. Если бы не ребёнок на его руках, он бы непременно закурил. – Меня отстранили от поездки в Астрахань и от участия в открытии больницы Святого Николая! Больницы, в которую я вложил кучу своих кровных денег! Вот такие у нас нынче порядки! Девушка отшатнулась, едва удержавшись на стуле. Неприятная догадка кольнула под сердце. – Из-за Влада, да? – Напрямую об этом, конечно, никто не говорит. Но я ведь не дурак! Мне всё предельно ясно! – Господи! Это та самая больница для душевнобольных? Константин Борисович, я даже не знаю, что сказать. Мне очень жаль, правда. Историю этого заведения Дарья пропустила через себя. Узнав о периодических припадках своей невестки, Константин Борисович углубился в изучение проблем психики, и понял, что сын был прав: во всём огромном и помпезном Петербурге не было богоугодного заведения, которое бы не «поражало» своих пациентов обшарпанными стенами, грязными халатами и ржавыми решётками на окнах. Он решил положить конец этому беспределу и, узнав, что на берегу реки Пряжки планируют построить ещё одну больницу, заранее вложил в неё уйму денег: на презентабельную мебель, аккуратную покраску стен и, главное, на врачей из Европы, которые умели оказывать пациентам своевременную помощь и не лечили всё на свете наркотическими средствами. Как потом объяснил Константин, дело было не только в Дарье, – невестку бы он не отправил даже в самую распрекрасную лечебницу. Просто всё это было ему знакомо. Он сам чуть не подвинулся рассудком после смерти жены и сейчас хотел сделать что-то большое, помочь множеству других несчастных людей. – Да, вот так. Конечно, я смог бы повлиять на их решение. В моих силах было учинить такой скандал, что уже завтра моё имя красовалось бы на фасаде этой больницы! Крупными буквами! Но, знаете, мне не хочется обмазываться в грязи и приобретать репутацию самодура. Речь свекра навела на Дарью вселенскую тоску. Она искала утешающие слова, но не находила их; и почему-то чувствовала себя очень виноватой. – У меня уже в печёнках сидят эти скрытые упрёки! – продолжил мужчина. – Куда ни посмотришь – все семейные, с детьми. А я… не последняя фигура в обществе, светский человек, а ничем похвастаться не могу! Но разве я виноват, что судьба у меня такая горькая? Жену похоронил, двух детей похоронил… Девушка почувствовала, как у неё сжимается горло. – Но у меня остался Влад. И что бы он ни совершил – они ногтя его не стоят! – даже забавно. Он сейчас так ратовал за человека, которому ещё шесть лет назад в ответ почти на любую фразу кричал: «Ты когда-нибудь умолкнешь? Не рот, а помойка какая-то!» – Эти болваны ему в подмётки не годятся! Будь он здесь, он бы всех построил! Они бы и пикнуть не посмели! Простите, что расклеился. – Может, хватит на «Вы?» – спросила Дарья с неожиданной для самой себя уверенностью. – Мы уже столько пережили вместе. – А как по-другому? Я ведь Вас уважаю. – Вы мне теперь вроде как отец, – невестка залилась краской. – А родители детям не выкают. – Если Вам, вернее, тебе, так удобнее, то… – происходящее шло вразрез с правилами хорошего тона и немало смущало Константина. Но его бесконечно умиляло, что Даша считала его близким человеком. – Хорошо. Отцы с детьми не спорят. *** Известие о рождении сына Владислав получил через несколько недель, в один из самых сумасбродных дней на его памяти, когда обитатели избы устроили грандиозную попойку в честь завершения сельскохозяйственных работ. Оболенский чувствовал себя чужим на празднике, поэтому сначала прижимался к стене и смотрел на собравшихся, как на далёких от цивилизации дикарей, а потом вышел на улицу и решил просидеть там до утра. Притрагиваться к алкоголю ему было боязно и не особо интересно. Владислав прекрасно помнил, какие сабантуи устраивал в пятнадцать-восемнадцать лет, а также отца, смотрящего на него, единственного наследника, с брезгливой жалостью, и его неизменное: «Вот куда ты катишься! Мама бы в ужасе была!», постоянную нехватку денег и сна, вереницы пустых бутылок, ссадины на лице… Если он начнёт это снова, то рискует не остановиться. Сидя на подмёрзшей земле, бывший дворянин обдумывал планы на ближайшее время; и в итоге решил, что к середине весны построит крепкий шалаш. Ему катастрофически не хватало личного пространства, а ещё его выводили из себя разбросанные по углам избы бутылки и коробки. Поначалу он пытался содержать жилище в чистоте, но это был сизифов труд. Едва за ним закрывалась дверь, как остальные жильцы брались за старое; приучать их к порядку и перевоспитывать было слишком поздно. Владислава терзала совесть. Он ушёл, оставив в избе Линду, свою единственную подругу. Но что ему оставалось, если алкоголь ударил ей в голову так, что сначала она на него накричала, а потом обвинила в домогательствах? А ведь он всего-навсего взял её за руку с намерением увести от мужиков, каждый из которых впрямь мог оказаться потенциальным насильником. Оболенскому порядком надоело возиться с Артисткой как с маленькой девочкой, но почему-то он чувствовал, что отвечал за неё. Впрочем, переживать пришлось недолго. Через полчаса Линда сама подошла к нему; лицо у неё было заплаканное, руки дрожали. Владислав крайне редко видел подругу в таком состоянии, поэтому сразу вскочил на ноги, готовясь вершить правосудие: – Линда, твою мать, что случилось?! Я