Признание в любви с петлёй на шее

«Любовь в соответствии с различными характерами по-разному пылает. У льва жгучее и кровожадное пламя выражается в рычании, у высокомерных душ — в пренебрежении, у нежных душ — в слезах и унынии». Гельвеций К. «Повернись к стене и промолви: «Я сплю, я сплю». Одеяло серого цвета и сам ты стар. Может, за ночь под веком я столько снов накоплю, Что наутро море крикнет мне: «Наверстал!» Иосиф Бродский. «Я не злой. Я просто не боюсь говорить людям жестокую и неприятную правду. Мы живём в жестоком и неприятном мире». Чак Паланик «Удушье».

За пять лет в усадьбе почти ничего не изменилось; разве что картины теперь были развешены в ином порядке. Дарья боялась делать значимые перестановки, обновлять мебель или покупать новые ковры: это бы нарушило привычное течение её жизни. Владислав усмехнулся, посмотрев в глаза истерзанной Клеопатры. Он писал эту картину в состоянии глубокого потрясения: тогда жандармы допрашивали его о смерти Скрябина, у Дарьи на этой почве случился психоз, да ещё и дочь заболела простудой. – Барин, Вы бы поели чего-нибудь. Тимофей смотрел на Оболенского с нескрываемым восторгом. Ещё час назад он был готов выгнать в шею колотившего в калитку незнакомца, но, столкнувшись со взглядом знакомых иконописных глаз, почувствовал огромное облегчение. Его господин, старый друг и просто хороший человек был жив и почти здоров. Он вернулся, а значит, теперь всё будет по-прежнему. Дарья Григорьевна перестанет плакать и срываться на невинных людей, дети обретут любящего отца, а крепостные – справедливого покровителя. – Да какой я тебе барин? – засмеялся Владислав. – Меня всех привилегий лишили. Можешь обращаться ко мне по имени-отчеству. И вообще, давай обнимемся. Крестьянин потупился, но затем неуверенно двинулся вперёд. – Постарел, чёрт! – пальцы Оболенского взлохматили чужие каштановые волосы с заметной проседью. – Эх, Тимофей! Я знал, что тебе можно доверять. Молодец, уберёг Дарью Григорьевну. – Да я тут ни при чём, – смущённо улыбнулся мужик. – Барыня оказалась очень сильной женщиной, – ему пришлось слукавить. Вряд ли постоянные истерики делали Дарью сильной, но ему очень хотелось обрадовать Владислава. – Она и раньше стойко переносила горести, но после случившегося с Вами… по-новому раскрылась, что ли. А какие грязные слухи здесь ходили после того, как она приехала из Петербурга с ребёнком на руках! У любой женщины бы сердце на части разлетелось, а она не обращала внимания. Владислав рухнул в кресло и сдавил виски. Может, он умирал и происходящее было не более чем видением в агонии? – Вы-то хоть ей верите? – осмелился спросить крестьянин. – Модест очень похож на Вас, да и у барыни мужчин за это время не было. – Я? – бывший дворянин хотел возмутиться, но у него не осталось сил даже на это. – Что ты глупости спрашиваешь? Конечно, верю. Он ни на толику не сомневался в Дарье. Она скорее отправит на тот свет дюжину людей, чем пойдёт на измену. – Мне что-то совсем нехорошо. – Вам нужно поесть. Это от недоедания. Владислав мысленно ухмыльнулся. Волна чувств и воспоминаний заставила его забыть и о голоде, и о боли. Лишь когда Дарья пришла в сознание, а дочь понемногу успокоилась, молодой человек понял, что у него болезненно сводит желудок. – Да мне бы с детьми пообщаться. В ответ крепостной одарил его многозначительным взором. Владислав засмеялся. Ну да, если он предстанет в таком виде перед четырехлетним ребёнком, того потом придётся лечить от заикания. – Хорошо, – согласился он. – Нужно сначала набраться сил и привести себя в порядок. Через десять минут кухарка поставила на стол тарелку супа и булочки с вареньем. Поначалу Владислав с наслаждением пил вкусно пахнущий чай. Жидкость обжигала губы, звучно скатывалась в желудок и оставляла приятный привкус в полости рта. И лишь опустошив три кружки, принялся за еду; глотал он быстро, не чувствуя вкуса, стараясь поскорее избавиться от боли в желудке, и остановился, лишь почувствовав тошноту. Тем временем Дарья плакала, сидя на полу спальни, и отказывалась верить, что всё это происходило на самом деле. Её восторженный шок от долгожданной встречи с мужем сменялся смущением и замешательством. С подобным ощущением она уже сталкивалась сразу после отъезда Влада, когда была уверена, что он где-то неподалёку, что он не мог её оставить, и что этот ужас ей только снился. Её душа хотела вырваться из душной комнаты и броситься на шею Владиславу, а разум настойчиво твердил, что в коридоре она не увидит никого, кроме крепостных и детей. Дети остались под присмотром Ефросиньи. Белочка отчаянно рвалась к отцу – человеку, которого ждала долгих пять лет; ей хотелось смеяться, петь, танцевать, показывать ему новые рисунки и рассказывать обо всём, что с ней случалось за это время. В отличие от мамы, она не чувствовала страха или смущения. Девочка знала, что у каждого человека на свете есть собственное предназначение. И она своё выполнила – дождалась папу, чтобы впредь уже никогда с ним не расставаться. Но Владислав ещё не привёл себя в надлежащий вид. От него несло дорожной пылью, одежда была рваной и измятой, а на лице кровоточили раны. Нужно было помыться, причесаться и переодеться, а уже потом общаться с дочерью и… как бы глупо это ни звучало, знакомиться с сыном. *** – Пожалуйста, не уезжай. Я не смогу без тебя жить! Хрупкая девушка обнимает его ноги, мотая головой всякий раз, когда он пытается её поднять. Молитвенные интонации её голоса разрывают его душу на мелкие кусочки. В её бездонных серо-зелёных глазах можно увидеть чёртову галактику. – Тише, тише, – шепчет он, вырываясь из кольца чужих озябших рук. – Всё хорошо, слышишь? Я никуда не уеду. Я останусь здесь, с тобой. – Я люблю тебя, – горячо выдыхает она, и румянец, стыдливо заливающий её щёки, становится виден даже в полумраке. – Я очень тебя люблю. Оболенский смотрел на портрет своей суженой и вспоминал, как работал над ним. За окном тогда стояла весна, всё пробуждалось, дышало свежестью и молодостью. Дарья, облачённая в шёлковое платье, сидела у окна и постоянно поправляла сползающую с плеча ткань. А он же стоял поодаль, щурился, чертыхался, придирчиво осматривал набросок, пачкал пальцы в краске… – Пап, смотри, – вдруг обратилась к нему Белочка. Владислав отвык от своих неизменных одеяний. Длинный фрак висел на его похудевшем теле подобно мешку, цепи неприятно отяжеляли шею. Но он хотел сделать всё возможное, чтобы в памяти дочери всплыл образ того самого, родного для неё человека. – Что там у тебя? Ух ты! Это водяная лилия? – догадался молодой отец, рассмотрев бело-розовый цветок, плавающий на водной глади. – Очень красиво. Но в следующий раз попробуй использовать баритоновые белила. Глаза Изабеллы горели азартом. Как же долго ей не хватало такого знающего, интересного и понимающего собеседника и друга! Она с удовольствием рассматривала лицо отца и старалась запомнить каждую мелочь; то ли боялась, что он снова пропадёт на несколько лет, то ли силилась понять, что в нём изменилось. А Владислав, в свою очередь, не сводил глаз с повзрослевшей дочери. С немалым стыдом и гордостью он понял, что ошибался в ней, потому что опасался, что по прибытию не будет ей интересен, несмотря на их давнюю прочную связь. Как же приятно было осознавать, что Белла всегда его помнила и любила! – А где ты был? Данный вопрос заставил Владислава поперхнуться. Что сказать дочери? Как оправдаться за своё безрассудство? Она уже слишком умна для сказок о «спасении мира» и «дальних плаваниях». – Работал, – ответил он. – Так долго? – Да, это заняло больше времени, чем я думал. Землю обрабатывал, деревья рубил, всяких дураков усмирял. А ты чем занималась? – Тебя ждала. – Постоянно, что ли? – Владислав не знал, умиляться или плакать. – Ну да, – Белочка повела плечиком. – Ещё рисовала. И читала. Ты теперь не уедешь? – Ну что ты! Конечно, не уеду. Теперь всё будет по-другому. Завтра будем рисовать. Или гулять. Да всё, что захочешь. Трогательный момент был прерван появлением Ефросиньи. В присутствии Владислава женщина всегда становилась спокойнее и смелее, ведь тот никогда её не оскорблял, не заставлял выполнять тяжёлые поручения и, в целом, относился к ней очень доброжелательно. – Как там Даша? – с дрожью в голосе спросил Оболенский. – Волнение большое, – шёпотом начала крестьянка. – Прямо сама не своя! Шок, срыв, жар… Лежит в бреду, бормочет что-то. Может, её гусиным жиром растереть? – Не нужно таких извращений. Она… Ей я нужен. Вот и всё. – Ой, Владислав Константинович, Вы пока к ней не ходите! – испугалась женщина. – Она с Вашего отбытия так сильно не болела. Даже не знаю, что будет, если она сейчас Вас увидит. Её подготовить нужно, поговорить… Владислав опустился на кровать. Ефросинья была права. Пусть Дашенька немного придёт в себя. – А мальчик… То есть, Модест где? Оболенский не приближался к сыну с того самого момента, как зашёл в усадьбу. Мальчик, как и остальные жители имения, редко встречал новых людей, поэтому появление блудного родителя воспринял жутко. – За ним Тимофей присматривает. Хотя это неправильно. У ребёнка теперь есть отец, он должен быть с Вами. – Я завтра с ним познакомлюсь. На сегодня потрясений достаточно. – Ох, уже двенадцатый час ночи! – крестьянка бросила взволнованный взгляд на часы. – Дети обычно ложатся спать в девять вечера. – Пап, можно я останусь? – спросила Белочка, вцепившись в руку долгожданного отца. – Мне что-то нехорошо. Голова болит. – Да, конечно, – облегчённо выдохнул Владислав. Уснуть он вряд ли сможет из-за нескончаемого потока эмоций и воспоминаний, а пережидать эту ночь в одиночестве было бы невыносимо. – Я тогда пойду, – засобиралась прислужница. – Нужно посмотреть, как там барыня. Ох, и обрадуется она, когда выздоровеет! Вскоре за ней захлопнулись двери. Оболенский зажёг ещё одну свечу, пламя которой тотчас отразилось в его зрачках. Сердце разрывалось от смешанных чувств восторга, страха и ностальгии. Дом, в котором он провёл всю свою сознательную жизнь. Здесь даже стены лечили… И неважно, как он сюда попал. Важно, что в одной из комнат спала жена, мечтами о которой он жил долгие годы. Важно, что его волосы перебирали пальчики дочери, а на первом этаже посапывал сын. Не в силах лежать на одном месте, Владислав подошёл к окну и стал всматриваться в небо: – Линда, если ты меня слышишь, то… У меня всё получилось. Я выполнил данное тебе обещание. – Папа, лови меня! – неожиданно выкрикнула Белочка и прыгнула ему на шею. Владислав подхватил свою кровиночку, понимая, что ещё чуть-чуть, и та бы приземлилась на пол. Дожился! Даже ребёнка удержать едва ли мог! – Белочка, давай договоримся, что ты больше не будешь так делать. – Подкинь меня до потолка! – не отступала девочка, вмиг превратившись из меланхоличной особы в неугомонную стрекозу. – Пожалуйста! – Не могу, моя хорошая. Ослаб очень. Давай я тебе лучше сказку расскажу? Но дочь и не думала сидеть в углу кровати. Она достала рисунки и принялась носиться с ними по комнате, спрашивая у папы, что можно подправить. Владислав улыбался, вспоминал названия красок, что-то подсказывал, и гордость за свою семью переполняла его. Через полчаса Белла начала зевать и клевать носом. Убрав рисунки на место, она забралась на кровать и обняла отца за шею, наслаждаясь умиротворением. – А помнишь, мы с тобой читали книгу о стойком и находчивом человеке, выжившем вдали от цивилизации? – вдруг спросила белокурая принцесса. – Как она называлась? – Ну, мы пару раз её читали. Она называлась: «Похождения Влада Оболенского». А если серьёзно, то «Робинзон Крузо». А почему ты спросила? – Просто… Хочу поговорить с тобой. Это кровь? – пальцы девочки остановились на ссадине над чужой губой. – Нет. Наверное, я просто чем-то испачкался. Ты на меня обижаешься? – Владислав знал ответ на свой вопрос, но всё же хотел услышать его лично. – Глупости, – буркнула Белочка, свернувшись калачиком на его коленях. Да, отец пропал на длительное время, но вернулся, чтобы избавить её от томительного ожидания, тоски и скуки. А разве можно было таить обиду на своего спасителя? – А я себя простить не могу. Ты вступила в непростую стадию взросления, а я так некстати пропал. Мне очень жаль, потому что ты – очень дорогой для меня человечек. Удивительно, как у таких странных и временами жестоких людей родилась столь чудесная девочка. Дочь по-прежнему не отпускала его руку; силилась держать глаза открытыми, до последнего бормотала о рисунках, но вскоре сон взял над ней верх. Молодой отец сидел неподвижно, боясь нарушить гармонию, лишь гладил её волосы. – Принцесса. Так быстро выросла… И как у неё сложится жизнь? Впервые за много лет сон Белочки был безмятежным. Ей снилась живописная природа: деревья с распускающимися почками, выходящие из берегов реки, лучи весеннего солнца, редкие капли дождя… Сквозь приятное забытьё она чувствовала, что её гладили по голове, и улыбалась; никто, кроме её отца, не имел таких мягких ладоней. Оболенский не мог уснуть. Мысли о том, что Дарья совсем рядом, и ему стоит преодолеть лишь несколько комнат, чтобы оказаться в её объятиях, слишком задурманивали его сознание. Он всегда уделял дочери много времени, но никогда не было такого, чтобы она занимала весь его день целиком. На первом месте всегда оставалась жена и их отношения. Именно это – основа семейного фундамента. Ведь до того, как появилась Белочка, были лишь он и Дашенька. Переложив Беллу на подушку, Владислав поднялся на ноги и вышел в коридор. Там стояла полутьма. На первом этаже слышались шорохи и негромкие разговоры. Почему-то он очень хотел остаться незамеченным. Ему было неловко перед всеми жителями усадьбы, включая крепостных. Молодой человек не дошёл до нужной комнаты несколько шагов. Она появилась из ниоткуда, рассеяла сумрак своей летящей походкой, вновь заставив его поверить в неизбежность выстрелов судьбы, и замерла, держа в руках подсвечник. Пламя свечи отразилось в её серо-зелёных глазах. – Тебе получше? – удушливо спросил Владислав. Он увидел эти поникшие плечи, тонкие ноги с острыми коленями, слегка прикрытые подолом махрового халата, тёмные волосы, с которых стекали капли воды, и всем его существом овладело абсолютное блаженство. Только в буйстве этого взгляда хотелось раствориться. Только этот воздух, с едва различимыми нотками чистой кожи и апельсинового масла, требовали его лёгкие. – Да… Я принимала ванну, – кивнула Дарья. Мокрые пряди рассыпались по плечам, в серебряных сережках отразилось скудное освещение. – А теперь шла к тебе. – Я был у дочери, – Владислав сделал шаг вперёд, почувствовав себя мальчишкой на первом свидании. Именно такой – манящей, таинственной и прекрасной, будущая жена предстала перед ним в день знакомства. Правда, сейчас её щёки пылали огненным заревом. – Дашенька, у тебя жар. Тебе не стоило подниматься с постели. Дарья стояла ни жива ни мертва. Она окончательно растеряла внутренние силы от перенапряжения. Чёрт возьми, с минуты на минуту её либо настигнет обморок, либо вырвет от переизбытка чувств! – Подойди ко мне, – попросил Оболенский. Девушка замотала головой. Вдруг по мере приближения видение рассеется? Рука утонет в мареве, а она ещё раз проклянет своё больное воображение и уйдёт глотать слёзы? Владислав собрал волю в кулак. Пришла пора проявить инициативу. – Тише, – зашептал он, направляясь к ней маленькими шагами. – Не бойся… Дарья огляделась вокруг, как затравленный зверёк. Только бы не упасть! Она опустила подсвечник на пол; руки ослабли, и удерживать его стало невозможно. Владислав оказался совсем рядом и слабо улыбнулся. Ох уж этот океан её взгляда! Как открытие целого мира. Как затягивающая с головой бесконечность. – Всё хорошо, – назидательно промолвил он. – Ты ведь меня узнаёшь? Дарья чуть заметно кивнула. Оболенский провёл онемевшими пальцами по тонкой девичьей шее, почувствовав волнение, граничащее с сумасшествием. Её кожа была очень горячей, но он знал, что этот жар – следствие нервного срыва, и с ним бесполезно бороться традиционными методами. Стыдливо-робкие предплечья Дарьи покрылись мурашками. Она набралась смелости и приникла щекой к груди мужа, сразу почувствовав прохладу благородного металла. Она так давно не доставала эти цепи! В нос ударил аромат свежести и чего-то до боли родного и любимого. – Ты настоящий… Его сердце колотилось неестественно быстро. Тысячи электрических зарядов пробежали по телу, от макушки до места прикосновения рук. – Видишь, как всё замечательно? – зашептал Владислав, поглаживая чужую напряжённую спину. – Я вернулся, я рядом с тобой. Раньше он не мог понять, каково это – плакать от счастья. Думал, что плачут лишь от горя или от приступов ностальгии. Но сейчас всё изменилось, и он тихо всхлипывал от восторга. Дашенька – живая, тёплая и такая родная – наконец рядом; словно мурлыкающий кот таяла от его рук, как в старые времена. Она умела любить, как никто другой. А, значит, умела и ждать. – Я тебя никому не отдам, слышишь? – Дарья встала на носочки, взяв лицо избранника в свои ладони. – Теперь уж точно. Нежность сменилась страстью слишком внезапно. Владислав опасался, что сильнейший стресс и длительное воздержание напрочь убьют его влечение, но стоило ему сомкнуть ладони на этой осиной талии, как он опьянел на месте. Память сохранила картины каждого миллиметра дивного тела супруги. Словно всё это было вчера. Но даже если бы сознание угасло, кожа бы ничего не смогла забыть. Первый поцелуй был столь обжигающим, что Дарья затрепетала в руках мужчины, как осиновый лист под натиском ветра. – Ты меня правда любишь? – сорвалось с её пересохших от возбуждения губ. – Всё ещё? – Больше всех на свете, – кивнул Владислав, вспомнив те самые слова. – Тебя и только тебя. В сумраке кожа возлюбленной казалась ему ещё более нежной и мраморной. Ему невероятно хотелось овладеть ею прямо сейчас, но в то же время успеть насладиться предвкушением. – Не надо, – вздрогнула барышня, когда халат сполз вниз, обнажив очертания её ключиц и груди. Как только прервался бесстыдный поцелуй, она почувствовала себя беспомощной. – Тише, – выдохнул Владислав, прижав хрупкое тело к стене. – Не надо меня стесняться. – Я так давно никого к себе не подпускала. Все эти пять лет… Оболенский понимающе усмехнулся. Кому она рассказывала! Как же ему не хватало её и таких моментов! Как часто он представлял, как срывает ненужное платье свободного покроя, видит игривых бесенят во взгляде напротив, давится собственными стонами и хрипами, оставляет засосы на бледной коже… Девушка уже не могла формулировать предложения; узел внизу живота затягивался всё туже, перед глазами стояла пелена, лёгкие болели из-за затруднённого дыхания. – Не мучай меня больше. Пожалуйста… Владислав огляделся вокруг. Что ж, коридор – не самое удачное место, чтобы предаваться любви, но отступать было поздно. Он опустился на колени, приложился щекой к плоскому животу, вдохнул аромат чужой кожи, и истома заструилась по его оголённым нервам. Одной рукой он удержал избранницу за талию, а другой провёл по внутренней стороне её бёдер, поднимаясь выше. Это была грань помешательства, которая не поддавалась никакому описанию. Дарья не успела осознать, что именно сделал Влад, но его поглаживания суммировались, и вдруг знакомая сладость хлынула ей в грудь. В свой стон девушка вложила всё, что сейчас переполняло её. Владислав отстранился, вскинув брови: – Надо же. Одежда ещё не снята, а пик наслаждения достигнут. Дарья облизнула губы и отступила на шаг. Томление, не дававшее ей покоя последние несколько лет, понемногу отступало. – Пойдём, – она протянула мужу свою ладонь. Оболенский перехватил её, и по их венам потекли взаимное доверие и обожание. – Я удовлетворена, но готова продолжать игру. – Интересно ты излагаешь свои мысли. Да, это всего лишь прелюдия. И на вершине они окажутся далеко ни один раз. *** Темнота отступила от небосклона, нависшая над землёй мутная дымка растворилась в воздухе. Повсюду царили тишь и благодать, нарушаемые лишь тонкими трелями птиц. Владислав сидел на подоконнике и курил – долго, расслабленно, наслаждаясь каждой затяжкой. Лёгкая свежесть вдруг коснулась его носа, ветерок заставил кожу покрыться мурашками. Его волосы были растрёпаны, на левой руке виднелся след от укуса: ближе к утру Даша устала кричать в подушку и вцепилась зубами в его запястье. Парень потянулся и вслушался в хруст своих позвонков. Ему хотелось запомнить каждое мгновение происходящего. – Какие непотребные сны, – вдруг послышалось от ещё не открывшей глаза Дарьи. Ещё не до конца понимая, что происходит, она была уверена только в том, что ей никогда не было так тепло и спокойно, как сейчас. – Это не сны, – улыбнулся Владислав, соскочив с подоконника. Он до последнего боялся, что проснётся на знакомой печи, под ворчание ссыльных крестьян. – Боже мой, – девушка приподнялась на локте, рассыпав на подушки смоляные пряди. – Всё хорошо. Узнаёшь меня? Влад Оболенский, твой любимый и единственный мужчина, твой легендарный спаситель и венчанный супруг, – парень дословно помнил эти красивые обращения в письмах. – И я… вернулся. Наваждение прошло, и теперь Дарья застеснялась своего возлюбленного, словно невеста. Такое уже случалось много лет назад, после их первой проведённой вместе ночи. – Конечно, узнаю, просто… – У тебя прохладные руки, – Оболенский поднёс её ладони к своему рту и начал греть дыханием. Дарья запротестовала, но Владислав лишь улыбнулся краешком губ. А потом поцеловал: большой палец, указательный, и дальше по порядку. – Влад, у меня плохое кровообращение, ты же знаешь. Это бесполезно… – Как же сильно я скучал по тебе. Как долго ждал этого момента, – что-то будоражащее проснулось внутри, и Владислав приложился губами в центр чужой ладони. – Ты всё такая же… Чувственная, горячая, эмоциональная. Бледные щёки Дарьи покрылись розовыми пятнами, как от кусачего мороза. Она уже не надеялась встать с кровати. Сердце едва не остановилось из-за переизбытка ощущений. Впрочем, умереть под ним или на нём – тоже своего рода счастье. – Понимаю, ты отвыкла от меня… – Нет, я ждала тебя! – вздрогнула Дарья. – Даже дни на календаре вычёркивала. Но ты вернулся раньше на полтора месяца. А до этого долго не писал… – Да я сам, мягко говоря, удивился. Ты не против, что я курю? – Владислав убрал трубку в сторону. – Приобрёл привычку на свою голову. Постараюсь бросить к концу месяца. Девушка не ответила. Она просто рассматривала своего долгожданного избранника. На этом исхудавшем лице ей была знакома каждая родинка, каждая чёрточка и кровиночка. – Сначала на мне выколачивали накопленную за долгие годы злость, а потом запихнули в какой-то катафалк и выкинули на развилке, – продолжил молодой человек и прервался на полуслове. Подобрать более щадящие выражения на удалось. Дарья уткнулась лицом в ладони. Глаза зачесались от слёз. Она готова была забиться в конвульсиях от сочувствия к Владу и от ненависти к себе. – Не жалей меня, не надо, – скорбно улыбнулся Оболенский. – Я знал, за что расплачивался. Но я несказанно рад, что всё закончилось. Она плакала, ощущая ноющую боль в области сердца, а он заметил, как изменилось её некогда холёное и юное лицо: теперь оно было спокойным, привыкшим к заботам, а серо-зелёные глаза смотрели устало и недовольно, словно повсюду видели одни неурядицы. – Ты что, Дашенька? – нежные прикосновения его рук оказали целительное воздействие. Рыдания девушки перешли в шмыганья носом. – У нас новая жизнь начинается, гораздо лучше прежней, а ты расклеилась. Оболенский прижал к себе вздрагивающее тело и долго сидел, наслаждаясь теплом родного человека. В сердце проснулась тихая радость, лишь глаза ещё резала боль – они хотели длительного отдыха во тьме. – Ты проголодался? Пойдём завтракать. – Ещё успеем. Давай просто обниматься и разговаривать. Он внимательно рассматривал предметы в комнате, в которой провёл свои самые счастливые годы. Настенные часы с маятником, позолоченная статуэтка лошади, фикус в горшочке, не зажжённый камин… Любая мелочь казалась ему старым другом. И запах в спальне был знакомым; даже спустя пять лет не рассеялся и не изменился. – Что ж ты ничего не говоришь? Как ты жила, чем занималась, как твоё здоровье? Дарья взглянула на избранника исподлобья и сделала вид, что её куда сильнее интересует форма своих ногтей и узоры на халате, который она в спешке надела задом наперёд. Краска с её щёк перешла на предплечья. Владислав залюбовался. Такая сладость. Как глупо! Она так долго его ждала. Плакала, молилась, ночью делала вещи, о которых и сказать-то стыдно, а сейчас прятала глаза и что-то мямлила себе под нос. Истерзанную душу обволакивала нежность, от которой ломило пальцы, но показать это Дарья почему-то пока не могла. – Ничего, Влад. Я нормально жила. Почти не болела. Детей растила. – «Да что ты говоришь, маленькая лживая стерва? – противно пискнул голос совести. – Детей растила! Дочь жила только воспоминаниями об отце, а сын – капризный баловник. Если бы не Константин Борисович, ты бы ещё в первый год в петлю полезла». – Твой отец здорово помог, – добавила Дарья. – Нужно написать ему, обрадовать. – Да, он мне многое рассказывал в письмах. Я знал, что на него можно положиться. – Дети, правда, непослушными выросли, – барышня понемногу втягивалась в беседу и лукавить ей хотелось гораздо меньше. – Белочка то из дома убегает, то истерики закатывает. А Модест… Да ты сам увидишь. С тобой всё будет иначе; ты разберёшься, что хорошо, а что плохо. Я сама многого не знаю, не понимаю. – Да, я постараюсь, – натянуто улыбнулся молодой человек. Пока он с трудом верил в собственные силы. Его душа огрубела, многие навыки забылись. – Я всё стерпела. Только тосковала по тебе сильно. И боялась, что ты не вернёшься. – Как же я мог не вернуться? Ведь я обещал. Кто знал, возможно, если бы не сон с участием Линды, он бы вовсе не поднялся на ноги, и на следующий день местные нашли бы на дороге его прибитый дождём и пылью труп. – И ты ни с кем не общалась, кроме крепостных и моего отца? А Ольга здесь? – Нет, она сбежала с Архипом сразу после твоего ареста. Но где-то три года назад приезжала, хотела побеседовать. Сказала, что никогда не была врагом ни тебе, ни мне. Детей с собой привезла; и от Градского, и от Архипа. – И ты не поинтересовалась, как и чем они живут? Да ещё с двумя ребятами! – Мне всё равно, – отрезала дворянка. – Почему я должна об этом беспокоиться? Скорее всего, Архип в кои-то веки оторвался от дивана и пошёл работать. Владислав решил, что если эти оболтусы ещё раз сюда заявятся, он купит им жильё и клочок земли. Почему-то он чувствовал, что отвечал за них. – Я общалась с парнем из полиции. Но ты только не подумай ничего! Он дал мне адрес, на который пишут ссыльным, а потом зашёл, чтобы спросить, как у меня дела, так мы и подружились. – Тот молоденький жандарм, Ильин? Крутишь роман со служителем закона? – Да ну тебя! Девушка решила умолчать о своих приятельских отношениях с Кириллом Никольским, которые затем перетекли в одностороннюю влюблённость. Она вообще старалась лишний раз не вспоминать эту историю, так как до сих пор чувствовала себя дрянью, что разбила сердце хорошему человеку. – А ты сам как справлялся с одиночеством? Дарья всегда доверяла мужу. Но вдруг испугалась его возможного ответа. – Я не страдал от недостатка общения. У меня там были хорошие знакомые. И подруга. Горло Владислава схватило ледяным обручем. Линда стала для него не только поддержкой, но и своего рода символом. Памятником по добрым, но несчастным людям. По погибшим душам униженных и обездоленных. – Подруга? – Дарья почувствовала себя так, словно ей нанесли удар ногой в живот. – Только подруга. Подчёркиваю. Ничего более. – Ну да… Конечно. И как же развивалась ваша дружба? Владислав ничего не ответил. Он думал, что ему нужно пересилить себя и сходить в церковь, чтобы поставить свечку за