же советовал тебе держаться подальше от этих идиотов из соседнего поселения. И как ты к моим словам относишься?! Вместо ответа Артистка просто опустилась на землю. Она была по-чёрному зла и обижена на весь белый свет. Уже месяц она тайно встречалась с Михаилом, тем самым высоким мужчиной с рыжеватыми волосами и пшеничными усами. Они оба понимали, что закрутили этот роман от скуки, однообразия и безысходности. От Михаила отказались жена и дети, а возлюбленный Линды давно лежал в могиле. Никого лучше вышеупомянутого мужчины Артистка здесь не нашла (Владислав был не в счёт, потому что его ничем не проймёшь). Сегодня Линда чувствовала себя королевой бала. Этот праздник с литрами самодельного алкоголя, песнями и плясками был её инициативой. Она была уверена, что товарищи проникнутся к ней уважением, а, значит, и её отношения с Михаилом перейдут на новую ступень. И вот зашла она в комнату, а он там лежал с её подругой Сонькой! Ещё и ручками ей помахали: спасибо, мол, золотце, за праздник. Артистка почувствовала себя униженной и растоптанной, но почти сразу сообразила, что нужно сделать. – Да ты же на стекле сидишь! – спохватился Оболенский, заметив, что из коленей подруги струится кровь. – Вставай, дурочка. Не успела девушка опомниться, как он разорвал рукав своей рубашки и быстро перевязал её самую глубокую рану. Но она не была настроена на благодарственные оды. – Влад, послушай меня. Помнишь Михаила? Он такой высокий, кареглазый. – Помню, – насторожился Владислав. – А знаешь, что он в нашей избушке с Сонькой развлекается? – Да и на здоровье. Мне-то какое до них дело? – Ты глупый, что ли? – Артистка почти заплакала от обиды. – Да она первая блядь на деревне! Вот он от неё сейчас и подхватит какую-нибудь дрянь! А он ведь часто к нам заходит! Полотенцами нашими пользуется, из кружек наших пьёт! Начнём подыхать, как мухи, так никто и не поймёт, от чего! – Подожди. Заболевания такого типа редко передаются через бытовые предметы. – Конечно! Не знаешь, так не говори! Мой двоюродный брат однажды попил из кружки, из которой раньше пил человек, заражённый сифилисом. Что с ним стало! Нос ввалился, кожа покрылась пятнами! Уже через полгода богу душу отдал! А этот Михаил ещё и ко мне приставал! – от осознания, что её план вот-вот провалится, девушка впала в истерику и вцепилась в воротник рубашки друга. – Может, он уже болеет, и хотел меня заразить! Влад, только на тебя надежда, ты один здесь трезвый! Оболенский оторопел. В его голове тотчас пронеслись варианты возможных жутких последствий данной истории. – Я сейчас всех оттуда выгоню! – выругался он и почти побежал к дому. Линда внутренне восторжествовала. Ничего у Миши с этой вертихвосткой не будет, – они просто не успеют! А если Влад всех настращает мнимыми болезнями Соньки, к ней вообще никто на пушечный выстрел не подойдёт! Артистка оказалась права. Михаил с Соней успели лишь поцеловаться, и Владу удалось всех разогнать. Среди «своих людей» у молодого человека был авторитет. Он сумел себя правильно поставить. Всё-таки он был образован, талантлив и имел аристократическое происхождение. Дружба с ним была выгодна каждому, потому что он никогда не бросал своих товарищей в беде, давал им дельные советы, учил их грамоте, готовке или шитью, и мог рассказать им интересные истории. Но далеко не каждому удавалось добиться его расположения. Однако, Михаил об этом не знал. Для него Владислав был лишь очередным распустившимся прохвостом. Через двадцать минут Оболенский держался за разбитый нос, а Артистка сидела на полу и всхлипывала; она предусмотрела всё, кроме драки. – Очень больно? Давай чем-нибудь обработаем. – Да на мне всё как на собаке заживает. Зато теперь нам не грозит смерть от польской заразы. Но, на всякий случай, нужно вымыть пол и постирать простыни. – Влад, ты меня извини, пожалуйста… – Линда понимала, что для неё куда выгоднее оставить всё как есть, но алкоголь развязал ей язык. Да и если она бы она промолчала, то потом бы мучилась от угрызений совести. Влад её всё равно простит, он очень великодушный и понимающий. – Эта история с болезнью… Я не уверена… – Владислав обернулся через плечо и впился в неё испытующим взором. – Просто Миша меня очень сильно обидел, и мне захотелось ему отомстить. – Понятно, – парень задумчиво покачал головой. – Интересный у тебя способ мести! Одного человека оклеветала, другого поставила в неловкое положение. – Влад, ты злишься? Но мы ведь не знаем, может, они вправду чем-то болеют! Я поступала по ситуации! Я не хотела тебя подставлять! – Я не злюсь, – чугунно-глухим голосом ответил друг. – Я в тебе разочарован. И это большая разница. Прежде чем бросаться столь серьёзными обвинениями, подумай, нужно ли тебе это. Иначе можно так сгоряча сболтнуть абы что, а потом жалеть всю оставшуюся жизнь. – Я больше не буду так делать. Никогда, – пообещала Линда, глядя на него мышиными глазами. – Зато теперь мы сможем поспать в тишине и спокойствии! – Ну да, во всём есть свои плюсы, – тускло усмехнулся Владислав и вышел на улицу. Линда ждала его около десяти минут, но потом сонливость взяла над ней верх. Проснулась она к утру от бьющих в окно солнечных лучей. Воспоминания о вчерашнем вечере мигом вызвали в душе девушки отвращение к самой себе. Как она посмела подставить этого