упокой души Артистки. Дарья встала с кровати и подошла к окну. – Почему ты не писал мне о ней? – Я писал лишь о важных вещах. Запасы чернил и бумаги были ограничены, ты же знаешь. Девушка посмотрела на возлюбленного грустными глазами и вновь почувствовала робость. Она его простит. Незачем лукавить. Но почему же ей так больно? – Как у детей дела с учебой? – спросил Оболенский, желая заполнить неловкую паузу. – Я заметил, что Белочка достигла успехов в рисовании. – Она вся в тебя. И развивается быстрее, чем большинство детей, – уклончиво ответила жена. – И всё же, что за подруга там у тебя была? Вы все пять лет дружили? – она выразительной паузой рассекла последнее слово. Оболенский убрал руки от лица и посмотрел вперёд себя усохшими глазами. – Её звали Линдой. В детстве она жила с матерью, но та вела свободный образ жизни и мало интересовалась дочерью. А в четырнадцать лет встретила хорошего молодого человека, с которым впоследствии прожила два года. Он плохо понимал, зачем рассказывал своей мнительной супруге чужую биографию, пестрящую мрачными пятнами. Может, надеялся, что Даша тоже проникнется судьбой этой девчонки? – Какое многообещающее начало! – фыркнула темноволосая красавица. – Не иронизируй, пожалуйста. К сожалению, этот парень был убит в пьяной драке, а Линда осталась совсем одна. Она долго скиталась по дворам, голодала, ночевала где придётся… А потом её знакомые ребята решили организовать что-то вроде сообщества по свержению власти. Линда поддержала их идею и быстро была осуждена как политическая преступница. – Интересно, каким местом она в этот момент думала? – Дарья нервно хрустнула пальцами. – Наверное, тем же самым, каким думал ты, когда пошёл к Градскому. Каждое слово из рассказа мужа напрягало её всё сильнее. Ведь обычно именно такие одинокие и обездоленные, как Линда, и тянулись к таким, как Влад: к сильным, саркастичным и волевым. И влюблялись в них без памяти. – Она боялась потерять этих ребят. Вряд ли бы те продолжили общаться с ней, если бы она их не поддержала. Дарья предпочла промолчать. Она сама никогда не боялась быть непринятой обществом и придерживалась позиции: «Лучше будь один, чем с кем попало». – В нашем поселении её любили за честность и доброту… – Значит, с этой ссылкой она мало что потеряла. Но многое получила. И друга, и ухажёра – да какого! Молодого, красивого, грамотного… – Ерунду говоришь, – в голосе Владислава не было злости или обиды. Лишь досада. – Зачем ты мне зубы заговариваешь? Что тебя с ней связывало так крепко? – Она меня во всём поддерживала. Всегда интересовалась, как у меня дела дома. Тобою, между прочим, восхищалась: вот, мол, какая жена достойная, не отреклась, ждёт, ребёнка выносила и сама родила… – Не видела меня никогда, а расхваливала! Зачем же ей это было нужно? Чтобы тебя добиться? – «Добиться», – недобро ухмыльнулся бывший дворянин. – Я что, гимназистка в коротком платьице? У неё просто было доброе сердце. – Ты прямо как ребёнок! Просто так ничего не бывает. Вы так долго дружили, но ни разу не сблизились? – Мне даже слушать неловко! – его голос стал жестче и холоднее. – Я – твой муж и отец твоих детей! Я тебя никогда не предавал, не подводил! А ты мне в глаза такое говоришь! – Не строй из себя святого. – Когда заботишься о других, меньше тоскуешь о своём потерянном счастье. У меня там душа продрогла. Я стал грубым, раздражённым… А Линда через всё это уже прошла. Я поначалу противился, а потом привык. Подумал: пусть хоть кто-то будет рядом; не так тошно, да время быстрее идёт. Смотрел на неё и думал, что у меня где-то далеко есть ты. Я любил с ней разговаривать. Мне было важно, чтобы она не болела и не выходила из дома по ночам. Но между нами ничего более не было. Я пообещал хранить тебе верность; и горд, что сдержал своё слово. – Что ж ты её там оставил? Забрал бы с собой. Раз у вас всё так сложилось! – Это было бы непросто, но я бы что-нибудь придумал. Я даже представлял, как найду ей жильё и работу, и как потом мы будем гулять на её свадьбе. Но она слишком рано ушла из жизни. Девушка замерла у подоконника. Подступившие слёзы мгновенно высохли. – Как так? Что с ней случилось? – Она сбросилась в реку. Наверное, я в чём-то виноват: не уследил за ней, не научил любить жизнь. А потом, когда её принесли, я уже ничем не мог помочь. – Ты не виноват, – пролепетала Дарья, вмиг почувствовав себя глупой и растерянной. – Судя по твоему рассказу, она заранее была обречена. – Я даже не простился с ней. Не похоронил по-человечески. Потому что в это время валялся на печи с температурой и разбитой головой. Владислав прикрыл глаза. Может, это было неправильно и кощунственно по отношению к памяти Линды, но ему очень хотелось выбросить всё произошедшее в Сибири из головы; забыть, как страшный сон. – Наверное, она тебя любила, – после недолгой паузы промолвила Дарья. – Долгое время я думал, что она продолжает любить Павлика. Но перед смертью она сказала, что любит меня. А перед смертью не врут. Дрожащая рука потянулась к трубке. Оболенский закурил, глядя в потолок впалыми глазами. – Хочешь сказать, что даже после её признания в тебе ничего не проснулось? – Ничего. Моё сердце всегда принадлежало только тебе. Ты – мой смысл жизни, мой грех, моё сокровище, моя благодать, печаль и радость. И ты у меня – единственная. – Единственная, говоришь… Это сути не меняет. Я думала, что ты у меня особенный, а ты такой же, как остальные. – Что значит «как остальные?» – Владислав стерпел непростой диалог, но эти два слова ранили его в самое сердце. – Главного ты как раз не поняла! Я тебя не предавал. О тебе было кому позаботиться. А я там обмирал. Я был готов не только к тому, что ссылка когда-нибудь закончится, но и к тому, что моя жизнь закончится! У меня руки от горя, холода и голода тряслись! И если бы у меня совсем никого не было, я бы попросту не выжил! Дарья глотала слёзы. Никогда прежде она не испытывала настолько смешанных чувств. Она желала одновременно наброситься на Владислава, вырезая его профиль поцелуями, и тут же придушить его за доставленную ей боль. – Я бы мог умолчать о ней, но решил, что ты имеешь право знать. Знаешь, понятия супружеской неверности у каждого свои: кто-то уверен, что люди всегда изменяют голыми, а кто-то готов убить своего супруга лишь за дружеские объятия с кем-то другим. И если ты считаешь, что я виноват, то нам необязательно возвращать отношения. – Ты меня бросаешь? – у Дарьи перехватило дыхание. Она ожидала чего угодно, но не этого. – Дашенька, я не хочу тебя бросать. Но и жить с женщиной, которая считает меня подлым изменщиком, не смогу. – Но у нас двое детей! Я не справлюсь с ними! – Хочешь, чтобы они остались со мной? С удовольствием соглашусь. Дарью било крупной дрожью. Почему Влад так спокойно об этом говорил?! – Да у тебя даже дворянского чина нет! Не подбирая щадящих выражений, ты стал обычным крестьянином! Куда тебе дети-то? Влад, пожалуйста… – Не беспокойся. Я напишу императору. Я ответил за свои проступки, да и мой отец у него на хорошем счету. Думаю, мне удастся вернуть все свои привилегии. В глубине души Владислав понимал, что всё это – лишь глупый спектакль, и через время Даша будет плакать на его плече, прося прощения за своё недоверие. А он, конечно, простит. – Тогда я уйду отсюда. В конце концов, это твоя усадьба. – Поговорим об этом позже, хорошо? А пока я пойду к дочери. – К кому? Ах да, конечно. Дарья наблюдала за сборами избранника с нескрываемым волнением. А когда захлопнулись двери, захотела броситься следом за ним, но сдержалась. *** – Пап, почитай мой рассказ. Я написала его в честь своего последнего дня рождения. Вдруг тебе понравится. – Мне нравится всё, что ты делаешь, потому что ты очень талантлива. Владислав смотрел на кутающуюся в одеяло дочь и с каждой секундой всё сильнее убеждался, что без памяти любит её. Но при этом он до сих пор не зашёл к сыну, которого должен был увидеть впервые, и это, наверное, было ужасно неправильно. Встреча рассвета на реке не прошла для Беллы бесследно. Теперь малышка кашляла, чихала и жаловалась на слабость. Молодой отец прикладывался губами к её лбу и осознавал, что с её жаром росла и его тревожность. Он ненавидел детские болезни и ещё не научился принимать их как нечто обыденное и неопасное. – Чего фрукты-то не ешь? – спросил Владислав, кивнув на блюдо с яблоками и персиками. – Они очень полезные. – Пап, ну начни читать! – одной рукой Белла протянула ему тетрадь, второй – взяла яблоко. Отец кивнул и зашуршал страницами. – Насколько он длинный, рассказ твой? А кто главный герой? – Там про военного, который жил в большом доме со своей женой-красавицей, а потом её украли, и он отправился за тридевять земель, чтобы… – Ну всё-всё. Ты мне сейчас весь сюжет перескажешь. Я сам прочту. «Вечерело. Молодой военный Игнат Валерьянович вышел на прогулку и захватил с собой кусочек сахара. Он вообще любил сладкое: конфеты там, печенья, ягоды…» – Игнат Валерьянович? – улыбнулся Оболенский. – Ну и имечко! Он вроде молод, но в воздухе уже запахло нафталином и мазью для растирания больных коленей. – А мама сказала, что у моего героя очень солидное имя, – с набитым ртом пробормотала Белочка. – Он сейчас пойдёт к бабушке, будет помогать ей рубить капусту. «На нём был новый мундир. Сегодня утром он проснулся раньше жены и сначала не хотел её будить, но сам не умел гладить одежду». – Пап, будешь яблоко? Эти маленькие яблочки, кстати, гораздо слаще, чем большие. Я ещё представляешь, что узнала? Вот мы фрукты за большие деньги заказываем, а в тёплых странах… – Дай же мне почитать, дочь! – взмолился молодой отец. – Я не могу сосредоточиться, когда ты болтаешь. – Ты до момента с бабушкой ещё не дочитал? А где мама? Может, она тоже хочет про яблоки послушать? В южных странах ими кормят животных, а мы покупаем! Мы что, хуже слонов? Владислав засмеялся, прикрыв рот ладонью. Такое неугомонное солнышко! Белла несколько минут сидела молча и пыталась заглянуть через плечо отца, дабы узнать, на какой странице он остановился, а потом начала зевать и болтать ногами. Она заметила, что её самый дорогой человек чем-то расстроен, но решила ненадолго отложить расспросы. Владислав продолжал чтение. Он уже ушёл вперёд на шесть страниц. Весь рассказ был написан округлым и размашистым почерком. «Жена Игната продавала хлеб в лавке. Она была хорошей хозяйкой и зря не переводила продукты. Потому что, если так делать, в доме заведётся жирень – существо, которое выглядит, как тесто или слизняк». – А я под подушкой конфеты храню, – заявила девчушка, когда ей надоела тишина. – Так здорово – проснёшься, когда на улице ещё темно, часов пять утра, съешь конфету и дальше спишь. Ой, а ты уже на седьмой странице? Там очень напряжённый момент! – Ты очень хорошо пишешь, – похвалил дочку Оболенский. – Грамотно, легко, плавно. Если так пойдёт дальше, ты обеспечишь себе большое будущее. Белла покраснела до корней волос. Она до сих пор хранила в кармане своего повседневного платья одно из писем отца, начинающееся с обращения: «Моя драгоценная Белочка, я люблю и ценю всё, что ты делаешь». – Спасибо, пап. А потом Игнат поедет спасать жену на вороном коне, проедет мимо рабочих, и они ему скажут, что… – Белочка, я сам прочту. – Сегодня к обеду должны блины подавать. Если, конечно, у кухарки мука не закончится. Кстати, пап, нарисуешь меня? Только я хочу особенный портрет. Я выйду на дорогу в ночной сорочке и сделаю таинственный взгляд… – Давай лучше летом, когда потеплеет, – отозвался отец, не прекращая бегать глазами по строкам. – А ты видел моего ослика? – глаза девочки вдруг восторженно засияли. – Яшу! Мне его мама на день рождения подарила. – Я ещё очень многого не видел, дочка. А мама молодец, угодила с подарком. – А вы поссорились? – выпалила Белочка. Она знала, что обычно с родителями не принято говорить на такие темы. Но ведь их семья всегда была не от мира сего. Обычно дети знатных господ не катаются на осликах, не сбегают из дома, чтобы встретить рассвет, не обращаются к родителям на «ты», даже наедине, не пререкаются, не капризничают и не пропускают занятий из-за «душевных болезней». – С чего ты взяла? – насторожился Владислав и отложил тетрадь. – Ты грустишь, это заметно. – Ну… Мы совсем чуть-чуть поспорили. Ничего страшного, всё забудется. Оболенский всегда считал недопустимым выяснение отношений при детях. До сегодняшнего дня у них с Дарьей крайне редко возникали серьёзные недомолвки, но во время них он всегда либо просил дочь уйти в другую комнату, либо отводил жену подальше. – Знаешь, мне кажется, что мама многого не ценит, – пролепетала Белла. – Что ты имеешь в виду? Владислав никак не мог привыкнуть к столь стремительному развитию дочери. – Ты всю жизнь на неё положил, а она всегда воспринимала это как что-то обыденное; будто по-другому и быть не могло. Нет, ты не подумай! Мама замечательная, я её очень люблю. Но она могла бы быть чуть-чуть… признательней, что ли. – Около десяти лет назад мы с мамой жили в небольшой деревеньке, в маленьком, но уютном домике, – Владислав помолчал несколько секунд и заговорил тихо, размеренно и немного грустно. – У меня тогда не было ничего, кроме нескольких сотен рублей… – А я где была? – последовал интересный вопрос. – Тебя тогда ещё не было. Белла попыталась уловить суть услышанных слов. Как так? Все были, а её не было?! – Я тоже была, – буркнула она. – Ну хорошо. Была так была. Я много работал, в основном, над декорациями для местного театра. Иногда играл на сцене, но не за деньги, а для души. Мама часто оставалась одна. Ей было очень плохо: смена обстановки, постоянные волнения, беременность… Но ни на что не жаловалась и во всём меня поддерживала. И сейчас… Она от меня не отреклась. Ждала долгих пять лет, не позволила себе ни одного дурного слова в мой адрес, рьяно защищала наши отношения, родила мне второго ребёнка. Я всё это рассказываю, чтобы ты поняла, что мама сделала для меня очень много хорошего. А все её придирки и странности – лишь следствие пережитых ранее потрясений. – В том-то и дело, что… – начала дочь, но папа не дал ей договорить: – Это пустой разговор, Белочка. Вот здесь, – он указал пальцем на лоб девочки, – и вот здесь, – рука переместилась на область, где билось маленькое сердечко, – мысли о матери должны быть самыми чистыми. Она тебе жизнь подарила, ночей из-за тебя не спала. А если она в чём-то и неправа, не нам её судить. – А кому же, если не нам? Ведь мы её самые близкие люди! Мы знаем её характер, проводим с ней много времени. Не понимаю я вас! – Белла вжалась в кровать и проглотила подступивший к горлу комок. – Вам друг за друга держаться нужно, а вы спорите, словно глупые! – Откуда такие мысли? – в очередной раз восхитился отец. – Ты же совсем ребёнок! – Вам, взрослым, есть чему поучиться у детей. Но что бы между вами ни произошло, я всегда буду на твоей стороне, – сказав это, Белочка отвернулась к стенке и сделала вид, что заснула. – «Она во всём права», – пронеслось в голове у Оболенского. Он попытался продолжить чтение, но глаза закрылись, голова склонилась набок, и вскоре сон взял над ним верх. *** – Покайся, грешник! – громогласно прозвучало над головой Владислава. Женщины в старых шалях, мужчины в зипунах, дети в потрёпанных кафтанах обступали его полукругом, преграждая все пути для отступления. Впрочем, он в любом случае не смог бы сбежать, – ноги словно вросли в ветхий пол. – Замаливай грехи! Иначе худо будет! Он не помнил ни одной молитвы. Да и в бога никогда не верил. Если бы бог существовал, на людскую долю не выпало бы столько несчастий. Но странные люди продолжали наступать, и их речь действовала на него подобно гипнозу. Опустившись на колени, он забормотал что-то о своей великой любви к спасителю, и о том, как хочет попасть на небо. Церковники одобрительно заулюлюкали. Какая-то бабка начала орать, что они все окажутся в раю. Владислав закрыл глаза. В темноте возник образ девы Марии; худая, как щепка, с наполовину выдранными волосами, в старомодном окровавленном платье, она плакала, умоляя о помощи. На руках она держала младенца. Обнимала его и пачкала в крови. На несчастную деву надвигалось полчище голодных крыс. Ещё чуть-чуть, и они сожрут новорождённого Иисуса. Парень схватился за голову. Нет, такие видения могут приходить только к больному человеку! – Покайся, грешник! – Почему я? Я ничего не сделал! Есть люди гораздо хуже меня! – Таким, как ты, нет места на земле! – Да таких, как я, много! Вон, господа из соседнего поместья своих крепостных голодом морят и на мороз выкидывают, а я всегда относился к своим людям, как к старым приятелям. Я детей люблю! Я даже бездомных животных подкармливаю! Я не заслужил такого ужаса! Почему это мне одному?! – Твои руки по локоть в крови! – Я не хотел… – молодой человек почувствовал, как пол под ним становится нестерпимо горячим. – Поймите, у меня не было выбора! Церковь начал обволакивать запах гари. От него слезились глаза и свербело в носу. Нужно было спасаться, но он не мог убежать. – По твоей вине мы все погибнем! – Но что мне сделать? Я ведь молился! – Не так! Не так молился! Ты никогда не раскаивался искренне! Да, это правда. Ему не было по-настоящему жаль ни одну из своих жертв. Неужели у него напрочь отсутствовало чувство сострадания? – Ты не способен на подлинные чувства! Ты никогда никого не любил! – Я… Я всегда любил Дашу… Люди вокруг начали кашлять и падать замертво. Вскоре на полу лежали десятки трупов. Оставшиеся в живых продолжали молиться. Но он не собирался умирать. У него были незаконченные дела. – Не тебе решать, кому жить, а кому погибать! Владислав проснулся от слабого толчка в бок, а его нос тут же уловил карамельный запах волос лежащей рядом дочери. – Пап, который час? – спросила Белла. – Думаю, уже полдень. Он вспомнил дни, когда Белочке не исполнилось и двух лет. Тогда они могли спать с утра до поздней ночи, просыпаясь лишь на перекус. – Давай вечером что-нибудь почитаем? Как раньше? Только перед этим заварим чай и принесём побольше хрустящего печенья. – Почитаем? Давай, а о чём? Снова о приключениях? Или о волшебстве? Белочка прикрыла глаза, чувствуя себя котёнком, который до отвала наелся жирных сливок. Она хотела что-то ответить, но её отвлекли доносящиеся снизу шаги и шорохи. – Кого там принесло? – буркнул Владислав. Всё шло неправильно! Он должен был знакомиться с сыном, целовать жену и наслаждаться уютом родного дома, но, кажется, единственный человек, который был ему действительно рад, – дочь. – Не ходи туда, – попросила девчушка. Однажды отец так же вышел в коридор и пропал на пять лет. Она ужасно боялась повторения этих событий. – Я просто проверю, не приехал ли кто. Чего ты, маленькая? – Я с тобой пойду, – заупрямилась дочь и соскочила с кровати. Владислав быстро миновал лестницу и длинный коридор. Белочка семенила рядом, держа его за руку. Все крепостные куда-то подевались. Даже двери открыть было некому. Но это и к лучшему; если снаружи ждал неприятель, Оболенский должен был встретить его лично. Он перевёл дыхание и схватился за резную ручку. – Вы уснули, что ли? Я здесь уже десять минут стою! При виде Владислава гость отпрянул от дверей, словно перед ним возник призрак. Обычно удивление неожиданно возникает и быстро заканчивается, однако, сейчас ему казалось, что он мог простоять так несколько недель. – Ой, дедушка приехал! – любезно улыбнулась Белла. Но на самом деле появление деда её совсем не обрадовало. Сейчас отец отвлечётся на разговоры, и им не удастся провести день вместе! – Ого, кого я вижу! – протянул Владислав. Он сразу заметил, что на внешности родителя не отразились переживания и заботы о невестке и внуках. Константин был по-прежнему ухожен, тщательно выбрит, подтянут и выглядел гораздо моложе своих лет. Прямой нос гостя вздёрнулся кверху, брови изогнулись полукругом, светло-русая чёлка упала на лоб, а серые глаза едва не вылезали из орбит, но даже сейчас в них был заметен приветливый блеск. – Влад… – наконец разлепил губы Константин. На его щеках заиграл румянец. Возможно, это были зарницы внутри, появившиеся от осознания, что перед ним стоял тот, кто был ему так нужен. Радость была похожа на лёгкий морской бриз. Вскоре она должна была перейти в разговоры, расспросы и объятия, но пока мужчина сомневался, не подводило ли его зрение. – Слава богу! Я думал, Вы онемели от счастья, – Владислав постарался говорить в привычной для себя манере, с примесью беззлобного сарказма. Последние четыре месяца Константин Борисович жил в постоянном напряжении. Дарья писала ему часто, но каждый раз упоминала, что весточки от Влада до сих пор не было. В голову столичного господина лезли ужасные мысли. Он открещивался от них, ругал себя на чём свет стоял, стремился занять каждую свободную минуту, но по ночам всё равно просыпался в холодном поту. – Влад, – повторил мужчина, опасаясь, что расплачется на месте. – Ты, оказывается, дома. – Добрый вечер, – кивнул молодой человек. – Почему же вечер? Белый день на дворе! – Потому что человечество катится к закату. Константин широко улыбнулся. Теперь он узнал сына. – Живой! Вернулся! Балагур мой родной! Дурачок! – Конечно, живой, – прохрипел Владислав, когда отец сжал его в сильных, как тиски, объятиях. – Чего мне умирать-то? – Да от тебя несколько месяцев известий не было! Я не знал, что и думать. Дарье каждые две недели писал, интересовался, не изменилось ли чего. – Меня должны были отпустить через месяц-два, – Владислав прервал объятия и почувствовал себя очень растерянным. Он отвык и от отца, и от серьёзных разговоров. – Я тоже не думал, что мы встретимся так быстро. Константин никогда не был очень тактильным человеком, но сейчас ему хотелось безостановочно прикасаться к сыну; хлопать его по спине, пожимать ему руки, обнимать. Чувствовать каждую мелочь. – Здравствуй, Белла, – гость хотел сказать: «наконец-то на тебя радостно посмотреть», но это бы прозвучало оскорбительно. С губ девочки не сходила улыбка, её щёчки порозовели, а глаза блестели, как две слюдяные лужицы. Было заметно, что ребёнок очень счастлив. – Держи пряник, – улыбнулся дедушка и протянул внучке пакет, из которого сильно пахло мёдом. – Спасибо, – кивнула Белочка и через секунду вгрызлась в угощение. Папа не запрещал ей есть сладости перед обедом, да и вообще, крайне редко в чём-то отказывал. За этим «да, можно» она бежала к отцу, даже будучи совсем крохотной. Всё, что она хочет, – он всё принесёт и разрешит, лишь бы её обрадовать. – А ты почти не изменился, сын. Константин Борисович очень боялся увидеть перед собой алкоголика, постаревшего от жестоких условий, голода и холода, но всё, что портило внешность Владислава, – болезненная худоба, круги под глазами и ссадины на лице. Это всё – поправимо. – Всех под себя построил и отлынивал от работы? Вот так проныра! – Иногда, – улыбнулся наследник. – Я вообще ехал в другой город, но по пути решил проверить, как тут Дарья и внуки. – Я бы хотел Вас поблагодарить, – Владислав придал своему голосу побольше уверенности. – Раньше я часто говорил о Ваших недостатках, но при этом всегда упоминал и одно из главных достоинств: Вы очень надёжный. Вы поддержали Дарью, позаботились о внуках, не подвели меня. Наверное, у меня не хватит слов, чтобы описать, как я Вам обязан. – Даже не начинай, – резко прервал его отец. – Это я должен тебя благодарить. Что за жизнь у меня была раньше? То в бумагах зарывался, то на пустые приёмы ходил, то с прислужниками пререкался. Меня всё устраивало, но лишь потому, что я к этому привык. А в глубине души я всё равно мечтал о семье. И о дочери… А тут вдруг появилась твоя жена. Она всегда интересовалась моим самочувствием, понимала моё настроение, иногда капризничала. И это белокурое чудо, – он кивнул на жующую пряник Беллу, – Белочка сочиняла стихи, просила меня почитать ей книги, обнимала, называла дедушкой. Мне было так тепло. Так уютно… Младший Оболенский понимающе покачал головой. – Поначалу я настороженно отнёсся к твоей просьбе. Побоялся, что не смогу найти общий язык с Дарьей. Но всё сложилось очень хорошо. Я в долгу перед твоей женой. Если бы не она и внуки, мне было бы непросто пережить прошедшие пять лет. Владислав понял, что зря подготавливал благодарственную речь. Всё оказалось гораздо проще. Он бы мог предложить отцу помощь в каком-нибудь деле, ценные вещи, деньги, но это бы оскорбило оного до глубины души. – Мне нужно подать прошение императору о возвращении дворянского чина. А уже потом мы с Дарьей будем думать о свадьбе. Наверное. – Что значит «наверное?» – Константин Борисович не ожидал от себя столь бурной реакции, но от одного услышанного слова его бросило в жар. – Почему ты так не уверен? Сын, что произошло? – радость от долгожданной встречи сделала его рассеянным. Только сейчас он понял, что невестка до сих пор не вышла в коридор, и это было подозрительно. – Отец, не начинайте! Наше сближение не даёт Вам права бесцеремонно вторгаться в мою личную жизнь. Думаю, за прошедшие годы Дарья и так рассказала Вам много лишнего. Белочка поняла важность чужого диалога и замерла, в одной руке держа недоеденный пряник, а другой – утирая рот от мёда и крошек. – Я догадываюсь, в чём дело, – мужчина понуро вздохнул и понизил голос до шёпота. – Ты ей изменил? Да ещё и признался? Белла поперхнулась, навострила уши и встала на носочки, чтобы лучше слышать. – И не стыдно Вам такое говорить? При ребёнке! Дочь, кто так кушает? Ты как поросёнок. – Да она ничего не понимает, – отмахнулся Константин, недооценив сообразительность внучки. Что ж, в этом не было ничего удивительного. Большинство молодых мужчин даже в недельных поездках умудрялись кого-то завести, что уж говорить о положении Влада! Константин бы сам пять лет не продержался. Но почему ему от этого так неприятно? Наверное, потому, что он всегда считал сына особенным. Светские лодыри могли сколько угодно собирать около себя гаремы, но Влад ведь не был похож ни на них, ни на своего отца! – Влад, как мужчина, я тебя понимаю. Но вот вспоминаю, как Дарья плакала, какие письма тебе писала, как вычёркивала дни на календаре, как хранила в своей записной книжечке твои меткие высказывания… Прости за вульгаризм, но хочется тебе тумаков надавать! – Ой! Очень сомневаюсь, что Вы сможете. У меня теперь опыта в этом деле побольше. – Ты хочешь проверить? – отец усмехнулся в кулак. – А давайте. Голыми руками? – Да я пошутил, малахольный! Не буду же я со своим ребёнком драться! – А уже всё. Раньше надо было думать. Оба боялись ударить слишком сильно, из-за чего поединок походил на театральную постановку. Константин хотел для видимости сбить сына с ног, чтобы впредь этот олух не подначивал его на глупости, но передумал, с близкого расстояния увидев его раны. Вскоре он сам не увернулся от ловкой подсечки и смог воскликнуть только: – Да ты сдурел, что ли?! Белла отреагировала на «ненастоящую» драку спокойно, мысленно назвала мужчин дураками и подумала, что было бы неплохо пойти в столовую и выпить морса. Через десять минут Константину удалось схватить отпрыска за руку, но тот, вспомнив недавние события, слегка ударил ребром ладони по чужому бицепсу. – Ну всё, угомонись! – отступил отец. – Смокинг мне помял! Непутёвый! В породу прадеда пошёл. Тот тоже драчливый был, сучий сын. Владислав опустился в ближайшее кресло, добродушно посмотрел на родителя, после чего они оба рассмеялись. – А теперь ответ на главный вопрос, – тяжело дыша, произнёс молодой человек, – я не изменял Даше. Это всё, что Вам нужно знать. – Тогда я не понимаю, в чём дело. Какие жалобы могут быть на человека, который хранил тебе верность целых пять лет? – О, это не у меня спрашивайте! Я, как оказалось, очень плохо знаю жизнь, – он бросил беглый взгляд на часы. – Мне нужно идти. – Куда опять? – чуть ли не в один голос спросили Константин Борисович и Белла. – В храм. – А если серьёзно? – Я и не думал шутить. – Грехи замолить хочешь? – в голосе Константина послышалась жёсткая насмешка. – Не получится. Вот я молчу-молчу, но внутри что-то гложет. Такой удар по фамилии! – Если бы я знал, что этой фамилией меня будут попрекать вплоть до тридцати лет, то давно бы от неё отказался и взял фамилию дедушки по маминой линии, – чопорно отозвался Владислав. – Что ты говоришь! Ты должен понимать, что… – А я и так всё понимаю. И раскаиваюсь. – Мне-то уж не ври. Раскаивается он! А вот я ничего не понимаю! Я надеялся, что семейная жизнь изменит тебя в лучшую сторону, что ты станешь терпеливее, добрее, вежливей… Владиславу показалось, что его сердце пропустило удар. Он потёр лоб, тщетно пытаясь избавиться из воспоминаний, которые вылезали, как противные насекомые из щелей. – Пап, с тобой всё хорошо? – обеспокоенно спросила Белочка. Как там говорится? Когда звонит колокол, не думай, что он звонит по ком-то. Он звонит по тебе. Несколько дней назад он уже оплакал свою чёрную душу; того благородного человека, которым так и не стал. Если ад существует, то за многое его там на сковородке жарить будут; в том числе, за Линду, которую он не уберёг. – Папа! Что с тобой? – Ты чего замолчал? – наконец и Константин заметил, что с сыном творилось неладное. – Что? – хрипло выдохнул Владислав. Голосок дочери всегда действовал на него, будто поток ледяной воды. – Со мной всё хорошо. Просто задумался. Может, ты пойдёшь к маме? – Пусть остаётся, она никому не мешает. Всю жизнь грех от дочери ты прятать не сможешь! Уму непостижимо! У нас в роду никогда не было… – мужчина хотел сказать «душегубцев», но запнулся, увидев, с каким обожанием Белла прижимается к его непутёвому сыну. – Мне не привыкать быть позором семьи. В пятнадцать лет Владислав спутался с бродячими музыкантами; и всем, включая отца, было очень смешно. Главный анекдот семьи! А уже к восемнадцати годам приобрёл репутацию «ирода, загубившего замечательную девушку». Чего ему сейчас бояться? – Как ты спишь после всего этого? – Поначалу один и тот же сон снился: разруха, кровь, боль… А потом отпустило. Ну, я пойду. – Я с тобой, – тут же спохватилась Белочка. Что поделать, если папу всегда нужно контролировать? – Хорошо, но будешь ждать меня снаружи храма. *** – Ну что с тобой, дочка? – спросил Константин Борисович, сев напротив невестки. Та куталась в одеяло, но по-прежнему тряслась так, словно её отправили в Арктику. Прятала лицо в ладонях, заикалась, всхлипывала, размазывала слёзы по щекам. Константин пытался её обнять, или хотя бы положить руку на её плечо, но она вырывалась. – Посмотри на меня, – попросил он. – Всё хорошо, слышишь? Твой муж – жив, здоров и наконец-то вернулся к семье. И дети у вас вон какие замечательные! Дарье было мучительно стыдно за свою эмоциональную распущенность, но она не могла успокоиться. Мысли о том, сколько лишений, боли и холода перенёс её самый родной и любимый человек, были невыносимы. Она не могла смотреть на ссадины на лице Владислава, и в его глаза, в которых навеки отпечатался ужас пережитых событий. Его боль струилась по её оголённым нервам. Словно это ей приходилось мёрзнуть и терпеть удары сапогами. Она бы отдала свою прогнившую душу и испорченное шрамами тело, лишь бы ему было хорошо. Не говоря уже о ревности, которая точила, как надоедливый червь. – Что у тебя случилось, родной? Дарья стоит в проходе, не решаясь сделать шаг вперёд. Владислав сидит около кровати, сдвинув брови к переносице и кусая указательный палец. На полу валяются раскрытые книги, два сломанных мольберта, множество скомканных тетрадных листов и опрокинутых баночек с красками. Рядом с молодым дворянином лежит стул, которым он, видимо, и крушил всё вокруг. Девушка качает головой. Она не может его осуждать или злиться. – Не надо, Дашенька, – произносит он и подносит ладонь к лицу, оставляя на своём лбу след подольской чёрной краски. – Не смотри. – Никуда я не уйду, – тихо отвечает Дарья и смотрит на мужа, словно мать на провинившегося ребёнка. – Не хочешь поговорить? Взгляд Владислава рассеянный и виноватый. Усаживаясь рядом, она крепко обнимает его. – Если бы люди знали, как болезненно создается искусство, они бы перестали читать книги, слушать композиции и восхищаться картинами. Через десять минут она бережно протирает его лицо влажным полотенцем. В кувшине с водой остаются яркие разводы. – Ну зачем ты, – Владислав не может внятно сформулировать мысль, лишь закрывает глаза, наслаждаясь прохладой. Он чувствует себя никчёмным, но безразмерно счастливым. Уже который раз жена его вот так успокаивает, но продолжает уважать, хотеть и любить до потери пульса. Хотя, казалось бы, разве можно по-прежнему относиться к своему партнёру после вот таких его припадков? Девушка окунает его руки в кувшин, а затем прижимает к своим щекам. Вода капает на подол её нового платья, но ей плевать; она бы пила эту воду. – Даша, тебе стоит понять одну простую вещь. Пятилетняя ссылка – большой пласт в жизни Владислава. В нём были свои беды, радости, друзья и враги, и теперь Влад от этого никуда не денется. Он ещё долго будет вспоминать о пережитом, сожалеть, негодовать, грустить, смиряться. Но самое главное – он вернулся. И теперь перед тобой стоит непростая, но благородная задача: помочь ему вновь почувствовать себя любимым и нужным. Сделать всё, чтобы он поскорее оправился от перенесённых невзгод. – Пока у меня ощущение, что он вернулся не ко мне, а к дочери, – сказала Дарья. Она часто выпадала из диалога. Собеседник что-то говорил, а её сознание просто выключалось. Говорят, у здоровых людей такое тоже случается. – На твоём месте я бы порадовался за него и за Беллу. А с сыном Влад ещё успеет повозиться. – Я вспоминаю о подруге, о которой Влад мне рассказал, и сразу всё внутри переворачивается. Не могу принять, что он кому-то ещё изливал душу, кого-то обнимал, поддерживал… – девушка чуть снова не зашлась в истерическом плаче. – Дурочка ты, – по-отечески улыбнулся Константин, после прошёлся вдоль комнаты и остановился у подоконника, приготовившись к рассказу. – Лет десять назад одного моего приятеля за небольшую провинность сослали в деревню на год. Его жена в это время сдружилась с одним приезжим человеком. Супруг вернулся, она ему всё рассказала, а тот лишь посмеялся: мол, ничего страшного, у него-то и Настенька была, и Наташа, и Люба с румяными щёчками. А мне потом поведал, что обманул свою возлюбленную. Никого у него не было – просто хотел её позлить. – Бред какой-то! – Куда ты уже от мужа, Даша? Вам друг за друга держаться нужно, – сам того не ведая, мужчина повторил слова внучки. – Как Ваши дела? Мы давно не виделись. Вы до сих пор с Екатериной? – Не ожидал, что ты спросишь. Нет. Время, проведённое с ней, было замечательным. Она отлично разбиралась в музыке, производила неизгладимое впечатление на всех моих знакомых, могла поддержать любую беседу. Мы даже одежду в тон друг другу подбирали. – И что же потом? – Дарья сглотнула слюну. Истории о разорванных отношениях всегда вызывали в её душе жгучую боль. – Не срослось, – лаконично ответил собеседник. – То ли она повзрослела, то ли мы оба поумнели и поняли, что это была бутафория, а не счастье. Вот вам с Владом ни к чему вся эта мишура. Вы не выходите в люди, не выносите свои отношения на публику, никому ничего не доказываете. Вы и без этого счастливы. А я… Да что там говорить! Свою любимую я потерял очень давно. А всё, что было после неё, – не то. Но Катю я, можно сказать, вырастил. После расставания она прислала мне милую открытку с благодарностями. Я ответил, а, перечитав своё послание, понял, что оно очень напоминает обращение учителя к ученице. – Давайте я всё же познакомлю Вас с вдовой Чеховской, – предложила девушка и в ту же секунду обозлилась на себя. Человек ей душу открыл, а она всё мимо ушей пропустила! – Спасибо, Даша. Если мне станет одиноко, я сам с кем-нибудь познакомлюсь. Главное, вы с Владом берегите друг друга. И впредь не попадайте в неприятные истории. *** Владислав стоял около церковной лавки, размещённой в углу большого храма. Над дверью здесь висела икона, видимо, изображающая событие, в честь которого и построили обитель. Он переминался с ноги на ногу и не знал, как правильнее обратиться к бабушке, продающей свечи и крестики: «добрый день», «доброго здоровьица» или «здравствуйте?» Но в итоге решил поступить в привычной для себя, нестандартной манере. – Сударыня, – улыбнулся молодой человек. – Я хочу свечку поставить. – Вам за здравие или за упокой? Старушка хотела урезонить незнакомца, сказав, что в таком странном одеянии появляться в храме нельзя, но в последний момент передумала. – У меня подруга умерла. – Значит, за упокой. Проходите к иконостасу, – сказала торговка и протянула бывшему дворянину две маленькие восковые свечи, от которых приятно пахло лавандовым маслом. – Прости меня, Линда, – прошептал Владислав, двинувшись к стене, отделяющей основное помещение храма от алтаря. Удивительно, как быстро у него разболелась голова! С первых секунд нахождения в помещении. Да, ставить свечу за упокой души самоубийцы – неправильно, но ему очень хотелось сделать хоть что-то. – Что же получается, батюшка? – вдруг послышался чей-то голос. – Чем выше чин священника, тем ближе он к Господу? – Глупости говоришь, сын мой. Бог един для всех, – ответил кому-то поп. – Ни один чин не сможет оправдать греховные злодеяния. – Да куда уж там, – усмехнулся Владислав и зажёг свечу, сразу почувствовав пробирающий до костей холод. – Прости меня, хороший человек. И спасибо тебе огромное. Выполнив задачу, Владислав выбежал из храма и сразу почувствовал облегчение. Белочка стояла около ворот, погрузившись в собственный мир размышлений и любуясь природой. Пять минут назад к ней подошла женщина и спросила, почему она не заходит внутрь, а так же пообещала научить её молитве, умыть святой водой и дать платочек на голову, но девочка не послушала незнакомку. – Пап, здесь холодно, – пожаловалась Белла, когда отец взял её за руку. – Пойдём домой. Владислав вновь почувствовал себя самым отвратительным человеком на свете. Ему очень захотелось сделать хоть что-то хорошее. – Подождите! Можно я Вас нарисую? – обратился он к проходящей мимо старушке. – Да что Вы, я разваливаюсь, – улыбнулась та, взглянув на незнакомца слезящимися глазами. – Неправда, Вы очень милая, – Оболенский с готовностью достал карандаш и альбомный лист из внутреннего кармана своего плаща. Изабелла несколько секунд смотрела на родителя с удивлением, но затем подхватила его идею. – Я Вас украшу, – пролепетала она, подойдя к бабуле и поправив выбившуюся из-под её платка седую прядь волос. – Да что ты, внученька! – запротестовала прихожанка, но девочка уже извлекла откуда-то светло-розовые румяна. – Держите, – выдохнула маленькая дворянка и очаровательно улыбнулась, когда старушка нерешительно, словно порох, поднесла к своим щекам пальцы, измазанные в блестящей пыли. Тем временем Владислав закончил зарисовку, оставил свою подпись и сложил лист втрое, завернув в него несколько купюр. – Это Вам, – коротко сказал он, вручив презент пожилой женщине. – Как там говорится? Да прибудет с Вами дух Господний. *** Дарья приложила платок к покрасневшим векам и вывела сына в коридор. Модест был очень недоволен прерыванием своего дневного сна и странным поведением мамы, но ещё больше его возмущало, что та забрала у него сахарный леденец. – Ну что, карапуз, – усмехнулась молодая мама, потрепав густую шевелюру мальчика. – Помнишь, тебе было интересно, почему многих детей водят на прогулки красивые мужчины в ярких смокингах, а тебя – нет? Теперь у тебя тоже будет такой мужчина. Влад! Владислав! Оболенский обернулся через плечо. Вот и настал самый важный момент. Он понятия не имел, с чего начать разговор с сыном, которого увидит впервые. Благо, Дашенька была рядом; а в её присутствии Владислав всегда становится решительнее и добрее. – Вот, пожалуйста. Твой родной отец, Владислав Оболенский, – сказала Дарья, кивнула возлюбленному и отошла в сторону: дальше, мол, сам разбирайся. Малыш осмотрелся вокруг серыми глазёнками. Он был одет в тёплые гетры и комбинезон, а его светлые волосы торчали во все стороны, словно иголки у ежика. В начале дня Тимофей потрепал его по голове, а вернуть причёску в прежнее состояние так и не смог. – Здравствуй. Владислав на ватных ногах подошёл к сыну. На его лице отразилась гримаса шока и восторга. Тонкие, но сильные пальцы коснулись волос ребёнка, а затем сползли на бледную щёчку. – Я Влад. Не хочешь со мной поговорить? Чёрт, то есть… Снова я проявляю чудеса косноязычности! Мальчик посмотрел на незнакомца и пугливо вжался в руку сестры. Дядька в траурных одеждах показался ему подозрительным. Все люди в усадьбе были привычными и близкими, а от этого гостя даже пахло иначе. – Дай ему что-нибудь сладкое, – подсказала Дарья. – Чтобы он понял, что ты – друг. Обычно он разговорчивый, а тут засмущался. – У меня ничего нет, – Оболенский с досадой похлопал себя по карманам. – Впрочем, – подумав, он снял с шеи одну из своих цепей. – Это лучше сладостей. – «Ох, нет!» – пронеслось в голове у девушки. Мальчик широко распахнул глаза и осмотрел переливающееся при дневном свете украшение, ещё не зная, что с ним делать. Но потом звякнул цепью, и этот звук привёл его в такой восторг, что он сразу рассмеялся во весь рот. – Ну всё, смерть моя пришла, – подытожила Дарья. – От него и так было много шума! Но это было шутливое ворчание; глаза молодой дворянки сияли, говоря о большом счастье. – Не хочешь на ручки? – спросил Владислав. Модест раздумывал около минуты, но в итоге протянул ладони навстречу мрачному, но доброму человеку. Владислав умел находить общий язык с ребятишками ещё задолго до появления своих детей. Собравшись с силами, он взял сына на руки. Губы Дарьи растянулись в улыбке, но в сердце кольнула обида на всех и вся. Как люди смели распускать о ней разные грязные сплетни?! Даже крепостные не всегда держали языки за зубами! – Как мне тебя называть, чудо? Модестом? Или Иваном? – Влад, можно тебя на пару слов? – спросила Дарья. – Пап, ты обещал мне помочь нарисовать пруд с утятами, – напомнила Белла. Всё-таки их связь можно прочувствовать только сердцем, а увидеть – душой. Сможет ли Владислав полюбить сына хотя бы наполовину так крепко, как эту принцессу? – Да? – Оболенский нахмурил брови. Он не помнил этого обещания, но и отказать Белле не мог. – Посиди с братом, а вечером начнём рисовать. – Хорошо! Я пока краски подготовлю. Мне нужны синий, белый, зеленый и тот жёлтый… Ну, который похож на цвет солнышка. Я не помню, как он называется. – Стронциановый жёлтый, – догадался отец. – Пойдём, Даша, – и пропустил избранницу вперёд, открыв перед ней двери. – О чём ты хотела поговорить? – Я… Подожди, сейчас сформулирую. Знаешь, люди обычно склонны менять своё мнение, подстраиваться под ситуацию, находить точки равновесия, и, самое главное, избегать внешних раздражителей. И если таким раздражителем становится супруг или другой близкий человек, мы сводим к минимуму все контакты с ним. Конечно, если проблема есть, её нужно решать: показывать своё недовольство, о чём-то просить, договариваться. Но делать это без давления. – У тебя очень правильные мысли, – кивнул Владислав. – Наверное, слишком самоуверенно заявлять, что я всё переосмыслила; вот так, в один момент. Но я тебя очень люблю и хочу быть с тобой. И я… – Дарья отвернулась, шмыгнула носом и глубоко вздохнула, – я прошу у тебя прощения за своё недоверие и обидные слова. Мне очень жаль твою подругу. Владислав хотел что-то ответить, но слова были излишни. Он улыбнулся, но в этой улыбке было что-то беспомощное. А потом вдруг почувствовал небывалый трепет и азарт. Он стал целовать возлюбленную, как только они отошли от дверей; целовать в шею, губы, сомкнутые веки, и с каждым поцелуем и прикосновением что-то входило в душу Дарьи – что-то сладкое, таинственное. Снова появилась дрожь, но уже другая – горячая и неуёмная. – И, знаешь, после всего, что произошло между нами прошедшей ночью, ты, как приличный человек, просто обязан на мне жениться. Владислав вкрадчиво усмехнулся. Всё у них не так, как надо! Уже второй раз инициатива разговоров о свадьбе исходила от Дашеньки. – Ты знаешь о моём положении. Дворянский чин я пока не вернул, а маргинальный союз доставит тебе множество проблем. – Мне всё равно, – Дарья крепче прижалась к нему, стараясь из сердца услышать заветные слова. – Пусть болтают что угодно. Я готова отказаться от всех своих привилегий. – Нет. Я не хочу, чтобы эта история так сильно отразилась на тебе. Оболенский снова поразился себе. И почему он думал о таких глупостях? У их семьи и так была дурная репутация в округе. Терять уже нечего. А все проблемы – решаемы. – Не хочешь заключать брак, не надо! Но я всё равно тебя никуда не отпущу. – Мы со всем справимся, – Владислав возвысил голос. – Ты мне дороже всех на свете. Дашенька… Я понимаю, что всё происходит не так торжественно и романтично, как тебе бы хотелось. Но… Будь моей женой. – Я согласна, – кивнула дворянка, умиляясь нелепости происходящего. – Наверное, мы станем первой парой, которая узаконит свои отношения, имея двух общих детей. *** – Влад, а расскажи ещё что-нибудь, – Модест разговаривал на удивление грамотно и внятно. Его детская ручка погладила красивые пальцы молодого отца. Мальчик ещё не мог переступить через себя и назвать этого человека папой. Как ни билась с ним мать, говоря, что называть родного родителя по имени – очень глупо, всё оставалось по-прежнему. Сам Владислав не видел в этом причины для беспокойства. В детстве он тоже не очень часто видел своего отца, поэтому обращался к оному либо просто на «Вы», либо по имени; а его голос при этом всегда был столь сиплым и неуверенным, что возникало ощущение, будто он хотел высморкаться. Наверное, это естественная реакция любого ребёнка на родителя, с которым ему пока не удалось наладить отношения. За окном вступила в свои полноправные владения весенняя ночь, окрашивающая мир серебряной краской. Небо в определённых местах светлело, зарево позволяло различать созданные полной луной рисунки. – Да, пап, расскажи! – подхватила идею брата Белочка. Они сидели в шалаше, который соорудили на скорую руку почти из всего, что нашли в спальне: из четырёх стульев, большого пледа, пяти подушек и матрасов. Снаружи горели свечи, освещая углы уютного убежища, участки комнаты и лица детей. Белла зевала и пила чай с мелиссой, Модест – хрустел сухариками. – Ребятки, можно я спать пойду? – взмолился Владислав. Час назад он пошёл в спальню дочери, чтобы пожелать ей спокойной ночи, а в коридоре наткнулся на испуганного сына, который начал жаловаться, что под окнами кто-то ходит, и проситься к маме. Просьба малыша была отклонена, так как Владислав всегда считал, что дети должны спать отдельно. Стоит лишь один раз пойти им на уступки, как они прочно обоснуются в родительской спальне. Вместо этого он решил немного посидеть с ребятками. – Про валовую собаку! – захохотал Модест. – Тише, весь дом разбудишь, – буркнул отец. – Я всякую ерунду придумываю, а вы запоминаете. В его предыдущей сказке должна была фигурировать ломовая лошадь, но затуманенное дрёмой сознание заменило лошадь на собаку, а тяжело ворочающийся язык произнёс «в» вместо «л». – Это собака, которая много работает? – прыснула Белла, поперхнувшись чаем. – Это собака, на которой пашут, – ответил Оболенский, уютнее устроившись среди подушек. – А на котиках пашут? – Котики очень ленивые и любят поспать. Поэтому пахать на них не получается. – А собака большая? – Средняя. Зато выносливая. Труд из обезьяны сделал человека, а из собаки – валовую собаку. – А где она живёт? В посёлке? А она одна или их много? – Белочка засыпала отца вопросами и, судя по горящим глазам и нетерпеливым интонациям, уже представляла, как запишет этот абсурд в виде полноценной сказки. – Одна. Живёт в будке. А так как на ней держится вся индустрия посёлка, то будка стоит в центре, на самом видном месте. Раз в неделю местные жители приносят ей дары и продукты. – А что она кушает? – поинтересовался Модест, которого всегда волновали вопросы питания. – Чёрных петухов, украденных в полночь у добрых соседей. – Как интересно! – протянула Белла. – Можно я это запишу? Пап, а что случается с жителями посёлка, когда собака умирает? Они заводят другую? – Она живёт пятьсот лет. Детки, давайте заканчивать. – Собаки столько не живут, – насупилась девочка. – Кто тебе такое сказал? – Владислав безупречно изобразил удивление. – Чем больше собака работает, тем дольше живёт. Голоса перекрыл скрип открывающихся дверей. Белочка тотчас задела локтем кружку с чаем, Модест поспешил залезть под одеяло. – Влад, какого чёрта ты делаешь? – вопросила появившаяся в проходе Дарья. Она щурилась от неяркого света и куталась в принесённое с собой одеяло. – Мама пришла! – радостно завопил Модест. – А ты чего не спишь? – спросил Владислав. – Я проснулась, а тебя нет. Вот и догадалась, что ты у детей. Мало того, что сам от бессонницы мучаешься, так ещё им режим сбиваешь! – Мам, он нам не мешает, – вступилась Белла. – Мы про собаку разговаривали! – Про какую ещё собаку? Влад, можно тебя попросить? Давай я хотя бы один раз открою глаза, а ты будешь рядом. Оболенский кивнул. Он сам понимал, что его ночные прогулки по дому выглядели странно. – Так, дети, всем спать! – скомандовал счастливый отец семейства, поднимаясь на ноги. – Убирайте эту баррикаду. Сынок, отправляйся в свою комнату. Дочь, погаси свечи. – Пап, – Белла обратилась к родителю вполголоса, так, чтобы не услышали остальные. – А завтра что-нибудь подобное расскажешь? – Расскажу, расскажу. Не медлите, укладывайтесь. *** Свадьба состоялась месяц спустя, когда тёплый апрель сменился сухим маем, кричащим о последних днях весны, а кустарники и деревья облачились в карнавальные наряды. Настала пора для белоснежных бутонов черёмухи, розовых яблонь, лиловых букетов сирени и пёстрых соцветий смородины. В комнатах стоял прекрасный аромат от нарванных Белочкой весенних цветов. Благоденствующая атмосфера всегда вдохновляла и радовала девочку. Так, усаживаясь за уставленный вазами стол, она часто склеивала страницы потрёпанных книг, а затем читала их. Белочка вообще очень любила читать, причем неважно, что; казалось, она с одинаковым интересом поглощала и справки о состоянии чужого здоровья, и рассказы о принцессах. Девочка очень быстро бегала глазами по строкам, но из-за рассеянности часто перечитывала одну и ту же страницу по несколько раз. Владислав помнил, что даже он в этом возрасте не владел такой техникой чтения, что в очередной раз подтверждало одарённость дочери. Однако, куда больше Белла любила рисовать. Краски всегда оживали в её руках, превращались в красивых людей, милых животных и уютные пейзажи. Дарья, глядя на труды своей кровиночки, вздыхала и заливалась краской, то ли от гордости, то ли от смущения, а Владислав же чесал в затылке. – О чём ты думаешь? – однажды спросила Белочка, заметив, как внимательно отец осматривает очередную её работу. – Я что-то сделала не так? – Как бы тебе сказать… Понимаешь, я сам никогда не рисовал в ярких тонах и всегда считал, что настоящее искусство рождается лишь от горя. А сейчас понимаю, что ошибался. Твои картины вызывают исключительно положительные эмоции; они очень лучистые, дышащие. Про своё творчество я такого сказать не могу. – А мне нравятся твои картины. Особенно с русалками. Большинство полотен Владислава не предназначались для детских глаз, поэтому он показывал дочери лишь многочисленные портреты Дарьи и картины, изображающие мифических существ: белых единорогов посреди осеннего леса, морских дев на камнях, водяных духов в остроносых башмаках и красных колпаках. Сегодня Белла проснулась рано и, даже не умывшись, сразу заняла своё излюбленное место у холста. Модест встал позже, вызвал у обитателей усадьбы нервный тик отбиванием ритмов ложками по столу, но затем утихомирился. – Нарисуй чернилами овал в горизонтальном положении. Это будет туловище… – давал наставления дочери радостный Владислав. Солнце заливало комнату уютным светом, отражая лучи на высоком потолке и мебели, выполненной в классическом стиле с доминированием светлых тонов, из-за чего интерьер на глазах оживлялся и приобретал иной вид. Девочка снова изображала пруд, по которому плавали утки. Изначальная задумка картины была весьма примитивной, но папа посоветовал ей добавить на холст кувшинки и линию горизонта. – А теперь, наверное, нужно нарисовать овал чуть поменьше? Это будет шея? – Да, только рисуй его в наклоненном положении от туловища, – назидательно кивнул отец. – Пап, я дорисовала голову! – Замечательно! Но к боковой части туловища нужно дорисовать хвост, а в середине – крыло в виде дуговой линии. – А как выглядит хвост? – спросила Белла. – Давай, покажу, – нагнувшись, Оболенский дорисовал недостающие детали. – Ещё нужно нарисовать круги на воде. Для этого лучше смешать синюю и белую краски. Так… Это кобальт синий, это марганцевая голубая. Всё не то! Это же те самые краски, которые я когда-то покупал? Чёрт знает что купил! Где берлинская лазурь? – Ты хочешь спать? – захныкала Белочка, увидев, как зевает папа. – Не спи, пожалуйста! Мы ведь не закончили! – Я не сплю, моя хорошая. Я пытаюсь найти чёртову берлинскую лазурь! Если я её не найду, нам придётся разводить цинковые белила с синим кобальтом. Получится неплохо, но я представлял себе немного другой оттенок. Девочка едва сдержала смех. Её всегда забавляла деловитость, к которой отец прибегал всякий раз, когда не мог что-то отыскать. Свадьбу решили отметить в узком кругу, не привлекая лишнего внимания и не устраивая банкет. Дарья ворчала, что пышное торжество вызовет массу сплетен, от которых она устала, а не любивший шумиху Владислав лишь вздохнул с облегчением. Весь прошлый месяц он провёл в переговорах и письмах. Немало времени ушло, чтобы добиться возврата дворянского чина. Всё-таки, знаменитая фамилия отца бывала очень полезна – если бы ни она, император бы на это не пошёл. Крепостные восприняли новость с восторгом, а Тимофей вовсе напился до бесчувственного состояния. Ох уж эта людская природа! Когда случается что-то плохое, пьёшь, чтобы забыться, а когда хорошее – пьёшь, чтобы отпраздновать. Дарья вырезала профиль возлюбленного пылкими поцелуями и уверяла, что теперь у них все будет по-другому, дети пожимали плечами, так как смутно понимали значения слов: «чин», «привилегии» и «дворянство», а сам Оболенский вымученно закатывал глаза. Большего счастья, чем времяпровождение с любимой для него не существовало, а положение в обществе – дело десятое. Зато теперь их союз не будет считаться маргинальным. Церковь быстро согласилась на венчание – третий брак не противоречил общепринятым законам. Хотя многие горожане хватались за головы, говоря, что «батюшка, который будет венчать этих иродов, возьмёт на душу великий грех». Дарья тряслась от мыслей о предстоящей встрече с отцом и наотрез отказалась приглашать Полину Александровну. Оболенский сам разыскал адрес Григория Александровича и в тот же вечер отправил ему послание: «Здравствуйте, Григорий Александрович. Вам пишет жених Вашей дочери, Владислав Константинович Оболенский. В последний раз мы с Вами виделись около десяти лет назад, но, надеюсь, Вы хотя бы смутно меня помните. Не знаю, дошла ли до Вас громкая и неприятная история с моим участием, поэтому скажу лишь, что обстоятельства сложились так, что наш брак с Дарьей Григорьевной был расторгнут. Сейчас, когда всё наладилось, мы хотим пожениться во второй раз. Во-первых, мы воспитываем двух детей, а во-вторых, всё ещё любим друг друга. Приезжайте десятого мая по указанному ниже адресу. Не волнуйтесь, на банкет оставаться не нужно, мы решили не устраивать торжественную часть».