человека? Да он единственный, кому на неё не наплевать! Ничему не научилась: ни держать язык за зубами, ни ценить хорошее отношение к себе! Она нашла Владислава сидящим на улице около старого дерева. Он что-то держал на коленях и улыбался. Подойдя ближе, Артистка увидела, что это конверт. – Доброе утро, – поздоровалась девушка. – Влад, прости меня за вчерашнее. Молодой человек поднял голову, и она отшатнулась. Его глаза светились изнутри. – Линда, тебе просто не нужно пить. Это уже не первый случай, когда ты во время попоек начинаешь говорить и делать всякую ерунду. Думаешь, почему я не прикасаюсь к алкоголю? Потому, что пьяный и трезвый я – два абсолютно разных человека. Пить тоже надо уметь. А если не умеешь – не берись. – Вижу, тебе пришло письмо. – Давай договоримся, что ты впредь не будешь пить больше двух бокалов. – Хорошо. Как твой нос? Ещё болит? Вместо ответа Оболенский стал распечатывать конверт. Удивительно, как одно письмо могло отогреть душу. Ещё час назад ему было так паршиво – хоть в петлю лезь! А стоило прочитать заветное имя в графе отправителя, как вновь захотелось работать, дышать и жить. Линда села рядом. Она умела радоваться чужим новостям, и ей особенно нравилось следить за лицом друга, выражение которого менялось по мере чтения каждой строки. «Любимый и единственный Вальдемар, спешу сообщить тебе главную новость – у тебя родился сын. Очень красивый мальчик – толстенький, сероглазый, с небольшим хохолком светлых волос и розовыми пальчиками с ноготками толщиной с тетрадный лист. Я назвала его Альбертом-Иоанном-Модестом. Твой отец считает, что звучит слишком вычурно, но мне нравится; и Белочке – тоже». – Что там? – нетерпеливо осведомилась Артистка, увидев, как приподнялись уголки чужих губ, и как выгнулись брови. – Скажи, пожалуйста! – У меня родился сын. Новость казалась Владиславу неправдоподобной, шуточной. Он привык к тому, что пылающая к нему слепым обожанием Белочка оставалась его единственным ребёнком. И она всегда была для него больше, чем дочерью или подругой. Она… Это даже не выразить словами; особенная, слишком важная, необходимая, незаменимая. Он догадывался, что у них с Дашей ещё появятся другие дети. Но это было лишь отдалёнными перспективами. Подумать только, теперь у него есть сын! Младший брат Беллы! – Да ладно?! – переспросила Линда и захлопала в ладоши. – Ничего себе! Поздравляю! – не успел парень прийти в себя, как она обняла его за шею. – Слушай, тут сам бог велел… Надо срочно отметить! – Так, что я тебе говорил насчёт выпивки? – Два бокала! Ты тоже выпей! Не гневи бога, такой прекрасный повод! – Ладно уж, – смягчился Оболенский. – Отметим. Только не распространяйся об этом особо. Я не люблю делиться своими семейными новостями. – А я никому не скажу. Ты что! – Артистке льстило быть единственным человеком, которому доверен столь важный секрет. Владислав перевёл дыхание и продолжил чтение: «Я рожала сама. Уже потом кто-то из прислужников, услышав мои крики, послал за доктором. Честно, даже не понимаю, как я всё это вынесла. Не буду вдаваться в подробности – до сих пор бросает в дрожь». – Ох, как я в ней ошибался… – прошептал парень. – Всегда думал, что она маленькая, хрупкая, ранимая. Чуть что – сразу в слёзы... А она оказалась гораздо сильнее. И в чужой город уехала, и с моим отцом общий язык нашла, и ребёнка выносила. Какая она чудесная! И какой я мерзавец. «Я бы могла написать, что очень счастлива, что тоска отступает, а время лечит. Это бы подбодрило тебя, но мне не хочется лицемерить. Ты – единственный человек, с которым я могу быть честна. Мне страшно, Влад; даже не просто страшно, а жутко! Прошёл почти год, а я так и не научилась жить без тебя. А мир ведь не стоит на месте, всё вокруг движется, и мне тоже куда-то надо. Я больше не могу злоупотреблять гостеприимством твоего отца и сидеть у него на шее, да ещё с двумя детьми. Мне нужно свыкнуться со здешней жизнью, обустроить своё личное пространство. Я хочу привезти сюда несколько твоих картин, дабы они обогревали мою несчастную душу. Завтра поговорю с Константином Борисовичем, надеюсь, вместе придумаем, как это сделать. О возвращении в Москву мне даже думать страшно. Надежда на то, что соседи забудут о случившемся, с треском провалилась. Когда я приеду обратно с годовалым ребёнком на руках, у них будет ещё больше поводов для обсуждения. Такие грязные слухи поползут! Но правду знаю только я. Альберт-Иоанн-Модест – твой сын. А ты – мой первый и единственный мужчина. Я чувствую себя слишком маленькой и беззащитной для всего происходящего. Понимаю, как глупо это звучит, когда за плечами брак и двое детей. Но… Раньше ты всегда был со мной. Неважно, что произойдёт, – очередное убийство, истерика, упадок сил, небо рухнет на голову, мир треснет пополам, – но ты со мной. А сейчас у меня есть только наши ребята. Так, хватит. Я снова расклеиваюсь, а этого нельзя допустить. Лучше ещё расскажу тебе о сыне. Модест – удивительно спокойный мальчик. По ночам он почти не просыпается, плачет, в основном, вечерами и ранним утром. Белочка в его возрасте была совершенно другой. Говорят, мальчиков растить сложнее, чем девочек, но я думаю, что справлюсь. А попозже и ты вернёшься. Меня сильно беспокоит настроение нашей дочери. Она тебя по-прежнему очень любит и скучает, но всё реже спрашивает, когда ты вернёшься. Похоже, случилось то, чего я так боялась, – она потеряла надежду. Наверное, это моя вина. Если бы я придумала какую-нибудь историю о твоём неожиданном исчезновении, всё было бы иначе. Но нет, я до последнего кормила малышку обещаниями и оправданиями: «папа уехал по делам», «папа обещал скоро вернуться», «папа приедет, но я пока не знаю, когда». А с другой стороны, что здесь можно было придумать? Сказать, что ты уехал совершать подвиги? Нет, Изабелла слишком умна для сказок. Сейчас я делаю всё возможное, чтобы она и дальше не забывала тебя: показываю ей твои рисунки, пересказываю твои истории из детства… Она очень любит рисовать. Думаю, из неё вырастет настоящая художница. Я корю себя за то, что так мало смотрела на тебя. Мы проводили вместе целые дни, но я не всегда обращала внимание на детали твоего лица; чаще смотрела на твои руки, выпирающие ключицы и созвездие родинок на твоей шее (Когда-то ты сказал, что я буду единственной, кто его поцелует). Но не так давно я поняла, что мне нужно было вглядываться именно в твоё лицо – испытующе, жадно, стараясь запомнить каждую мелочь. Я очень боюсь, что однажды забуду твои глаза. Если это случится – я, можно сказать, потеряю тебя; а, значит, потеряю и себя. Какое счастье, что мне удалось знать тебя лично! Трогать, обнимать, прижиматься, разговаривать! Влад, я очень тебя люблю. И обещаю и дальше держаться ради тебя и наших детей. Правда, не знаю, насколько меня ещё хватит. Иногда мне просто неоткуда брать силы. Ты, пожалуйста, пиши мне как можно чаще. Хотя бы по одной строчке; просто чтобы я знала, что с тобой всё в порядке». Владислав уткнулся лицом в ладони. Даже письмо, содержащее в себе настолько радостную весть, было трудно читать, сохраняя спокойствие и не ругая себя на чём свет стоял. – Ты чего? – тронула его за плечо Линда. – Пойдём отмечать прибавление в твоём семействе! Своего счастья у меня нет, так хоть за друга порадуюсь. – Да, конечно. Только я сначала жене ответ напишу. *** Несмотря на внутренние противоречия и страхи, с появлением второго ребёнка Дарья волей-неволей взяла себя в руки. Мать двух маленьких детей просто не имела права целыми днями рыдать в подушку и истязать себя голодовками. Наверное, таким эмоционально распущенным людям вообще не стоило иметь дел с малышами; но что сделано, то сделано. В один из дней, когда проснувшаяся Белла начала искать дедушку, а потом снова поинтересовалась, когда вернётся папа, Дарья заглянула в её грустные глаза и произнесла тихим, но твёрдым голосом: – Дедушка уехал в другой город. Совсем скоро мы будем его встречать. Папа, к сожалению, вернётся лишь через несколько лет. А мы останемся здесь ещё на один год, поэтому прямо сейчас начнём обустраивать комнату по своему вкусу. Хватит нам уже сидеть в бардаке и хранить одежду в коробках. Конечно, можно было поручить это дело прислужникам, но молодая барыня не хотела впускать в свою спальню посторонних людей. К тому же, общее занятие сильно объединило её с дочерью. Белла была человеком, который заряжался энергией других; если рядом с ней находился тот, кто любил движение, готов был показать ей что-то новое и интересное, взять её на прогулку и так далее – она была обеими руками «за» и с радостью включалась во всё это. И когда она увидела, как мама, которая обычно страдала от упадка сил, затеяла бурную деятельность, то тут же схватилась тряпку и стала протирать пыль, а после – поливать цветы и собирать бумажки под кроватью. Дарья поделила всю свою одежду на повседневную и парадную, приказала девкам постирать свои плащи, поставила на видное место букет свежих цветов, сложила отдельной стопкой учебные тетради Белочки, а заодно привела в порядок её чернила, перья, краски и карандаши. Комната оказалась кладезем интересных вещичек: под кроватью обнаружился калейдоскоп, а на книжной полке – старая детская энциклопедия. В одной из коробок обнаружился потрёпанный игрушечный медведь; Дарье он показался страшненьким, и она хотела его выкинуть, но Белла не позволила, утащила в гостиную и запихнула под подушку. А через пару недель в усадьбу привезли картины Владислава. Дарья думала, что это дело займёт гораздо больше времени, но Константин просиял, поняв, что невестка вернулась к жизни и захотела изменить пространство вокруг себя, поэтому тотчас попросил её написать, какие именно картины ей нужны, и где они висят, и отправился в Москву. Мужчина давно заметил, что невестка переживала, в порядке ли родовая усадьба её супруга; да и ему самому было интересно узнать, что там делалось. Вернувшись обратно, Константин Борисович доложил Дарье, что беспокоиться не о чем, что за имением присматривают его люди, комнаты, в которых хранятся особо ценные вещи, по-прежнему заперты, в гостиной, столовой и на кухне чисто, крепостные живы, здоровы и ждут её возвращения. – Ты сама разберёшься, куда их определить, – улыбнулся дворянин, когда прислужники занесли в коридор замотанные в простыни картины. – Я заодно прихватил несколько статуэток; подумал, что ты захочешь поставить их на письменный стол. А теперь я, пожалуй, пойду спать. В дороге выспаться не удалось, очень сильно трясло. Дарья лишь кивала головой и утирала слёзы благодарности. Она была почти уверена, что если комната обретёт уют