С уважением, Владислав Оболенский.

– С уважением, твою мать! После он долго раздумывал, стоит ли писать Полине Александровне, ведь после случившегося она его тоже не особо жаловала, но в итоге всё-таки решил помирить Дашеньку с её кровной родственницей. Втайне от возлюбленной Владислав написал письмо, подсмотрев нужный адрес на одном из старых конвертов: «Здравствуйте, Полина Александровна. В связи с последними событиями не надеюсь, что Вы обрадуетесь моему письму, но и отмолчаться не могу. Мне удалось вернуться домой чуть раньше положенного срока, и мы с Дарьей снова планируем пожениться. Торжественной части не будет, отметим событие в узком кругу, и я считаю, что Вы должны присутствовать. Дарья вряд ли в этом признается, но она будет чувствовать себя неловко, если на свадьбе с её стороны совсем не будет родственников, кроме отца, с которым, как Вы знаете, у неё отвратительные отношения. Глупо так долго хранить старые обиды. Маловероятно, что Ваша племянница первой пойдёт на разговор – такой у неё непростой характер, зато Вы сможете показать величие своей души, простив ей прошлые грехи».

С уважением, Владислав Оболенский.

Письма были отправлены около двух недель назад. И если от отца невесты всё же пришёл ответ, состоящий буквально из одной строчки: «Здравствуйте, господин Оболенский. Конечно, я Вас помню. Я приеду, но не ждите от этого визита ничего хорошего».

Григорий Александрович.

то Полина Александровна до сих пор молчала. Дарья отправила приглашение лишь Дмитрию Сергеевичу, которого в последний раз видела ещё до возвращения Владислава. Было бы кощунством не пригласить на свадьбу единственного друга их семьи. Дворянка до последнего не знала, как оформить письмо; сначала оно начиналось официально: «Уважаемый Дмитрий Сергеевич….» Но потом она решила составить записку нетрадиционным образом. В конце концов, перед кем она любезничала? Можно подумать, это не Дмитрий несколько месяцев назад похрапывал в её кресле так, что было слышно в соседнем поместье, а потом перебирал медные монеты, дабы купить себе запонки, пока она со словами: «пусть это будет моим подарком» ни протянула ему пару купюр. «Дима, какого чёрта от тебя нет вестей месяц? Тебя что, бешеные собаки съели? Негоже забывать о старых друзьях». Но и этот вариант отправился в мусорное ведро. «Здравствуйте, мой давний приятель. Вы не приходили уже около месяца, и я немного волнуюсь. Наверное, Вы уже осведомлены о возвращении Владислава Константиновича. Теперь у нас с ним на носу вторая свадьба, и я бы хотела пригласить Вас на церемонию. Приезжайте, если время позволит. Мы будем очень рады».

Дарья Григорьевна.