и заиграет новыми красками, её жизнь тоже изменится к лучшему. *** Заботы о детях заняли больше времени, чем предполагала Дарья. Модест никак не хотел ложиться в ванночку и размахивал кулачками, забрызгивая всё вокруг, а после долго не засыпал и всё пытался схватить склонившуюся над ним маму за прядь волос. Белочка же уверяла маму, что под её кроватью живёт монстр. Дарья не стала с пеной у рта кричать, что там никакого никого нет и быть не может. Она поступила умнее и сказала дочери, что монстр есть, но он добрый и хочет с ней подружиться, поэтому в следующий раз, услышав шорохи или почувствовав необъяснимый страх, не стоит плакать и прятаться под одеяло; нужно заглянуть под кровать и поздороваться со своим новым приятелем. Сейчас же дети мирно спали в своих кроватях, а Дарья могла вдоволь полюбоваться картинами. Она бережно проводила пальцами по резным рамам, прикладывалась щекой к шероховатым поверхностям полотен и словно в первый раз вглядывалась в мазки, изгибы и чёрточки. С одного из портретов на неё смотрела последняя царица Египта из македонской династии Птолемеев – несравненная Клеопатра. У героини полотна были европейские черты лица, тонкие губы, острый подбородок и крупноватый нос. Владислав говорил, что возлюбленная римского полководца Антония и Гай Юлия Цезаря «никогда не была красавицей, но обладала огромным обаянием». Разве могла претендовать на титул первой очаровательницы девушка с непропорциональными чертами лица и полноватой, коренастой фигурой? – Эта женщина привлекала мужчин отнюдь не своей внешностью, как принято считать. Но у неё были харизма и недюжинный ум, а это куда важнее, – сбивчиво объяснял Оболенский, вырисовывая очертания волос самой популярной героини античных времён. – Есть мнение, что неземную красоту Клеопатры придумал её враг – Октавиан Август, который не хотел признавать её интеллектуальных способностей. На картине царица была изображена в очень своеобразном свете. Руки овеянной легендами женщины были по локоть испачканы в крови; особенно жутко выглядели миндалевидные ногти, обрамлённые ярко-алой краской. Волосы её были растрёпанны, а платье сползало с округлых плеч, обнажая очертания груди. Клеопатра вымученно смотрела вверх и закрывала рот ладонью. Наверное, она только что кого-то убила. – Кто эта бедная женщина? – спросил Константин Борисович, придирчиво осмотрев творение своего отпрыска. Мужчина понимал, что лишний раз надоедал невестке, которая хотела остаться наедине с долгожданными полотнами, но ему очень хотелось на светлую голову оценить труды сына. – Мечта всех мужчин античных времён, царица Клеопатра, – ответила Дарья, изрядно удивившись дремучести родственника. – А я-то думаю, кого она мне напоминает! – Константин посмотрел на картину с ещё пущей подозрительностью. – Но почему она вся в крови и почти без одежды? – Влад художник, ему лучше знать. Его видение искусства и мира всегда отличалось от взглядов обывателей. – А по-моему, он просто умом поехал. «Что говорить, Дарья – любящая и преданная девушка, но у неё очень много странностей. Неудивительно, что Владислав за годы совместной жизни перенял её мировоззрение», – додумал аристократ. – Какая разница, кто и в каком виде здесь изображён? Гораздо важнее, как умело написана картина. Вы посмотрите, какие линии! А как замечательно переданы оттенки и гладкость человеческой кожи! – Видимо, я не дорос до подобных шедевров. – За проблемами и сплетнями мы забываем о самом главном – о творчестве, – начала размышлять Дарья, но вовремя остановилась. Такие суждения лучше не озвучивать в обществе скептически настроенного человека. – Только посмотрите на это! Она извлекла на свет божий самую дальнюю картину и лицом к лицу столкнулась со светловолосым, хорошо слаженным человеком высокого роста. Чёрные глаза героя полотна смотрели горделиво, словно бросая вызов невидимому противнику, а его голову украшал лавровый венок. Это был древнеримский государственный деятель, умеющий справляться с несколькими делами одновременно, – Гай Юлий Цезарь. На первый взгляд, в изображении полководца не было ничего пошлого или неправильного. И лишь присмотревшись, можно было заметить засос на его шее и след от укуса на правой щеке. Физиономия мужчины прямо-таки лоснилась от удовлетворения. Как сказал Владислав: «Это Цезарь, поддавшийся искушению Клеопатры». – Эта картина нравится мне куда больше, – кивнул отец непризнанного гения, а затем конвульсивно вздрогнул. Рукав плаща невестки закатался, обнажив неровные шрамы. Поняв, что случилось, та поспешила прикрыть следы своей эмоциональной нестабильности. – Ты зря переживаешь, я знаю, что это, – промолвил мужчина. – Такие же шрамы были на руках у девочки, что когда-то приходила к моей жене за словами поддержки. Дарья опустилась на стул, чувствуя, что готова разрыдаться. – Она появлялась в нашем имении на протяжении полугода, а потом вдруг перестала. Танечка сказала, что она ушла в другой, счастливый мир, потому что здесь ей было слишком грустно. Пожалуйста, не уходи туда тоже. – Не уйду. – Ты очень нужна здесь, дочка. Константин Борисович посмотрел прямо в глаза невестке. Лицо его сделалось серьёзным и неподвижным, голос понизился: – Ты – удивительный человек. – Да чего уж там… – Нет, не спорь. Я никогда прежде не встречал