Ну вот, лаконично и по-доброму. В отличие от первого торжества, в день которого влюблённые вели себя как безумцы: смеялись, умывали свои разгорячённые лица ледяной водой, бесконечно извинялись и клялись, в этот раз всё происходило будто в приятном забытье. Проснувшись, Дарья долго сидела у окна, наслаждаясь утренней прохладой, горячим чаем и лёгкими поцелуями на своих запястьях. – Мне такое чудесное платье сшили, – шептала она, прижимаясь к сонному избраннику. – Какая разница, что на тебе надето? – тот испытующе вглядывался в её серо-зелёные глаза. – Ты всегда выглядишь волшебно. Наряд вправду превзошёл все ожидания Дарьи. Ещё до возвращения Владислава она решила, что будет выходить замуж в платье фасона «русалка», названного так из-за узкого корсета и юбки, обтягивающей стан до колен. Такой тип наряда считался самым шикарным и соблазнительным. И неважно, что цвет этого великолепия был чёрным. Белое платье она бы ни за что не надела! На мгновение Оболенский занервничал. В прошлый раз он выбирал себе одеяние по принципу «что было, то и надел», но понимал, что сейчас эта халтура не сработает, так как у него не осталось приличных вещей. Может, имело смысл перебрать залежи этажерки? – А ты что наденешь? – словно прочитав его мысли, спросила Дарья. – Я тоже кое-что подобрал. Невеста не хотела всей этой суеты с девками, вплетающими в её волосы бесполезную дрянь, считающуюся «необходимыми свадебными атрибутами», с криками, охами и взглядами на часы. Она бы предпочла одеться самостоятельно, но в одиночку справляться со шнуровкой и подолом платья было слишком сложно. Владислав посидел в раздумьях около пяти минут, а затем ушёл в комнату, где хранилась одежда времен его буйной молодости. Совсем скоро он рассматривал содержимое двух снятых с этажёрки сумок. – Что ты такое? – у самого себя спросил молодой человек, достав на свет божий штаны бежевого цвета. – Не так уж плохо. Вот если подобрать к ним светлую рубашку… – Пап, а что ты делаешь? – голосок возникшей из ниоткуда Белочки заставил его вздрогнуть. – Да я сам не знаю. Наверное, пытаюсь подобрать одежду для обряда венчания. А это что за… Бог ты мой! – в руках у Владислава вдруг оказался ярко-алый шарф. – А я дорисовала тюльпаны, – зевнула дочь и осмотрела кучу вещей. – Получилось красиво, но, думаю, нужно что-то добавить. А что такое обряд венчания? – Ох, чёрт! – Оболенского будто обухом по голове ударили. Ведь они с Дашей ничего не объяснили детям! – Дай мне пару минут, хорошо? Я сформулирую мысль и не косноязычно донесу её до тебя. А ещё лучше – спроси у мамы. – Я спрашивала. Она меня к тебе отправила. – Мама-то у нас хитрее, чем я думал, – добродушно улыбнулся мужчина. – В общем, это обязательный обряд для вступления в брак, предусмотренный православной церковью. Он очень красивый, со свечами, платками, клятвами… По крайней мере, при нашем первом венчании так было. – А мне можно на него посмотреть? – Тебе вправду интересно? – Владислав попытался вспомнить, венчался ли кто-нибудь из его знакомых в присутствии детей, но нет, таких случаев не было. – Наверное, я смогу договориться. – Конечно, интересно. А когда было первое венчание, пап? –Так вышло, что мы с твоей мамой ранее уже заключали брак. Но в некоторых случаях союз может быть расторгнут против воли супругов. Это всё очень сложно… – А я тогда где была? – спросила Белочка. – О, ты была совсем крошечной. В первой половине дня за тобой присматривали крепостные, а вечером ты сидела со мной; то мусолила манжеты на рукавах моей рубашки, то звенела моими цепями, то тянула меня за волосы. – Значит, в церковь вы меня не взяли? – Там было много людей, и мы побоялись, что ты подцепишь от них какую-нибудь заразу. Но девочка уже насупилась: – Вы меня не любите. – Да моя ты бедненькая, – умилению Владислава не было предела. – Мы исправимся, честное слово. И не говори, что мы тебя не любим. Потому что это – неправда. А знаешь, что бывает с теми, кто говорит неправду? К ним приходит коза рогатая. – Пап, я уже не маленькая, – буркнула Белла, пока отец смеялся в её волосы. Подступившие слёзы сменились звонкими криками: девочка боялась щекотки, и чтобы её утихомирить, было достаточно двумя пальцами показать ей ту самую «рогатую козу». Вдруг двери распахнулись. На пороге возникла Дарья. – Чего вы тут кричите? – спросила она. – Влад, нам выходить через пять часов, а ты даже не думаешь переодеваться! – Да уж, – Оболенский шутливо подмигнул дочери. – Ждёшь козу рогатую, а приходит мама. Белла снова залилась смехом. – Если мы опоздаем, то лишь потому, что ты ещё в ночной сорочке, – заметил отец семейства. – Мне не так-то просто надеть платье! Сейчас Ефросинья подойдёт, поможет. Забери Модеста, пожалуйста, – попросила девушка и пропустила вперёд неугомонного малыша. Мальчик ещё не привык к отцу, но уже успел полюбить его, потому что тот был красивым, весёлым и вкусно пах миндалем. А ещё он почти ничего не запрещал и знал чудесные стихи. – Ой, он уже надоел! – заканючила Белочка. – Так, дети! – провозгласил Владислав, встав посреди бардака. – Если вы хотите мне помочь, начинайте перебирать одежду. Именно от вас зависит, в чём я пойду в церковь. – Правда? Мы сможем выбрать? И ты это наденешь? – Куда я денусь? Язык мой – враг мой! – Братик, давай быстрее! – воскликнула Белла и углубилась в содержимое разноцветной кучи. Модеста куда больше интересовали фигурки слонов, расставленные на столе в порядке возрастания, но он понимал, что внимание всех присутствующих было сосредоточено на другом, и поэтому ему ничего не оставалось, кроме как присоединиться к сестре. – Пап, смотри, – взгляд Беллы вдруг зацепился за тот самый красный шарф. – Как красиво! – Он слишком длинный. Я буду на него наступать. – Его можно обмотать вокруг шеи. А вот ещё! – девочка тряхнула замшевым пиджаком. – Красное с чёрным… – задумчиво протянул отец. – Сочетается, да. Но этот шарф нужно носить в холодную погоду, а не в мае. – Ну и что? – спросил Альберт. – Вот это, – и кивнул на зелёную рубашку с вышивкой белых цветов, которые издалека походили на звёзды. – Тебе понравились звёздочки? – догадался Владислав. – Рубашка будет дурно смотреться в сочетании с другой одеждой. Но это, наверное, не очень страшно. Какая разница, кто что носит? Тем более, он и в прошлый раз выглядел неподобающим образом. Косо будут смотреть в любом случае, а так – хоть дети останутся довольны. – А ты наденешь цепочки? – Вряд ли они будут видны под шарфом, но если ты хочешь, то надену. Ой, дети! Никто нас не поймёт. И чему вы радуетесь? Если бы мой отец занимался подобной ерундой, я бы плакал. Я пока переоденусь, а вы идите к маме. – Ой, а я её платье видела! – не выдержала Белла. – Такая красота! – Надеюсь, я не померкну на её фоне? – Нет, что ты! – Звёздочки красивые, – улыбнулся Модест, указав на отложенную в сторону рубашку. – Мне нравятся. – Надеюсь, маме тоже понравятся, – засмеялся Владислав. *** – Ну что ты творишь! – воскликнула Дарья, стоило жениху зайти в комнату. – Тебе нельзя видеть платье до церемонии! Подожди, ты что, в темноте одевался? Ожидание одобрения мигом слетело с лица Владислава. – А, по-моему, неплохо. Его замшевый пиджак сочетался с тёмными штанами, но зелёная рубашка и красный шарф портили общую картину. Три массивные цепи болтались на его шее, создавая шум при ходьбе. – Ты денег на ярмарку пожалел? Решил детей своим видом рассмешить? – Да я… – Владислав вдруг замер на полуслове. В бархатной глубине его глаз вспыхнул азарт. Сегодня Дарья выглядела чрезвычайно эффектно. Платье цвета вороньего крыла сливалось с её ниспадающими на спину локонами и выгодно подчёркивало все достоинства фигуры; верхняя часть облегала стройный стан, а нижняя представляла собой конусообразную юбку. Обычно миниатюрные барышни не носили платья подобного фасона, но Дарья обладала красивой линией бёдер и утончёнными параметрами, на которых акцентировалось внимание, из-за чего её рост совсем не казался помехой. Её тонкие руки до локтей скрывали атласные перчатки. Несколько объёмных шрамов проступали сквозь ткань, но взгляд за это не цеплялся. Над такой женщиной были не властны ни увечья, ни лёгкая небрежность, ни время. – Красиво, правда? – тихо спросила невеста. Оболенский лишь кивнул, не в силах произнести ни слова. Под воздействием чарующего образа и мягкого голоса избранницы его спина покрылась мурашками. Удушливая волна отлилась румянцем на скулах и покалываниями в пальцах. – Я не могу надеть чулки, платье сковывает движения. А просить кого-то не хочется. Владислав взял в руки ажурную ткань; на ощупь та была нежной, словно перышко. Дарья поняла избранника – за него всё сказали глаза, и оттого покраснела ещё сильнее. Она села на край кровати и стала поднимать подол платья. Владислав неотрывно смотрел, как тёмная волна скользила вверх по острым коленям. Он даже не заметил, как опустился на ковёр. Невеста протянула ему свою маленькую ножку, и у него в сотый раз за утро перехватило дыхание. В голову ударила мысль, от которой помутнело в глазах и сжалось горло: а если бы он потерял свою красавицу? Ведь мир – большой и жестокий, а она такая маленькая и беззащитная. Как бы он существовал, если бы она исчезла из его жизни? Оболенский закрыл глаза сведёнными судорогой пальцами. Зачем он размышлял о всяких ужасах, да ещё в такой день?! – Ты мне поможешь? – рассёк тишину смущённый девичий голос. Ткань белоснежного чулка заскользила по стройной ножке. Грусть схлынула с лица Владислава, уступив место вожделению. Неторопливые, чуть нагловатые поглаживания заставили Дарью учащённо задышать. Пальцы мужчины потянулись к кружевам нижнего белья. Усмехнувшись про себя, девушка стала расстёгивать пуговицы на его нелепой рубашке. Глаза бы её не видели этот всхлип моды! Впрочем, сейчас им было не до этого. Движения рук Владислава имели вертикальный вектор, пока Дарья ни притянула его лицо к своим губам. На мгновение он замер, вслушиваясь в чужое напряжённое дыхание и пытаясь отделаться от одежды, но, как это часто случалось, пальцы отказались слушаться. Наверное, это уже их глупая традиция – заниматься любовью в день свадьбы, путаясь в не до конца снятых праздничных нарядах и затыкая друг другу рты поцелуями… – У нас осталось очень мало времени, – томно промолвила Дарья, как только он отстранился. Владислав сделал пару глотков воды из стакана. К нему медленно возвращалась способность говорить. В конце концов, если бы они не сделали этого сейчас, после Ведьмочке пришлось бы иметь дело с очень рассеянным и раздражённым женихом. Его ладонь скользнула от чужих тонких ключиц к небольшой груди, а затем – к рёберным дугам и ниже. – Может, всё-таки расскажешь, почему ты так вырядился? – Это всё дети, – ответил Оболенский, разглаживая подол платья бывшей будущей жены, и прикидывая, сколько времени ему придётся затратить, чтобы вернуть наряду прежнее великолепие. – Я попросил их помочь. Спорить у Дарьи не было сил. Она и сама была одета не соответствующе общепринятым правилам. Да и на Владиславе любая одежда смотрелась прекрасно. – Ты поможешь мне с чулками? Владислав кивнул и на этот раз справился с поставленной задачей, стараясь надолго не задерживать взгляд на чужих элегантных лодыжках, бледных коленях и белье, напоминающем морскую пену. В конце концов, у них ещё вся ночь впереди. – Три часа осталось, – барышня бросила взгляд на часы. – Я ничего не успею! – Так, прекрати. Всё успеем. Ты уже готова. Осталось лишь расчесать волосы. – Совсем забыла тебе сказать. Я пригласила на свадьбу молодого человека из земской полиции. – Ладно, – ухмыльнулся Оболенский, запустив пальцы в иссиня-чёрную копну волос. – Когда мы виделись в последний раз, он был совсем мальчишкой. – Было бы нетактично оставлять без внимания чуть ли не единственного друга нашей семьи. – Что-то я никак не могу успокоиться! Думаю, я достигну умиротворения лишь утром, проснувшись с тобой в статусе твоего законного супруга. Владислав бросил взгляд на безымянный палец своей правой руки, на котором поблёскивал символ любви и верности, нередко именуемый «одним решением двух сердец». Дарья наотрез отказалась снимать семейную реликвию, подаренную возлюбленным ещё до первой свадьбы, но сам Владислав решил сменить своё обручальное кольцо. Негативная энергетика предметов была единственной мистической вещью, в которую он верил. По этой причине молодой дворянин велел крепостным убрать подальше доставшие ему от прадеда картины – эти полотна впитали в себя людской страх, несколько пожаров и даже одно покушение на убийство, а девки жаловались, что испытывали ужас, смотря на них. И с драгоценностями – похожая история. Замена будет символизировать начало новой жизни. Классическое кольцо отправилось в ящик письменного стола, а Владислав носил новое изысканное украшение из золота. – Знаешь, я тоже кое-кого пригласил. Невзирая на твои запреты. – Кого? – на удивление спокойно уточнила темноволосая красавица. – Уж не мою ли тётю? Она уже смутно помнила подробности своего конфликта с Полиной Александровной. В память врезались лишь последние слова бывшей попечительницы: «Я тебя больше знать не хочу». Всё это виделось каким-то несуразным бредом. Дарья не испытывала к тёте ничего: ни злости, ни раздражения, ни сострадания. Ей просто было всё равно. Приедет – хорошо. Не приедет – тоже ничего страшного. Душа бедняжки неслабо закоченела за последние годы и только с прибытием долгожданного Владислава начала потихоньку оттаивать. – Я думаю, вам пора помириться, – продолжил развивать тему Оболенский. – Полина Александровна – неплохая женщина. Уверен, она тебя давно простила. – Да я не против. Вдруг двери стремительно распахнулись, и на пороге появилась улыбающаяся Белочка. – Посмотрите! Я готова! – девочка покрутилась вокруг своей оси, и пышная юбка её кремового платья взлетела вверх. Родители горделиво переглянулись. До чего же красивая у них дочь! Совсем кукольная! И грациозная, словно королева. Белоснежные локоны, серые, будто штормовое небо, глаза, аристократическая бледность, абсолютно чистое лицо… – Как быстро она повзрослела, – произнесла Дарья. – Кажется, я только вчера носил её на руках. Время летит с бешеной скоростью. Вот чёрт, время! – спохватился Владислав, посмотрев на часы. – Там тётя пытается одеть Модеста. А он не хочет. А ещё… Речь Беллы была прервана появлением Тимофея. Мужик остановился у открытых дверей и обратил замешкавшийся взгляд на Дарью Григорьевну: – Барыня, Ваш отец приехал. Я его пока дальше порога не пустил, но… – Всё в порядке, – перехватил инициативу Оболенский. – Мы его ждали. Верно, Дашенька? Молодая барыня плачевно огляделась вокруг. Она совсем не разделяла настроения своего избранника. – Нет, я его не ждала, но… – Я сам его встречу. А ты пока успокойся, приди в себя. – Мне не нравится его настроение, барин, – заговорил крестьянин, как только Владислав Константинович закрыл двери спальни. – Как бы чего дурного не вышло! Владислав закатил глаза. Он давно знал, что такие люди, как Григорий Александрович, обычно не способны ни на что, кроме угроз и оскорблений. Да и то, для сильного унижения своего оппонента нужны ум и природная смекалка, а они не обладают ни тем, ни другим, и в итоге напоминают мартышек, кидающихся помётом из своей клетки. Молодой аристократ миновал коридор и нос к носу столкнулся со своим давним неприятелем. Григорий Александрович представлял собой грустное зрелище – увядшее лицо с заметными морщинами, козлиная бородка, нависшие глазные веки, тонкие губы, руки с синими венами, волосы с проседью. Одет он был в белый кафтан с золотистой вышивкой, тёмно-синий пиджак и в такого же цвета штаны. – Доброго полудня, – фальшиво улыбнулся Владислав. – Доброго, – кивнул Григорий, придирчиво осмотрев зятя. Было видно, что гость очень хотел найти в образе возлюбленного своей дочери хоть один серьёзный недостаток, но тщетно. Лицо Оболенского выглядело безукоризненно: следы побоев остались в прошлом, кожа приобрела здоровый оттенок, глаза сияли от счастья, а отощавшие скулы лишь добавляли своего шарма. – Я хочу поговорить с Дарьей. – Она сейчас занята. Григорий едва не поперхнулся от возмущения, переходящего в непонятную досаду. И этому тирану его единственная дочь отдала свою молодость и спустила в никуда пять лет жизни?! Убереги Господь! – Владислав Константинович, Ваша семья затащила в свои силки обездоленную барышню, которая в своей жизни не видела ничего, кроме коридоров усадьбы. Это отвратительно! Оболенский усмехнулся уголками губ. Он всегда «обожал» такие бессмысленные, ничем не подкреплённые суждения от людей, не знающих всей ситуации. – Я не удивлюсь, если она из комнаты без Вашего ведома выйти боится! Всегда верно ждёт Вас дома, открывает рот только по команде и рожает по требованию! На мгновение Владислав опешил, но потом вновь улыбнулся. Таких доморощенных рассказчиков послушать – так он сама злость и суровость во плоти. Иван Грозный, от взгляда которого домашние дрожат, будто осиновые листья! Интересно, мог ли быть тираном человек, чистящий картошку на обед, и будящий жену среди ночи, чтобы показать ей свою новую зарисовку? – Но Дарья – всё ещё моя дочь! И я имею полное право поговорить с ней с глазу на глаз! – Вы можете относиться ко мне как угодно, это Ваше дело. Но зачем Вы выставляете свою дочь безропотной дурочкой, которую можно в два счёта подстроить под себя, для меня – загадка. Дарья – своенравная и волевая женщина, к которой не так-то просто найти подход… – Да что Вы мне зубы заговариваете? – Григорию неистово хотелось сорваться и употребить самые гнусные оскорбления. Бить по больному, пока этот душегубец не признает своё поражение. Но фигура Владислава выглядела очень уж угрожающе. – Мне просто обидно за Дашу. Что у Вас с ней может быть общего… – Дети. А ещё характеры, взаимная привязанность и, если хотите, любовь. – Любовь! – презрительно хмыкнул гость. – Любовь – чувство для нормальных людей, а вы к таким не относитесь. И позовите мою дочь! Не заставляйте меня затевать грандиозный скандал! – Будь я таким деспотом, коим Вы меня описали, я бы Вас и слушать не стал. Не думайте, что я боюсь конфликтов; это было бы странно, потому что у меня вся жизнь из них состоит. Но будьте уверены, если Вы оскорбите Дарью и испортите ей настроение в день нашей свадьбы, Вам это с рук не сойдёт. Сказав это, Владислав указал на двери столовой и скрылся в коридоре. – Господи, как она с ним живёт? – совсем по-детски пробормотал Григорий Александрович, достав очки из аккуратного футляра. Дарья появилась в столовой через десять минут. Отец невольно залюбовался своей блудной дочерью. Чего стоили только её серо-зелёные глаза с маленькими искорками, радужка которых напоминала драгоценный камень. Её длинные ресницы усиливали гипнотизм взора, а красиво изогнутые брови подчёркивали черты лица. Только тощая, как смерть с косой! И бледная. Неужели муж её даже на солнышко погулять не отпускает? – На дочь, стало быть, захотели посмотреть? – спросила Дарья. – Не надо капать желчью! Я как думал… Увидимся, когда проблемы улягутся, поговорим. Но ты не давала о себе знать, а я не стал лезть наперёд. Молодая барыня прикусила губу. До чего жалко всё это звучало! Лучше бы отец не врал и, положа руку на сердце, признался, что не общался с ней просто потому, что не хотел. – Да я всё понимаю. Я сама не в восторге от Вашего общества. – Знаешь, это уже слишком! Григорий подумал о том, как быстро человек подвергается дурному влиянию. Кажется, совсем недавно Даша была очень тихой и доброй девушкой; читала книги, писала стихи без рифмы, варила малиновое варенье. А теперь то жила в Петербурге, в доме, полном молодых и резвых балбесов, то била по лицу женщину, заменившую ей мать, то была готова наброситься с кулаками на собственного отца! – Ты, между прочим, с отцом разговариваешь! Имей уважение! Больно умной стала? – А Вам напомнить, какими словами Вы называли меня в своих ранних письмах? Как угрожали проклясть и желали, чтобы я ничего, кроме возмездия, не увидела? И, главное, за что? За то, что я жила с любимым мужчиной? Дарья хотела разрыдаться, но грусть схлынула, стоило ей посмотреть на ситуацию с другой стороны. Она – победительница. Отец мог сколько угодно исходить на удобрения, но она, молодая и красивая, по-прежнему сидела в шикарной усадьбе, рядом с мужчиной, который был готов носить её на руках, воспитывала одарённых детей и ни на что не жаловалась. – А я, между прочим, в то время была беременна! И, подозреваю, что именно из-за моих постоянных неврозов у Беллы сейчас такое слабое здоровье. – Не надо спускать на меня всех собак! О твоей беременности я не знал. А от своих слов и сейчас не отказываюсь. Да, не хлопай ресницами! Я не такого будущего для тебя хотел! – Да все знают, какого будущего Вы для меня хотели, – барышня бросила взгляд в сторону выхода. Пора было заканчивать этот цирк. – Либо чтобы я жила в богом забытой деревне, в одиночестве и бедности, и ждала, когда Вы соизволите выслать мне немного денег, либо чтобы вышла замуж за сына какого-нибудь Вашего друга. Вы бы таким образом поправили свои дела, а я бы терпела измены и побои от нелюбимого супруга. – Хватит из меня монстра делать! Я думал, что ты выйдешь в люди, что будешь продуманной, яркой, интересной! А ты… Посмотри, на кого ты стала похожа! Последняя фраза была сказана столь презрительным тоном, что дочь подскочила на стуле и машинально осмотрела свой наряд: – На кого? – На продажную девку, вот на кого! Дарья сжалась, как пойманный в капкан песец. Большую часть своей жизни она не попадалась никому на глаза. В деревне отпрыгивала от каждого прохожего, особенно после попытки изнасилования, и даже с добрым соседом здоровалась на расстоянии, добавляя: «ближе подходить не нужно». В первый год жизни с Владиславом не выходила из дома и вздрагивала от каждого шороха. Последние пять лет носила лишь безразмерные балахоны, скрывающие от всех не только её талию, но и беременность на восьмом месяце. И вот в кои-то веки решила одеться красиво и женственно, ведь сегодня её свадьба, и её любимый мужчина и защитник наконец-то был рядом. А ей за это по лицу хлёстким словцом прилетело! – Отец, зачем Вы так? – начала Дарья, но вдруг обозлилась: – Да почему я перед Вами оправдываюсь?! Не нравится мой внешний вид? Или моя манера общения? Так идите отсюда к чёртовой матери! Я Вас сюда не звала! Это была прихоть Владислава! Как-нибудь без Вашего благословления на брак обойдемся. – Я дам вам благословение. Но ты же понимаешь, что это – чистая формальность, и на самом деле я категорически против вашего союза? Вы думаете, что будете жить счастливо? Да ничего подобного! – Да пошёл ты, – отмахнулась молодая дворянка и вышла в коридор. – Сама иди, стерва! Единственная дочь, всё, что осталось от первой жены… Помирать буду, гвоздя в гроб не вобьёшь! – Вобью, не беспокойтесь. С радостью. *** Стены церковного притвора были сплошь покрыты фресками и иконами. Средняя часть храма предназначалась для молитв во время богослужения, зажигания свечей и целования икон. Владислав смотрел на всё это с содроганием. Он помнил, что на прошлой церемонии венчания ему резко стало плохо. Священник зачитывал молитвы. Дарья старалась держать глаза широко открытыми. Уже на пороге она почувствовала удушье и впервые поблагодарила православные законы, по которым на обряд венчания нельзя было приходить с непокрытой головой. Она специально выбрала для себя широкий платок и закрывала им лицо до уровня подбородка. Какая-то бабушка дотронулась до её плеча с вопросом: «Милая, почему тебя так трясёт?» Перед глазами у Оболенского всплыл увиденный недавно сон. Горящая церковь, молитвы людей в странных одеждах, которые со временем переходят во всхлипывания, полчища крыс, надвигающихся на Святую деву… Он почесал нос и увидел, что его пальцы окрасились чем-то ярко-алым. Как оказалось, идущая из носа кровь уже залила воротник его рубашки и часть шарфа. Мужчина взглянул на Дарью, но, удостоверившись, что та ничего не заметила, сделал вид, что всё в порядке. Стоящие у входа дети сначала лишь заинтересованно переглядывались, но затем Модест дёрнул Беллу за рукав платья, отчего та завопила и отвесила ему подзатыльник. Отец оказался прав, в храме не было ничего увлекательного, кроме, пожалуй, фресок с крылатыми карапузами; одного из них Белла осматривала особо внимательно, потому что хотела нарисовать после возвращения домой. – Влад, мне плохо, – простонала Дарья, стиснув ладонь жениха. В воздухе витал запах благовоний. Слова молитвы становились всё тише, свечи догорали. Обряд подходил к концу. – Вы посмотрите, они даже сейчас держатся за руки! – улыбнулся стоящий неподалёку от детей Дмитрий Сергеевич. Парень прибыл на церемонию за десять минут до начала. Суматошный и сонный, но зато в парадном, удлинённым ниже колен фраке бордового цвета с заниженной талией и прямым рукавом, он выглядел аккуратно и торжественно. Молодой человек ждал письма от Дарьи Григорьевны, а сам не писал, потому что в последние месяцы полностью ушёл в работу, в перерывах между которой успевал только обедать и спать. К тому же, у него на горизонте появилась весьма импонирующая ему девушка. – А, по-моему, у них коллективное помешательство, – проворчал услышавший это Константин Борисович. – Кто в таком виде в храм заходит? Я тоже не особо религиозен, но нужно ведь соблюдать хоть какие-то рамки. – Их союз очень необычен. Неудивительно, что они выбрали такие наряды. И вообще, красивые люди – красивы всегда. По окончанию обряда народ повалил на улицу. От свежего воздуха у Дарьи закружилась голова. Владислав отвернулся от присутствующих, утирая нос шарфом; как оказалось, дети сделали очень полезное дело, посоветовав ему надеть эту удавку – кровь сливалась с цветом ткани, и была почти незаметна. – С тобой всё хорошо? – обжёг мочку его уха пылкий шёпот. Оболенский в последний раз шмыгнул носом, поймал языком каплю крови и прижал к себе избранницу, наплевав на стоящих вокруг людей – Всё замечательно. Просто там было немного душно. Дарья посмотрела на немногочисленных гостей и её словно облили ледяной водой. Рядом с Константином Борисовичем стоял Кирилл. Она хорошо запомнила отличительные черты его образа и лица: густая шевелюра каштанового цвета, загоревшая на солнце кожа, карие глаза, ровный нос, бронзовая россыпь едва заметных веснушек на щеках. Молодой человек был одет в чёрный фрак, брюки и белую рубашку, считающуюся признаком респектабельности. Никольский тоже заметил барышню, сыгравшую одну из главных ролей в его судьбе, и мысленно отметил, что та почти не изменилась. Вечная девочка: юная, свежая, прекрасная, как нераскрывшийся бутон розы весенним утром. – Дай мне пиджак, пожалуйста, – попросила Дарья, обратив на Владислава умоляющий взор. – Зачем? – Быстрее! – не дождавшись, пока избранник внемлет её просьбе, она сама потянула его за рукав. В пиджаке ей стало уютнее: теперь не были видны ни плечи, ни талия, ни грудь. Владислав в замешательстве посмотрел на супругу, а потом на гостей: – Дашенька, тебе кто-то сказал что-нибудь дурное? Девушка отрицательно замотала головой. Ещё не хватало, чтобы Влад выбил глаза и сломал пальцы всем присутствующим! – Просто мне стало холодно. – Я очень за вас рад, – между тем улыбнулся Константин Борисович, поморщившись от сухого майского ветра. – Но, сын, скажи, что у тебя за вид? Взрослый человек, отец двух детей… – А мне нравится, – засмеялся Владислав, не отпуская рук жены. – Да и дети довольны. Но, посмотрев на ребят, он понял, что те далеки от происходящего: Модест нашёл нору крота и пытался её раскопать, дабы «посмотреть на зверушку», а Белла, пытаясь оттащить брата, вопила, что «крот страшный, да ещё размером с собаку». – Что вы делаете?! – схватилась за голову Дарья. – Отойдите оттуда сейчас же! – Дарья Григорьевна! – замахал рукой Дмитрий, заметив, что попал в поле зрения нужного ему человека. – Рад Вас видеть! Поздравляю! – Спасибо, я тоже очень рада! – ответила девушка и направилась к детям. Их нужно было угомонить, но если доверить это дело Владу, тот сам простоит около норы полчаса, пытаясь вспомнить всё, что знает о кротах. – Владислав Константинович! – Ильин преодолел стеснение и решил напрямую обратиться к человеку, судьба которого так волновала его последние пять лет. – Здравствуйте. Наверное, Вы меня не помните? – Помню, – развеял его смущение Оболенский. – Здравствуйте, борец за справедливость. – Поздравляю Вас! От всей души! Наверное, в такой день моя речь будет звучать неуместно, но я считаю трагедией, что такие люди, как Вы, оказываются в изоляторах. Ваша манера держаться, выражения, сарказм… Я даже не знаю, как объяснить! Если бы Вы захотели связать свою жизнь со служением закону, на Вас бы все молились, честное слово! – Нет-нет, не нужно. Давайте лучше поговорим о Вас. Если Вы начинаете с таких запутанных дел, Вас определённо ждёт большое будущее. Оболенский частенько был скуп на эмоции и красивые слова, если дело не касалось родных ему людей. Немного подумав, он достал из своего кармана несколько купюр и, осмотревшись, вложил их в ладонь жандарма. – Да что Вы! – замахал руками Дмитрий Сергеевич. – Мне ничего не нужно. – Бросьте. Я очень хочу поделиться своими сбережениями с хорошим человеком. Что в этом дурного? Не отказывайтесь, иначе я обижусь. – Но это очень большая сумма, – продолжил сомневаться Дмитрий, хотя уже успел подумать, как поразит широтой размаха Юлию Наумову – именно так звали заинтересовавшую его девушку. – Ну и замечательно. Значит, надолго хватит. Полина Александровна не приехала ни на обряд венчания, ни после, и это немного расстроило Владислава. Может, женщина плохо себя чувствовала? Или переехала? Хотя куда ей переезжать на старости лет? Неужто до сих пор сердилась? Григорий Александрович держался в стороне от остальных гостей, а Владислав снова поражался его поведению. Как можно настолько равнодушно относиться к собственной дочери? Оболенский попытался поставить себя на место Григория, но данная ситуация была настолько далека от его восприятия, что попросту не укладывалась в голове. Владислав очень любил своих детей и точно знал, что не смог бы держать на них многолетнюю обиду. Даже если бы Изабелла спуталась с каким-нибудь «проходимцем», пойдя против семьи, он бы постучал кулаком по столу, высказал недовольство, но спустя время написал бы дочери примирительное письмо. Что же касалось отношений Дарьи с её отцом, они просто были… никакими. Григорий даже на внуков не посмотрел. – Пап, а это кто? – спросила Белочка ещё до того, как они вошли в церковь. – Никто, – ответила за своего спутника жизни Дарья. – Какой-то старый дурак. – А зачем он пришёл? – Откуда я знаю? Делать ему нечего, видимо. Оболенский не мог навязывать жене общение с неприятными для неё людьми. Одно дело – Полина Александровна, которая не сделала им ничего плохого и по-своему любила племянницу, и другое – этот деспот, который даже сейчас не чувствовал за собой вины. – Я буду к Вам изредка заглядывать, – тем временем заявил жандарм, прервав поток мыслей молодого аристократа. – Ой, сын, – грустно вздохнул подошедший к отпрыску Константин Борисович. – Можешь что угодно обо мне думать, но было бы лучше, если бы вы отложили свадьбу на недельку-другую. Сегодня очень неудачный день! – С каких пор Вы стали фаталистом, верящим в неудачные дни и знаки свыше? – с беззлобной усмешкой спросил наследник. – Вот опять ты подтруниваешь! Я, между прочим, сорок лет на свете прожил… – Сорок? – Владислав улыбнулся от уха до уха. В такие моменты он обожал отца. – А где Вы ещё десяток лет потеряли? – Влад, мне лет столько, на сколько я выгляжу! Не смейся, я всё вижу! Настроение твоей невесты было заранее испорчено из-за визита отца. Она едва сдерживала слёзы! – Мы могли сыграть свадьбу когда угодно: сегодня, через месяц, через год… Но он бы всё равно сыпал проклятиями и ходил с недовольным лицом. – Его лицо – это отдельный разговор, – мужчина огляделся вокруг и достал из кармашка пиджака конфету. Да, шелестеть обёрткой и есть на улице – дурной тон, но сейчас рядом с ним был только сын. – У него будто на лбу написано: «меня зовут Григорий и меня от всего тошнит». Будешь карамель? – Что-то Вы слишком весёлый, – подозрительно прищурился молодой человек. – И вряд ли дело только в нашей с Дашей свадьбе. Неужто успели приударить за молодыми прихожанками на территории храма? – Ой, иди куда подальше! У меня сейчас любовь; большая и чистая, как слон после бани. – В который раз за месяц? – Ох, Влад, там такая барышня. Прямо огонь! Я бы вас познакомил, но Дарья не поймёт. – Спасибо, обойдусь. Тем временем Дарья уже успокоила детей и собиралась вернуться к гостям, но её отвлёк раздавшийся сзади мягкий голос. Она почти не удивилась, увидев Кирилла. – Здравствуйте, – поздоровался прислужник. – Добрый день, Кирилл. Не думала, что ты приедешь. – Да, я увязался за Константином Борисовичем. Хотел лично поздравить Вас со свадьбой. Вы ведь так долго ждали и планировали этот день. – Да, вот только всё идёт не так, как мне бы хотелось… Но неважно. – Вам столько всего подарили. А я… Простите, во-первых, в последнее время у меня нет своих денег, а во-вторых, я плохо представляю, что можно подарить девушке, у которой уже всё есть, – сказав это, Кирилл стушевался. Вдруг его давняя возлюбленная обидится, что-то не так поймёт? Но у Дарьи было меланхоличное и равнодушное лицо. – Вот, примите эту безделушку. В руку темноволосой красавицы лег изящный веер из слоновой кости явно заграничного производства. – Да что ты! – выдохнула она. – Не стоило! Но спасибо, мне очень приятно. Дети замерли и поочерёдно кидали взгляды то на маму, то на незнакомца. – Белла, это мой старый друг. Возможно, ты его помнишь, – сказала Дарья. На лице Никольского промелькнула полуулыбка. Около пяти лет назад он чётко прочувствовал момент, когда влюбился в эту неприступную нимфу. Ни до ни после с ним не случалось ничего подобного. – Мне Вас не хватает. До сих пор… Первое время даже боялся, что с ума сойду. Едва случалось в жизни что-то новое, натыкался на какую-нибудь интересную статью, книгу, историю, как сразу думал: «надо Дарье Григорьевне показать». Дарья не знала, что ответить на этот крик души, и очень хотела вернуться к мужу. Лишь спустя полминуты в её сознании вспыхнула мысль: – Ты можешь писать мне. Я не против общения, тем более, если для тебя это так важно. – Да, возможно, как-нибудь напишу, – ответил Кирилл, хотя знал, что этого не случится. Дарья просто сделала ему одолжение. Да и какой смысл в ни к чему не ведущих переписках с замужней дамой? – Ещё раз поздравляю и желаю огромного счастья. Что говорить, ни он, ни большинство его знакомых и в подмётки не годились Владиславу. Никольского утешало одно – сын Константина Борисовича по-настоящему любил свою жену. Это выражалось во всём: в объятиях, во взглядах и в ежеминутном вопросе: «Как ты себя чувствуешь?» – У Владислава Константиновича очень достойная супруга. Завидую ему белой завистью, – напоследок добавил Кирилл и скрылся по направлению к усадьбе. – Спасибо! – крикнула Дарья ему вдогонку. Владислав тем временем бросил взгляд на нежно-голубое небо с белоснежными облаками. Ему трудно было поверить, что это великолепие – всего лишь продукт конденсации водяного пара. С земли они казались пушистыми, объёмными и очень мягкими; как большая перина, на которой можно валяться, наслаждаясь уютом и теплом. В воздухе разносился аромат цветущих деревьев, душу охватывало ожидание новизны. – Пап, а ангелы – это детишки с крыльями? – вернул его на землю вопрос дочери. – Ты насмотрелась на фрески в храме? Нет, на самом деле ангелы не такие красивые. Они не имеют возраста и пола, к тому же состоят из облачной дымки. – А где они живут? На небе, да? – Наверное, – задумался молодой отец. – А, может, в раю. Хотя это вроде одно и то же. – А рай – это что? – Ну, – Оболенский не был силён в разговорах на библейскую тему. – Красивое место, где ходит много голых людей, прикрывающих свои срамные места фиговыми листочками. Девочка поняла, что папа пошутил, и звонко рассмеялась. В небе запели жаворонки. Преображения в природе происходили каждый год, но люди не уставали этому удивляться всякий раз, будто в первый. Пора было возвращаться домой. *** – Всё, не могу! – Дарья захлопнула двери спальни и, дойдя до кровати, рухнула на подушки. Один из главных дней в её жизни близился к завершению и заставлял её испытывать крайне смешанные чувства. С одной стороны, она была несказанно рада тому, что её жизнь возвращалась в прежнее русло («всё утряслось» – как говорила тётя Полина), а с другой, ещё не могла до конца поверить, что это происходило именно с ней. Казалось, ещё совсем недавно она рыдала, перечитывая отрывок из письма: «Я не так часто говорил, что люблю тебя. Прости. Я всегда думал, что ты помнишь об этом. И не переставал любить тебя ни на секунду», а сейчас всё так изменилось. Реальность казалось прозрачной. – Будешь конфеты? – прозвучал над ухом Дарьи мягкий голос. – А ты чего такая грустная? Владислав поочерёдно надкусывал сладости, выбирая самые вкусные, и шуршал фантиками, отчего его новоиспечённая жена невольно поморщилась. Ну что с ним делать? Шуршит и шуршит, как крыса в мусоре! Не даёт поразмыслить о важных вещах! – Из-за отца расстроилась? Ведьмочка моя, всё, что он говорит, это лишь… – Нет, дело не в нём. Просто… Дарья обняла подушку. Даже самой себе она отказывалась признаться, что её расстроила несостоявшаяся встреча с тётей Полиной. Как глупо! Несколько часов назад она была уверена, что ей всё равно, и что даже если тётка приедет, они только перекинутся парой слов. Детство прошло, а во взрослой жизни их ничего не связывало. Но почему ей сейчас было настолько горько? Не так она планировала провести свою брачную ночь! Хотела потерять голову в горячих объятиях мужа, а на деле теряла рассудок от подступающих рыданий. – Кажется, я понимаю, в чём дело, – Оболенский пропустил сквозь пальцы чужие тёмные локоны. – Полина Александровна не приехала? Не думаю, что тебе стоит грустить раньше времени. Возможно, она плохо себя чувствует или у кого-нибудь гостит. – У кого? Она ни с кем не общается. – Хочешь, мы сами к ней поедем? – скрепя сердце предложил мужчина. Ему не хотелось никуда ехать! Но и позволить жене дальше теряться в догадках он не мог. – Хоть завтра. Детей соберём и поживём там недельку-другую. – Думаешь, она обрадуется? – на миг оживилась барышня. – Я даже не знаю... – Как говорится, если Магомед не идёт к горе, то гора идёт к Магомеду. – Вот почему у меня все родственники такие? Посмотри на своего отца и на моих идиотов! Для меня Константин Борисович сделал больше, чем родные по крови люди! Ненавижу их! Не поеду никуда! Пусть все идут к чёртовой матери! – Я тебе сейчас скажу одну вещь… – Не надо мне ничего говорить. – Не надо слёзы лить по пустякам. А умные речи от красавца-мужа всегда пойдёт на пользу. Так вот… – перехватив смешок жены, Владислав придирчиво осмотрел свой наряд. – Ну, не такого уж красавца, да. А что поделать? Какого бог послал! – С тобой невозможно серьёзно разговаривать! – начавшиеся рыдания Дарьи перешли в шмыганья носом. Молодой дворянин посмотрел на свою избранницу в упор, и его дыхание перехватило от огромного сожаления, смешанного с нежностью: – Бедная моя девочка. У тебя совсем не было детства! – Я так рада, что мы с тобой вместе. Да что ты делаешь! – вдруг воскликнула Дарья и с притворной энергичностью попыталась стряхнуть руки мужа со своей талии. Владислав снова залюбовался своей Дашенькой. Да, в крепких, высоких барышнях с налитой грудью и широкими бёдрами был свой шарм; но никогда не было и не будет такой сводящей с ума эстетики. Дарья – бледнокожая королева с тонкими руками, обхватывающими его сердце. Королева, от которой всегда пахло мятой, морозом и сладострастием. И всякий раз он поражался происходящим в ней переменам. Она сжимала бокалы в руке так сильно, что те лопались, приводила себя в чувства пощёчинами, останавливала свои слёзы в считанные мгновения, глотала горькие таблетки, не запивая их водой… Удары её маленькой ручкой были настолько хлёсткими, что их боялись не только девки, но и бывалые мужики. Но в такие моменты перед ним всегда сидела растерянная, смущающаяся своей наготы, беззащитная и нежная девочка. Удивительно, как он осмелился подойти к ней много лет назад! Первая женщина в его жизни, которая могла полностью, испивая всё без остатка, поддаться своему желанию. Просто воплощение мечты, которое нельзя променять ни на что и ни на кого на свете! Владислав стал торопливо раздеваться, свободной рукой скользя от её шеи к груди, по животу и устремляясь ниже. – Ты – лучшее, что со мной случалось, – прошептал он, пока Дарья трепыхалась, то ускользая, то приближаясь к его ловким пальцам. – Я… – девушка распахнула рот и широко распахнула глаза, полные мольбы и сладости. – Я тебя люблю. И буду любить… *** – А что, Катерина Никитична, соседей-то своих со свадьбой поздравишь? – нескладная, дебелая женщина лет сорока пяти принялась вставать, опираясь о спинку стула. На веранде было сыро после вечернего дождя, сипло посвистывал пузатый самовар, на перилах лежали капли росы, весенний ветер забирался под одежду, прислужники гремели посудой. – Типун тебе на язык! – испугалась её собеседница: привлекательная барышня лет тридцати, безостановочно теребящая золотую подвеску на своей шее. – Я с этими иродами даже не здороваюсь. Мне с ними рядом и жить-то страшно! – Между нами, девочками, – заговорщески прищурилась соседка, – я поражаюсь их выдержке. Им бы в Петербург переехать. В большом городе и жизнь по-другому пойдёт. Так нет, поселились на окраине Москвы, подальше от общества. Их же здесь который год, прости за выражение, жрут. – А толку-то? – женщина опустила кусочек булочки в вазочку с вареньем. – Им всё нипочём. Хоть в лоб, хоть по лбу! По-прежнему творят свои грязные делишки и смеются над всем миром. Мне ещё их родителей жалко. – А чего родители? Отцы с обеих сторон на свадьбу приезжали, и что-то я не заметила, чтобы они были расстроены. Смирились, наверное. Мне вот детей жаль. В такой жуткой обстановке растут! Девочка у них бледная, словно русалка. Ей бы на солнышке с другими ребятами бегать, а эти нелюди заперли её в четырёх стенах. – Господин Оболенский из неё художницу растит, – барышня звякнула кружкой. – Мне вот непонятно, она вообще учится? Все дворянские дети её возраста на домашнем обучении, за книгами сидят, от письменного стола не отходят, а господин Оболенский бедную девочку везде за собой таскает. Когда же ей учиться? – Детей к ним на пушечный выстрел подпускать нельзя. Чему такие родители научат? Разврат до брака устраивать, жить праздной жизнью, да по Сибири скитаться? Мальчик бойкий, но я его видела лишь пару раз, а вот девочка – точно не от мира сего. Бьют они её, что ли? – Ничему хорошему не научат, ты права, – соседка отхлебнула остывший чай. – Дети должны уважать родителей, а у них ребятишки растут баловниками. Да о чём мы говорим! Я, помню, даже после малейшей провинности матери в глаза боялась посмотреть, а господин Оболенский общается со своим отцом, как со старым другом. После всего, что натворил! Воцарилась недолгая пауза. – Да ну их к лешему! – обозлилась нескладная дама. – Побегут грехи замаливать, но поздно будет. Досидятся, пока кто-нибудь из недоброжелателей им хоромы не спалит. Может, оно и к лучшему будет, хоть все вздохнут с облегчением. *** Опустившись на одно колено перед сыном, Владислав надевал на него голубую рубашку. Модест при этом недовольно сопел и пытался увернуться. – Смотри! – вдруг засмеялся малыш, указав на пятно краски на своих брюках. – Вот поросёнок! Чему ты радуешься? – улыбнулся Оболенский и приобнял сынишку. Злиться на детей он не умел. – Когда ты успел измазаться? – Пап, застегни мне платье! – заканючила вертящаяся перед зеркалом Белла. – Дочь, ты в этом платье уже три дня ходишь! – Ну и что? Три дня – не три года. – Белочка, давай не будем спорить. Надень платье, которое для тебя сшили на прошлой неделе. Модест, если ты не прекратишь дёргаться, я не знаю, что с тобой сделаю! Визит к Полине Александровне пришлось отложить ещё на сутки из-за дождя на улице и изнеженности Дарьи, которая, успокоившись и поверив, что всё будет хорошо, провела в сладкой полудрёме весь прошедший день, не вставая с постели. Оболенскому было неспокойно. Чёрт знает, что опять нашло! Жена была рядом, дети были в порядке, они всей семьёй собирались ехать в гости, и не было никаких поводов для волнения. Но мужчина то и дело вздыхал и утирал пот со лба. Предчувствие никогда его не подводило. Если оно появилось – значит, что-то должно было случиться. Уже через десять минут Владислав убедился в своей правоте: двери спальни медленно распахнулись, и на пороге появилась бледная, как полотно, Дарья. – Ласточка, что такое? – на миг глава семьи забыл о сыне и подбежал к супруге. – Ты едва на ногах держишься. – Тебе тут прислали… – Дарья дышала часто и тяжело. Комната наполнилась ожиданием. Я прочитала… Но это ведь неправда? Такого не может быть, да? – Что прислали, моя хорошая? Дай взглянуть. Девушка протянула мужу клочок бумаги. (Даже странно – кто в здравом уме отправляет серьёзные послания на таких огрызках?) Владислав понял, что боится содержания письма. Его опять хотят отправить в Сибирь? А может, с его отцом что-то случилось? Он разгладил бумагу и указал детям на двери. Ребята насупились, но перечить не решились. «Здравствуйте, Владислав Константинович. Я – соседка и старая знакомая Полины Александровны. Мне передали Ваше письмо, так как адресата уже нет в живых. Мне нелегко об этом писать, но Полина Александровна скончалась год назад. Она похоронена на сельском кладбище, рядом с матерью, шестой ряд, пятая могила, без памятника. Завещание написать не успела, но однажды сказала, что оставит всё Господу богу. Примите мои соболезнования».