девушку, которая бы так достойно себя вела и так упорно держала марку. Ты – носительница известной фамилии. Правда, сейчас она запятнана, – он хотел начать перечислять грехи своего сына, но побоялся потерять нить мыслей. – Многие думали, что свадьба с Владом была для тебя лишь расчётом. Но ты совсем не пользовалась привилегиями, данными тебе этим браком; хотя могла бы заткнуть моего сына за пояс, просто выйдя с ним в свет. Но ты никогда к этому не стремилась. И даже сейчас… История, в которую ввязался Владислав, потрясла всю округу, – Константин во что бы то ни стало старался не употреблять таких слов как: «убийство», «преступление» или «душегубство». – Ты бы могла заработать себе неслыханную известность, раскрыв подробности произошедшего. – Что? – за время чужой муторной речи Дарья начала клевать носом. Но последние слова свёкра повергли её в ступор. – Как Вам такое в голову пришло? – Но Владислав даже не допускал мысли, что ты от него откажешься, выйдешь замуж за другого мужчину или будешь делать себе имя на скандале. И я повёл себя так же, хотя ранее был свидетелем прямо противоположных случаев. Полтора года назад одного моего знакомого обвинили в краже драгоценностей; я сам не знаю, правда это или нет, да и знать не хочу. Но его жена на следующий же день стала вопить о том, как подло он поступил, да ещё приврала с три короба. Хотя до этого в их семье всё было гладко. Дарья захлопала ресницами. Она не видела здесь повода для гордости и терпеть не могла, когда её заслуги преувеличивали. Она не делала ничего хорошего или плохого. Просто жила своей жизнью, воспитывала детей, хранила верность мужу и ждала его возвращения. А слова Константина о том, что она могла бы получить известность, вынеся сор из избы, казались ей несусветным бредом. – Но ты молчишь. Ты не собираешься оправдываться и что-то доказывать. Ты не обмолвилась ни одним дурным словом о своём муже. Кто-то скажет, что это трусость, но для меня это – подлинная сила духа. Если бы все жёны на свете были такими, как ты, мы бы жили по-другому. Наверное, именно поэтому выбор Владислава осуждали все кому не лень. Банальная зависть. Рядом с ним всё время был бриллиант, а у светских повес… Ты сама видела, кто. – Хорош бриллиант, конечно, – одними губами прошептала расхвалённая родственница. – Вы ведь не знаете всего. Но спасибо. *** – Ловко у тебя это получается, – Дарья сидела на углу ванны и краем глаза следила за скольжением лезвия по щеке молодого прислужника. – У Влада часто были порезы. – У блондинов щетины вообще не бывает; у них так, лёгкий пушок. И кожа намного нежнее, – Кирилл вгляделся в идеально чистую зеркальную поверхность. – Кстати, Вам не кажется, что кухарка давно не баловала нас вкусненьким? – Мне всё равно ничего в горло не лезет. Какая из этих картин тебе нравится больше всего? – спросила дворянка и кивнула на выполненные в одной цветовой гамме пейзажи, которые уже неделю украшали стены ванной комнаты. – Интересный вопрос. Смотрите, на первой – морской прилив и камни. Это красиво, но страшновато. А на двух остальных – скромные речушки, но на третьей ещё присутствуют сухие ветки, и если бы я оказался там, то непременно взял бы их для растопки камина. А чего Вы в гостиную не идёте? Там явно интереснее, чем здесь. – Там Екатерина. Она меня не любит и даже настраивает Константина Борисовича против меня. – Глупости! Клянусь, Вы всем очень нравитесь. Особенно – мне. – Ну тебя, дурак, – отмахнулась Дарья, и её кукольный подбородок нервно задрожал. – Мне, правда, очень хорошо с Вами. Но было бы ещё лучше, если бы Вы отпустили себя. Вы очень напряжены и думаете, что отовсюду исходит опасность. Если Вы разгневаетесь и прикажете казнить меня на месте, я пойму, но всё-таки осмелюсь спросить: с Вами кто-то дурно поступил в прошлом? Мы знакомы уже около года, неплохо общаемся, даже дружим, но Вы упорно держите дистанцию. Недавно я протянул Вам руку, чтобы помочь подняться по ступенькам, но Вы тотчас отскочили. Не подумайте ничего дурного, я… Я просто имею в виду, что мне можно доверять и не бояться. – Я не боюсь тебя, – ответила барышня грубее, чем собиралась. Сколько можно выставлять её загнанной мышкой?! – Да неужели? – Кирилл, казалось, окончательно забыл, с кем говорит, и вошёл в привычный для себя образ обаятельного повесы. – Может, тогда протянете мне свою маленькую ладонь? – Ты что-то задумал, и мне это уже не нравится. Не дождавшись одобрения, Никольский положил её ладонь на свое плечо. Девушка приоткрыла рот от возмущения, но тут пальцы приятеля оказались на уровне её рёбер. (Кирилл подумал, что прикосновения к своей талии дворянка не простит). Оставалось лишь замкнуть фигуру для исполнения танца свободными руками. – Раз, два, три, – зашептал Кирилл, отбивая ритм шагов. – Прекрати! Как хорошо, что этого никто не видит. – Вы знаете, что Пушкин однажды назвал вальс «однообразным и безумным» и сравнил его с «вихрем молодой жизни?» – Я не танцевала уже несколько лет. Хотя муж пытался меня научить; он говорил, что в танце на партнёра нужно смотреть, словно пантера на добычу. – Ваш муж – очень достойный человек. Я завидую ему белой завистью. Посмотрите, – Кирилл вдруг резко отпустил подругу и уставился в зеркало. – Как я выгляжу? – Нормально, – пожала плечами Дарья. Она не любила оценивать