Титова Елена Васильевна.

Памятник… Наследство… Какая-то Елена Васильевна. Что за чушь? Полина Александровна не так уж стара, с чего ей умирать? Хотя в нынешних реалиях и до пятидесяти не все доживали. Стоящая рядом с Владиславом Дарья была ни жива ни мертва. Она лишь хватала воздух ртом и хмурила брови. А затем истерично засмеялась, чем и вывела мужа из оцепенения. Владислав содрогнулся от неизбежности предстоящего ужаса. Большие потрясения всегда очень дурно сказывались на Дашеньке. Конечно, со временем она свыкнется с потерей, но до этого будет болеть несколько месяцев. Это гнусно – думать о здоровье своей возлюбленной, в то время, как тебе только что сообщили о смерти другого человека. Но что поделать, если желание уберечь Дарью всегда брало над ним верх? – Ласточка, вставай. Девушка отпиралась, но мужу удалось схватить её за плечи. – Тише, тише, родная. Полежи, отдохни. Плач Дарьи был настолько громким, что у Оболенского зазвенело в ушах. И что самое ужасное, он понятия не имел, какие слова подобрать, и что вообще сделать. Да, он умел останавливать припадки жены, но сейчас был немного иной случай. У истерики Даши была причина, причём очень серьёзная: умерла женщина, заменившая ей мать. Когда ушла в мир иной Татьяна Оболенская, Владику было около тринадцати лет. Отец перенёс её уход достойно, даже немного холодно: на похоронах он не проронил ни слезинки, лишь когда в могилу посыпались первые комья земли, закрыл рот ладонью, словно желая подавить крики. На поминках тоже держался отстранённо, а когда почившую госпожу стали вспоминать хорошими словами, произнёс неоднозначное: «Ничего плохого о ней сказать не могу. Она была очень располагающим к себе человеком. Пусть покоится с миром». Но Дарья переживала все трагедии по-другому. Она не успокоится, пока снова не искромсает свою многострадальную душу. – Знаешь, это ещё нужно проверить. Мы не можем безоговорочно верить посланию от незнакомки, – сказал Владислав и тотчас выругался себе под нос. Ну почему на долю его любимой женщины выпало столько бед?! Чем Даша это заслужила, твою мать?! Если кого и нужно наказывать, то его. За ним-то грехов побольше числилось! – Хочешь, я завтра съезжу в деревню и всё узнаю? В глубине души Оболенский понимал, что говорил глупости. Что здесь проверять? Умерла немолодая женщина, которая давно страдала от разных заболеваний. Зачем кому-то врать об этом? Даже если Дашенька примет его предложение, что он скажет ей, когда вернётся из деревни после того, как своими глазами увидит могилу Полины Александровны? – Нет! – крикнула Дарья и крепко вцепилась в руку супруга. – Только не ты! Не оставляй меня! – ей казалось, что если Влад сейчас уедет, то уже никогда не вернётся. – Почему она так ушла? Не простила меня. И уже никогда… – Я уверен, она тебя простила, но не успела сказать об этом. Знаешь, большинство дорогих нам людей уходит, не попрощавшись. Может, так даже лучше. Слышать последние слова, ловить прощальные вздохи… Это всё очень тяжело. Минуту Дарья лежала неподвижно, а затем подскочила, будто от удара в спину. А что, если болезни тёти обострились из-за их последнего конфликта? А ведь она хотела написать Полине Александровне примирительное письмо... – Ты не понимаешь, это я её убила! – крикнула девушка. – Да что ты говоришь! Ты ни в чём не виновата, слышишь? Тише, Ласточка. Я принесу тебе чай. – Я хочу одна побыть, – замогильным голосом пробубнила Дарья. – Уйди. Владислав горько вздохнул. Что ж, сейчас жена начнёт срываться на нём. Он уже относился к этому как к чему-то обыденному; обижаться или злиться попросту не было смысла. – Хорошо, если меня не хочешь видеть, я с тобой Белочку оставлю. – Нет. Я одна хочу… – Нельзя. Тогда я с тобой останусь. *** Дарья болела больше месяца. В первый же день после получения злополучного письма она проснулась в холодном поту, охрипшая от криков, а потом долго не могла вспомнить сидящего около её кровати человека. – Тише, – Владислав быстро понял состояние жены. Главное в таких случаях – не повышать голос и не давить; разговаривать как можно спокойнее и доброжелательнее. – Не приближайтесь, пожалуйста! – Я тебя не трону. Давай вместе попытаемся привести в порядок твои мысли и память. Но Дарья уже заснула. Всю следующую неделю она лежала, смотря в одну точку, отказывалась от еды и не могла дойти до ванны; слёз не было, биться в истерике не хотелось. Крепостные, поначалу намеревающиеся попрятаться в укромные углы, перевели дух. Если барыня и дальше будет переживать трагедию так спокойно, им нечего бояться. Но они очень жалели Владислава Константиновича. А сам Владислав тем временем пытался накормить жену, приносил ей соки, нарезанные фрукты и пюре, протирал её лицо и руки влажным полотенцем, и читал ей книги вслух. Через полторы недели Оболенский написал письмо отцу своей дражайшей супруги: «Здравствуйте, Григорий Александрович. Не думал, что напишу Вам так скоро, но обстоятельства сложились отвратительным образом. За пару недель до нашей с Дашей свадьбы я отправил Полине Александровне приглашение. Ответ так и не пришёл, а после женщина, представившаяся её соседкой, сообщила мне, что тётя Даши умерла ещё год назад. Честно сказать, я ещё в день свадьбы хотел задать Вам несколько вопросов о Вашей сестре, но не нашёл подходящего момента. И теперь мне необходимо, чтобы Вы подтвердили или опровергли данное известие, потому что безоговорочно верить письму от незнакомой женщины я не могу».

Владислав Оболенский.