чужую внешность вслух. – Может, мне изменить стрижку? – Кирилл, не выдумывай, пожалуйста. Пойдём, а то Константин Борисович начнёт беспокоиться. *** Она встала, чтобы убрать со стола бумаги, но стоило ей наклониться и протянуть руку, как подошедший ближе муж сразу обнял её за талию. Знакомые ладони заскользили по её животу, и она затаила дыхание. Этой минуты ей пришлось ждать с того момента, как Владислав вошёл в комнату. Но изначально тот вёл себя жеманно, словно на приёме; очень странное поведение, учитывая, что между ними уже давно всё решено. Конечно, бесформенный плащ вряд ли добавлял ей привлекательности, но… Дарья не успела закончить свою мысль, потому что уже в следующую секунду ощутила прикосновение горячих губ на своей шее. – Ты рискуешь свести меня с ума. Чужой язык опалил кожу мочки её уха и спустился ниже, оставив за собой влажный след. Девушка запрокинула голову, дав понять, что сегодня готова исполнить любые желания своего избранника. Красивые руки заскользили по её плечам, бёдрам, груди и затрепетали, сомкнувшись на спине. Одним резким движением Владислав притянул её к себе и жадно поцеловал в губы. – Ты приходишь сюда только для того, чтобы поесть! Дарья вскрикнула и тотчас запуталась в одеяле. Чёрт, на самом интересном месте! Через секунду её одолел сухой кашель; этот самый кашель не прекратился даже спустя пять минут, и девушка уже начала опасаться, что выплюнет лёгкие. Неожиданно в комнату вошла Белла, – босоногая, в длинной ночной рубашке, она села рядом и провела рукой по щеке мамы. – Что, моя хорошая? – спросила Дарья, медленно приходя в себя. Сейчас ей не хотелось кого-либо видеть. Может, снова попытаться уснуть? Только во снах ей и было хорошо. – Мам, там кто-то ругается, – доложила дочь. – Сейчас разберёмся, – девушка потянулась и заметила на своих руках новые порезы. – Какого… Она точно помнила, что накануне не резала вены. Да и царапины были очень кривыми и неглубокими. Что делать? Проверить комнату, посмотреть, не спрятался ли кто? Глупость! На другой стороне кровати лежал нож. Дарья всё поняла, усмехнулась и отбросила опасную вещицу подальше. Подобное уже случалось с ней ранее, хоть и крайне редко. Однажды во сне она обрезала свои волосы, чуть-чуть не добравшись до мочки уха. И впоследствии ей пришлось сочинить историю для тёти: мол, сотворила это с собой, потому что поспорила с соседской девочкой на стакан клубники. – Да уж, Даша, – прошептала дворянка. – Ты даже во сне такая же ненормальная. Самым уязвимым возрастом для психических расстройств считается период от пятнадцати до тридцати лет. Ей – чуть больше двадцати, и расстройства были с ней всю сознательную жизнь. Говорят, дети в утробе матери видят сны. Наверное, она уже там видела всяких уродцев. Как часто бывало в такие моменты, Дарью обуял страх. В надежде унять его, она обняла дочь. Какая же Белочка сладкая, уютная, домашняя, настоящая! Маленькое солнышко! Модест по-прежнему спал в своей кроватке. Его не разбудили ни крики на первом этаже, ни скрип половиц. Если Белочка в первые недели жизни будила своими криками всех обитателей усадьбы и требовала к себе постоянного внимания, то Модест, или как его называла сестрёнка, – Алик, большую часть дня проводил во сне. Для Беллы брат был кем-то вроде живой и очень хрупкой игрушки. В первые несколько дней она даже не решалась прикасаться к нему, дабы случайно не поцарапать тоненькую кожу, но теперь осмелела, гладила малыша по голове и опускала ладони в его кроватку. Со свойственным детям любопытством Белла могла сидеть около Алика часами, надеясь застать момент, когда тот начнёт расти. И хотя мама говорила, что увидеть это невозможно, девочка верила, что однажды на её глазах ручки брата вытянутся, а носик увеличится в размерах. Переодевшись, Дарья вышла в коридор. Звуки перебранки доносились из столовой. Открывшаяся ей там картина могла претендовать на звание лучшей комедийной постановки. За столом сидела русоволосая девушка лет двадцати семи, одетая в розовую кофту и длинную юбку, которую она придерживала левой рукой, а в правой – держала надкусанный кусок пирога. Напротив гостьи расположился Кирилл, на фоне которого та выглядела бедной родственницей. Этот плут-то, как обычно, был одет с иголочки. – Я не пойму, тебя дома не кормят? – исполинским тоном вопросил Никольский. – Ты морду-то неплохо отъела! Шире, чем у нашей кухарки! – Ты ненормальный? – задала ответный вопрос незнакомка. – Надоело, ей-богу! Сколько можно меня объедать? Может, мне ещё с барского стола для тебя красную икру таскать? – Я со своим пришла! Чего тебя так понесло! – с удивительным миролюбием хмыкнула девушка. Это окончательно повергло Дарью в ступор. – Не надо сказки рассказывать! Это мой пирог! Он же с мясом и картошкой? – Кирилл, он с рыбой! Никольский заметно смутился, и Дарье даже стало интересно, как он поступит теперь. Извинится? Но парень нашёл выход из положения: – А кружка чья? – победоносно завопил он. – Тебе кружки жалко? Мне чай налить было некуда! – А кто потом будет её мыть? Либо я, либо кухарка! Нет, это было слишком даже для него! Тут уж наблюдательница не выдержала: – Не ври, Кирилл! Как не стыдно! Ты никогда не моешь посуду! Увлечённые перебранкой молодые люди обратили на неё недоумённые взоры. На их лицах читалось: «разве что-то не так?» Будто они постоянно орали друг на друга из-за пирогов! – Доброе утро, Дарья Григорьевна. А мы тут завтракаем. – На втором этаже слышно, как вы завтракаете. Сцена была прервана появлением Константина Борисовича. – Что здесь происходит? Они опять орут? – хозяин дома посмотрел сначала на Дарью, а затем – на виновников балагана. – Кирилл, тебе не кажется, что ты многовато на себя берёшь? – Да я ведь… – начал парень, но тут же осёкся: – простите. – Быстро отправляйся в свою комнату! И гостью свою забирай! Я сам во многом виноват, – подытожил мужчина, когда молодые люди скрылись из виду. – Распустил его донельзя! – А что это за девушка? – осторожно поинтересовалась невестка. – Лена Гаронская, мать его сына. Не обращай внимания, у них всегда были такие отношения. – И для матери своего ребёнка ему жалко куска пирога и чистой кружки? Даже спустя год здешние порядки и ценности не переставали удивлять Дарью! – Это долгая история, – нехотя пояснил Константин Борисович. – Они и в юношестве друг друга недолюбливали… Да, у них общий ребёнок, но что было взять с на тот момент пятнадцатилетних бездарей? Потом вроде притёрлись, стали дружнее. Кирилл даже говорил, что был влюблён в Елену, но та закрутила роман с каким-то отставным офицером. Кирилл затаил на неё обиду, и пошло-поехало. Теперь она изредка приходит сюда, но… сама видела, чем это оборачивается. Кстати, Даша, очень хорошо, что ты проснулась. Через полчаса ко мне придёт Екатерина. Дарья отвела взгляд. Она уважала Константина Борисовича и готова была во многом пойти ему на уступки. Но не в данном случае. – Вы пытаетесь навязать мне общество своей пассии? К Константину и раньше приезжали разные дамы: блондинки и брюнетки, тощие и полноватые, хохотушки и тихони. Всех их объединяли природное обаяние и юный возраст. Но их визиты всегда проходили мимо Дарьи. Жене Владислава было неинтересно и неловко смотреть на всю эту пошлость, и Константин уважал её за твёрдую позицию; но Екатерина стала первой девушкой, с которой он захотел познакомить свою названную дочь. – Да обидно мне за тебя, Даша. Ты сидишь в четырёх стенах, как каторжная, никуда не ходишь, ничего не видишь. А это же Петербург! Здесь дворцы, театры, музеи, памятники, живописные аллеи! Разве ты не хочешь, чтобы у тебя появилась подруга, с которой можно будет поболтать за чашкой чая или погулять? – Я сама так построила свою жизнь. У меня была возможность завести друзей, но я ею не воспользовалась. Это мой личный выбор, не нужно его осуждать. Константин покачал головой. Он понимал, что дело здесь не только в природной замкнутости его невестки. Дарья вела так себя, потому что считала, что смеяться, распивать чаи с подружками и ходить по музеям, пока твой супруг прозябает в ссылке, – недопустимо. – Почему у тебя такое предвзятое отношение к Екатерине? – Я удивлена Вашим выбором. Я принимала все Ваши прежние увлечения, но в душе верила, что в итоге Вы остановитесь на мудрой женщине ненамного младше Вас. Екатерина же производит прямо противоположное впечатление. Простите, если обидела. – Меня очень трудно обидеть, – промолвил Константин, но улыбка с его лица всё-таки сошла. – Знаешь, первое впечатление часто бывает обманчивым. Я встретил Катю в один из самых сложных периодов в своей жизни. На меня тогда всё навалилось: арест Владислава, твоя непрекращающаяся тревога, прочие проблемы… Она сама ко мне подошла и спросила, чем я так расстроен. Тогда она показалась мне очередной светской пустышкой: дескать, красива снаружи, но внутри – ничего стоящего. Я поддержал разговор и предложил ей провести время вместе, просто чтобы отвлечься от своих раздумий. К моему удивлению, Катя оказалась очень приятной собеседницей. Несколько часов с ней пролетели как одна минута. Около трёх недель я не решался развивать наши отношения, но потом случилось кое-что, что потрясло меня до глубины души, – увидев, что свёкор захотел открыть душу, Дарья села за стол и приготовилась слушать дальше. – В тот день у меня всё валилось из рук. Вплоть до вечера я был злым и раздражённым. Но перед встречей с Катей собрался с духом, понадеялся, что она ничего не заподозрит. А она, едва увидев меня, спросила, по какой причине я злился. Я удивился: «Разве это заметно?», а Катя улыбнулась и ответила: «Когда Вы стараетесь скрыть свою недавнюю злость, то начинаете часто касаться своего лица руками и прячете глаза». Меня покорило такое внимание к мелочам. За три недели эта девушка узнала меня лучше, чем я сам! – Ну, дай-то бог, – вздохнула невестка. Во-первых, она всё равно не верила в искренность избранницы Константина Борисовича, а во-вторых, не могла ни на чём сосредоточиться. – Если бы ты с ней поговорила, сразу бы поняла, как она умна! Её единственный недостаток заключается в том, что верит во всякую чепуху, вроде нумерологии. Первое время мы даже ссорились на этой почве, а затем я смирился. Что поделать, такое увлечение у человека, – дворянин снова улыбнулся и оглянулся по сторонам, желая убедиться, что его монолог никто более не слышал. Но Дарье куда ближе была позиция Владислава. Она тоже считала, что если человек теряет свою вторую половинку, то всю оставшуюся жизнь должен носить траур. Зачем же венчаться, если не планируешь жить и умереть при одном кольце на пальце?