На этот раз он обошелся без фальшивого «с уважением». Владислав не боялся ответа – он был готов к худшему и уже размышлял, когда они с Дашей поедут на могилу Полины Александровны. Детей к маме он не подпускал, ссылаясь на плохое самочувствие последней. Однако вскоре болезнь молодой барыни взяла власть над её разумом, и она вновь рыдала, растирая по своему лицу слёзы, слюни и принесённое на завтрак черничное варенье. Это были слёзы даже не по почившей тёте, а по ушедшему навсегда детству. Раньше Дарья знала: что бы ни случилось, у неё была ворчливая, но надёжная Полина Александровна. Тётя была всегда: когда «девчурке» было пять лет, когда поумневшей Дашеньке исполнилось десять, а затем и шестнадцать, и когда у уже взрослой Дарьи Григорьевны появились свои дети. Мысль о том, что тётка могла умереть, никогда не приходила Дарье в голову; она считала это абсурдом. Внутри что-то щемило и клокотало, вызывая приступы тошноты. Ненадолго барыне показалось, что это симптомы третьей беременности, но догадки оказались ложными. Не было больше Полины Александровны. Ушёл родной человек; тихо, не привлекая к себе внимания, не попрощавшись, так и не простив её… А, значит, большого дома с дряхлыми стенами и косым забором, кресла на веранде, в котором было так уютно читать принесённые из гостиной книги, ковра цвета запёкшейся крови, забавно свистящего самовара, унылого, но по-своему красивого вида из окна, тоже не было. Всё это кануло в вечность. В бесконечную мерзлоту. Возможно, дело было в том, что до смерти тётки Дарья не до конца понимала, что её детство и юность уже прошли, и что началась взрослая жизнь, полная проблем, ответственности и лишений. А сейчас приняла это и сломалась. Когда уходит важная часть твоей жизни, всегда хочется плакать. Дарья провела в слезах три недели, а затем её скорбь сменилась злостью. Теперь в спальне вместо графина с водой стояли двухлитровые банки. Из комнаты Дарья не выходила, но пить ей хотелось постоянно. Она часто хватала банку, делала жадные глотки прохладной жидкости, а затем кидала ёмкость в стену. Та разлеталась на осколки, Дарья смеялась, а Владислав разводил руками. Он уже не пытался успокоить жену. Он просто был рядом. – Что госпожа-то наша творит! – ужасалась одна из девок, утром сидя на кухне. – Изведёт мужа! – На него уже смотреть страшно, – кивала головой пожилая кухарка. – Он и раньше был бледным и худым, а после Сибири совсем на смерть стал похож! Обидно за него! Неплохой человек, только невезучий. – Да бросит он её! – Мозгов у тебя, что у курицы, – лихо разрезала тёплую булку кухарка. – Она ему всё-таки двух детей родила, в свет без него выйти не может, с людьми общаться не умеет… Нет, наш барин не такой. Даже если захочет, не сможет её оставить! – О чём толкуете, дуры? – Тимофей всегда появлялся неожиданно, в самый разгар каверзных разговоров; словно постоянно стоял под дверью, подслушивая. – Всё у них наладится. Барыня не может принять смерть своей тётки, вот и болеет. Поправится, и заживут они как прежде. Женщины умолкали. Каждой хотелось верить, что именно так всё и будет. Вскоре пол барских покоев был усеян осколками стекла и скомканными салфетками. Полураздетая и дрожащая Дарья сидела в центре этого хаоса, а Владиславу ничего не оставалось, кроме как наводить порядок. – Ой, какой ты хозяйственный! – развязно усмехнулась молодая дворянка. – Придержи язык, – откликнулся супруг, стряхивая со своего фрака крошки стекла. – Я пойду ужинать. Не хочешь составить мне компанию? – Я же сказала, что никого не желаю видеть! – Ну, нет так нет, – просто ответил мужчина. – Если буду нужен – ты знаешь, где меня найти. Убедившись, что поблизости нет ничего острого, он пошёл к дверям. Дарья потянулась к подушке, но внезапно ударила себя по щеке и залилась слезами: – Прости! Мне так плохо! Я умираю! Владислав посмотрел на кучу хлама, извлечённого из ящика стола. Где-то здесь должны были быть успокоительные капли. – Я прощаю тебя, – найдя пузырек со стёртой этикеткой, Оболенский стал добавлять лекарство в воду. – Всё хорошо. Выпей. Лучший способ избежать припадков Дарьи – просто не доводить её до такого состояния. Когда жизнь текла размеренно и спокойно, она была поистине прелестной девушкой. Но как же сильны были её реакции на душевные потрясения! Он предусмотрел всё: свёл до минимума общение жены с её потенциальными врагами, освободил её от многих обязанностей. Вот только от смерти близких уберечь не смог… – А слёзы-то ненастоящие, – Дарья стряхнула со своих ресниц блестящие капли. – Такие же фальшивые, как и я. Не надо мне ничего. Уйди. Оболенский не мог согласиться с услышанными дерзкими словами. Его супруга – самый искренний человек на всём белом свете. Она всё делала от сердца, отдавая всю себя. Если любила, то до гроба, если плакала, то до полного изнеможения, если ненавидела, то до скрипа в зубах. Это и являлось её бедой. – Не наговаривай на себя. Не хочешь пить успокоительные – значит, не нужно. Лучше понемногу приходи в себя и спускайся в столовую. Натянув на плечи возлюбленной плед, Оболенский вышел из комнаты. Возможно, он вёл себя как сухарь, и Даше бы стало легче, если бы он поплакал вместе с ней. Но хоть один из них всё-таки должен был оставаться в здравом уме. – Жаль старушку, – пробормотал молодой человек, усаживаясь за стол. – На таких, как она, российская земля держится. «Большая любовь делает из людей идиотов». Золотые слова! Пусть покоится с миром. В столовую тяжёлой поступью вошёл Тимофей и, поклонившись, начал расставлять чашки с чаем и вазочки со сладостями. – А с каких это пор ты мне чай подаёшь, оболтус? – повёл бровью господин. – Решил освободить девок от их прямых обязанностей? – Не серчайте, барин, – сконфузился мужик. – Девкам очень боязно в столовую выходить. – Что значит «не серчайте?» Я серчаю! – то ли в шутку, то ли всерьёз ответил Владислав. – Я им сейчас такое устрою, они не только в столовую, но и в коридор будут выходить с дрожью в коленках. – Барин, ради бога! – Тимофей был одним из немногих, кого не страшил гнев Владислава Константиновича. – Мне неловко об этом говорить, но очень уж они Вашу жену боятся. Готовы и прясть ночами, и на улице работать, лишь бы ей на глаза не попадаться. Владислав крепко задумался. Если он прикажет высечь мерзавок кнутом, то в итоге просто получит запуганную и вздрагивающую от звуков его голоса толпу. Ему-то наплевать, но дети не должны расти в напряжённой обстановке. Наверное, проще выменять этих девок на новых. Но не сразу. – Созови их ко мне! Всех до единой. – Слушаюсь, – кивнул Тимофей. Через десять минут в столовую набились повзрослевшие за последние годы девки. Всех их объединяли страх в глазах и желваки на лицах. Владислав не спешил начинать серьёзный разговор; пока он пил чай и думал о своём. – Господи! – прошептала одна из крестьянок, прижавшись к своей товарке. – Мы так надеялись, что барин возьмёт нас под своё крыло, но, судя по выражению его лица, это крыло окажется могильным саваном. – Он и раньше был непрост, а после ссылки вообще неизвестно, чего от него ожидать. Оболенский вгляделся в толпу. Девки мигом замолкли, и дворянин снова усомнился в своей адекватности: рты у всех были закрыты, но шум откуда-то шёл. – Думаю, вы понимаете, зачем я вас созвал, – наконец начал молодой аристократ. – Не буду разводить демагогию, скажу чётко и по делу: с сегодняшнего дня в моём имении не должно быть никакого своеволия! Независимо от того, что вам говорит и приказывает моя жена, вы не имеете права от неё прятаться. Да у вас вообще здесь никаких прав нет! И не будет! Оболенский безобразно осклабился и содрогнулся от собственных слов. Обычно он не имел привычки говорить о деньгах, личной жизни и правах других людей, пусть и крепостных. А тут вдруг изо рта вырвалась такая гадость! – Больше никакой вольницы! Жена моя не устраивает? Слишком строга? Да я вам такую жизнь устрою, что она вам ангелом покажется! Ещё одна подобная выходка – каждую лично высеку и продам нелюдям Перовским. Они, к слову, большие любители натравить сторожевых собак на своих крепостных. Может, и мне пару-тройку псов завести? Хотя хватит и плетей, – злость отступила, и Владислав столкнулся с полными слёз глазами крестьянок. – Вас ведь не секли… А от этого дела на всю жизнь шрамы остаются. Показать? Давясь смехом, он стал снимать с себя фрак. В толпе послышались всхлипы. – Ладно, – добившись нужной реакции, мужчина снова застегнул пуговицы. – Надеюсь, вы всё поняли. Это – моё последнее предупреждение. Напряжённой обстановки в доме быть не должно. У меня здесь дети растут! А теперь пошли вон! Наступая друг другу на пятки, прислужницы побежали в коридор. Владислав тотчас почувствовал себя чудовищем. Может, всем было бы лучше, если бы он сгинул в ссылке? Жену поддержать не мог, на крепостных срывался… – А ты что на меня так смотришь? – обратился он к Тимофею. – Тоже в чём-то обвиняешь? – Да что Вы, барин! – откликнулся мужик. – Я Вас, напротив, поддерживаю. Бабам спуску давать нельзя! А хотите, я Вам в чай добавлю немного вина? – Споить меня решил? Мол, если нормально жить не умеет, пусть гибнет в безделье и пьянстве? – И в мыслях не было! Моя матушка, царство ей небесное, говорила, что чай с вином помогает при раздражительности. – Добавляй что хочешь, – отмахнулся мужчина. – Хоть яд! Я уже так устал от жизни! – Что Вы такое говорите? – изумился Тимофей, достав вино из шкафчика. – У Вас дети замечательные, жена красавица… Кроваво-красный напиток по каплям наполнил серебряную ложку. Владислав упал лицом в стол. Да, только ради жены и детей жить и оставалось. Как же они без него? – Ты чего? – вдруг развеял мысли аристократа масляный девичий голосок. Он поднял голову и столкнулся со взглядом знакомых жемчужно-серых глаз. Белочка перебирала его волосы, косясь на бутылку на столе: – Пап, с тобой всё хорошо? Вы тут пьёте, что ли? – И давно она тут стоит? – спросил Владислав у Тимофея. – Только что изволила прийти. – Нет, дочка, мы не пьём. Да убери бутылку, чёрт старый! – Ты грустный, – девочка кротко посмотрела на отца. От неё было бесполезно скрывать подлинные чувства: белокурая принцесса видела людей насквозь. Особенно в память Владислава врезался эпизод на свадьбе; он тогда был разозлён и раздосадован своим разговором с отцом Дарьи, а тут ему как раз пора было провожать гостей. Владислав обладал безупречными актёрскими данными и даже в тот раз, как ему показалось, смог изобразить доброе расположение духа. Даже жена не уловила его настоящих эмоций, и лишь Белла, покачав головой, изрекла: «Пап, ты ведь через силу улыбаешься». Это – не просто черта характера, а своего рода дар. – Да, немного, – честно ответил мужчина. – Из-за мамы? – не дожидаясь разрешения, Белочка уселась на его колени. Тимофей вышел, напоследок напомнив господину о чае. – Не только. Просто всё навалилось. Чувствую себя самым бесполезным человеком на свете! – Нет, ты не такой. – Да дурак я, – Владислав со вздохом уткнулся в мягкие локоны. – Злой и припадочный. – А я тебя люблю. – Ты моя маленькая… – дворянин крепче прижал к себе тёплый комочек. Всё-таки любовь к своим детям – необычайное чувство, возникающее из ниоткуда. Ещё вчера ты совершенно равнодушно смотрел на соседских карапузов, а сегодня глотаешь слёзы нежности, глядя на обнимающую тебя принцессу. Из коридора послышался грохот, предвещающий скорое появление Модеста. Этот мальчишка не мог выйти из комнаты, не разбив что-нибудь на своём пути! Оболенский успел подумать о том, насколько все дети разные, независимо от кровного родства. Белочка в четыре года изучала буквы, рисовала что-то похожее на настоящих животных и часто думала о своём, а Модест сейчас играл в пиратов, вёл раскопки во дворе и громил всё, что попадалось ему под руку. Наверное, он вырастет исследователем или артистом. Но сегодня на лице мальчика не было привычной весёлости. – А где мама? – спросил Модест, зайдя в столовую. – Мама плохо себя чувствует. Но, думаю, через пару дней ей станет лучше. Если хочешь, завтра утром мы вместе к ней поднимемся. – А сегодня нельзя? – мальчик плаксиво сморщил нос. – Потерпи ещё немного, – Владислав решил, что завтра поговорит с Дарьей, несмотря на все недовольства. Ей было необходимо выйти к детям хотя бы на несколько минут! – Садись, недоразумение, – и отодвинул дочь, освобождая своё второе колено. Модест уселся рядом с сестрой. – Какие вы тяжёлые, – усмехнулся Оболенский. – Не по дням, а по часам растёте. Модест решил воспользоваться случаем и показать отцу найденную редкость – кость животного, что попала ему в руки во время очередной раскопки. Мама всегда была недовольна «принесённым с улицы хламом». Но вдруг Влад оценит? Поддавшись азарту, мальчик достал свою добычу из кармана комбинезона: – Смотри, пап! – Что тут у нас? Ух ты! Настоящая кость! – Гадость какая-то! – заявила Белла, которой изрядно досаждали забавы брата. – Где ты нашёл такую прелесть, будущий учёный? – На заднем дворе, – смущённо буркнул сын. – Что же нам с этим делать? Лишить ребёнка радости раскопок Владислав не мог, но и подбирать всякую дрянь было довольно опасно. Может, имело смысл закопать во дворе разную пёструю всячину, вроде пуговиц и фигурок животных? И пусть сынок возится на здоровье. – Кость – это здорово, но давай договоримся, что ты больше не будешь проводить раскопки на заднем дворе. – Почему? – Обещаю, сегодня я покажу тебе место, где можно найти по-настоящему ценные вещи. – А на заднем дворе почему нельзя? – не отступал юный археолог. – Потому что, когда ты там играешь, папа очень расстраивается. А у папы, между прочим, слабое здоровье. И если папа будет много расстраиваться, то вскоре… – Ну пап! – возмутилась Белочка. – Да, что-то я не то говорю. В общем, сын, если ты меня любишь, не нужно меня расстраивать. – Не буду, – согласился Модест. – Ребятки! И что бы я без вас делал… Что-что… Наверное, срывался бы на крепостных, не задумываясь о царящей в доме атмосфере, подтрунивал над редкими гостями поместья, выслушивал нотации отца по поводу своей беззаботности – дескать, взял в жену странную дамочку, а полноценной семьи создать не смог. И был бы очень дурковат в быту: ни фрукты нарезать, ни комбинезон застегнуть. – Что вы его облепили, как мухи ложку варенья? – вдруг разрушил идиллию недовольный женский голос. Спустя час моральной подготовки Дарья спустилась в столовую, но открывшаяся её взору картина вызвала у неё лишь раздражение. Влад – не мужчина, а ангел! Вон как дети его любят! Только она – ненужная псина, не заслуживающая ни объятий, ни добрых слов в свой адрес. – А вот и мама пришла! – просиял Владислав. – Но она пока не в настроении. – С чего мне веселиться? – уточнила Дарья. – У меня родной человек умер, а вам плевать. Смеётесь, обнимаетесь, будто ничего не случилось. Предатели! Последнее слово больно резануло Оболенского. Он ведь не сделал ничего плохого! Он пытался утешить жену, заботился о ней, но смерть близких – одна из немногих вещей, где все это не поможет. Этим нужно просто переболеть и смириться. Именно так сам Владислав пережил смерти мамы и Линды. – Пап, что с мамой? – тихо спросила Белочка. – Она нас больше не любит? – Ты чего глупости говоришь? – изумился отец. – Ваша мама – странноватый, но абсолютно прекраснейший человек. И если она кого-то полюбила, то уже никогда не разлюбит. – Интересно получается, – Дарья горбато замерла над столом. – У тебя, Влад, вызывают симпатию лишь те, кто страдают. Чем больше лишений, тем прекрасней человек! На миг Владислав задумался. А ведь Даша была права. Интересно, он один такой? – Дети, поиграйте на улице. Сегодня погода замечательная, чего дома сидеть? Только на задний двор не ходите. Белочка неохотно слезла с коленей отца. Модест последовал примеру сестры. – А рисовать будем? – Да, но завтра. Прислонив стакан ко лбу, Дарья слушала, как затихали шаги детей. На неё вновь давило ощущение собственной ущербности. Она ведь очень любила Беллу и Модеста! Да и как их можно было не любить? Ведь они – продолжение её главного человека. И Владислава ждала целых пять лет, утопая в слезах. Была так счастлива, когда они поженились во второй раз! Будто мир собрался по крупицам… И вдруг новая беда рухнула на голову! Но разве она имела право отыгрываться на родных? – Влад, я… – девушку затрясло мелкой дрожью. – Не должна была. Прости. – Всё в порядке, – лаконично ответил молодой человек. – Я не злюсь. Но ответ от твоего отца еще не пришёл… – Не нужны мне никакие письма, – впервые за долгое время в голосе Дарьи послышались нотки сожаления. – Просто нужно принять смерть тёти и тот факт, что детство и юность уже никогда ко мне не вернутся. Я уже стольких людей потеряла! Мать умерла, когда я была крохотной, отец предал, лучшая подруга сбежала, теперь вот тётя. И я очень боюсь, что ты… – Ну-ну, – Владислав подошёл к возлюбленной и обнял её за плечи. – Я не умру, пока не отгуляю на свадьбе внуков. И тебя вперёд себя не пущу. – Боже мой, Влад! – Дарью переклинило в один момент. Не помня себя, она рухнула к коленям мужа, целуя его бледные руки и обливаясь слезами. – Я бы не выжила без тебя. Прости меня, пожалуйста. Не знаю, что со мной… – Тише, моя хорошая, – его голос отличался особенной, умиротворяющей интонацией; в этих звуках хотелось раствориться, они были похожи на шум прибоя. – Я не сержусь. Как я могу сердиться на такую ласточку? Тебе нужно отдохнуть. Хочешь, выпьем чаю и поспим? – Не хочу спать. Я… Мне нужен ты, – не осматриваясь по сторонам, барышня стала расстёгивать пуговицы на его фраке. – Подожди, – Оболенский накрыл её руки своими. – Здесь не самое удачное место… – Помоги мне забыться. Мне уже всё равно, как и где. Я люблю тебя. Что ж, нестандартный способ борьбы с психозом, но любовь всяко лучше слёз и битого стекла. Дарья протянула супругу свою плавно согнутую в запястье руку. Владислав не ошибся, когда сказал, что причислил бы её к лику святых за эту часть тела. – Пойдём, – улыбнулся мужчина, лаская взором стройное тело. – Я хочу забыть, – прошептала девушка, прижимая к губам его руки. – Ничего не знать. Пожалуй, полная непричастность к миру с его проблемами и потерями – единственное, что сейчас могло её спасти. *** – Ты наркоту, что ли, нюхаешь? – рассёк тишину томный девичий голосок. С наступлением рассвета в комнате повисла пелена. Потолок побледнел и было интересно наблюдать, как теряли причудливые очертания предметы, казавшиеся жуткими в темноте. Владислав сидел на краю кровати, накинув на плечи смятую простыню. Дарья ошиблась – он нюхал табак. Наркотиков мужчина боялся, считая это дном, с которого невозможно подняться. – Нет, ты что! – А что только что делал? – Вот так тебе всё и расскажи. Нос чесал, – глупо ответил Оболенский, стряхнув под кровать крупинки горчичного цвета. Уже неделю Дарья пыталась забыть о своей утрате с помощью жарких актов любви. Только это не особо устраивало Владислава – во-первых, после жена по-прежнему плакала, укоряя себя в отвратительном поведении: вот, мол, тётя умерла, а они тут разврат устраивают. А во-вторых, ему не давали покоя мысли о возможной новой беременности Дашеньки. Да, Владислав любил детей, но считал, что на двух им пока нужно остановиться. – Может, нам выпить чего-нибудь? – наваждение прошло, и теперь Дарью трясло от утренней прохлады и оборвавшихся рыданий. – Плохая идея. Давай лучше поспим. Четыре дня назад Оболенскому пришёл неутешительный ответ от Григория Александровича. Из всех прочитанных парнем писем тяжелее была только предсмертная записка Линды: «Здравствуйте, Владислав Константинович. Даже не удивлён, что известие о смерти моей сестры прошло мимо вашей семьи. Вас с Дарьей не интересует никто, кроме друг друга. Год назад я лично похоронил Полину Александровну. Она ушла тихо, после продолжительной болезни. Кстати, именно от неё я узнал неприятные подробности Вашей биографии. Всё-таки при первой встрече, посчитав Вас подозрительным человеком, я не ошибся. Ну ладно. Это уже не мои заботы. Я хотел поставить памятник на могиле сестры, но они нынче недешёвые. Если захотите помочь, буду польщён».

Григорий Александрович.

До чего же ушлый человек – читать было противно! Родная сестра умерла, а он деньги клянчил! На памятник или себе в карман – неважно. Оболенский знал, что в любом случае не даст ему ни копейки. Лучше сам съездит в деревню и прикажет поставить большой и дорогой памятник. Владислав не стал показывать письмо Дарье. В какой-то момент они лишь переглянулись и кивнули друг другу. – Знаешь, что меня удивляет? – спросила Дарья, наблюдая за движениями поглаживающих её плечо пальцев. – Ты видел меня всякую: больную, заплаканную, разбитую. Да ты даже на родах присутствовал! Говорят, если мужчина хотя бы раз увидит этот ужас, то больше никогда не посмотрит на жену… ну, как на женщину. Но для тебя я так же привлекательна… – С тобой каждый раз – как первый, – ответил Оболенский. Он никогда не задумывался о подобных вещах. Дашенька всегда была для него самой красивой и желанной. – Да, у нас особенные отношения! – продолжила жена. – А вдруг лет через сто наша история обрастёт легендами? Может, о ней даже книгу напишут… – Если в этой книге будут упущены кровавые и интимные подробности, то почему бы и нет? Ещё через пять дней горе утраты отпустило молодую барыню так же быстро, как и настигло. Проснувшись утром, она сощурилась от бьющего в окно света, неловко перелезла через спящего мужа, подняла лампу и одежду, провела расчёской по копне волос, натянула на себя смятое платье, осмотрела засосы на шее, а после, пошатываясь, дошла до ванны, умылась холодной водой и, посмотрев в зеркало, встретилась взглядом с весьма угрюмой дамочкой. Под её воспалёнными глазами пролегли мешки, на губах запеклась алая корочка. – Надо заканчивать с этим! Дожила… Затем Дарья зашла к детям. Модест встретил маму объятиями, из которых той ещё долго не хотелось выбираться. А Белочка поначалу стушевалась. – Скоро мы поедем в деревню. Правда, повод для поездки не очень весёлый. Дети не разделяли горя родителей; Белла видела Полину Александровну ещё много лет назад и запомнила её как вечно всем недовольную и громкоголосую женщину. Известие о её смерти не произвело на девочку впечатления, но после она задумалась, что было бы, если бы умерли родители, и от этой мысли у неё потемнело в глазах. Их кончина лишила бы её родных объятий, весёлых разговоров и всего смысла жизни. А чего бояться в смерти странной тётки, Белочка не знала. А Модест вообще понятия не имел, что это за родственница. Через полчаса они втроём уже завтракали в столовой, и когда выспавшийся Владислав спустился на первый этаж и поинтересовался самочувствием супруги, та ответила: – Со мной всё в порядке. *** По истечению болезни Дарьи время полетело быстро. Через четыре дня супруги приехали в деревню. Владислав считал, что брать детей с собой необязательно, но Дарья сказала, что ей будет слишком непросто без привычного шума. Однако ребята вели себя на редкость спокойно, словно прочувствовали траурную атмосферу. И лишь когда Модест, соскочив с саней, чуть не упал в лужу, все оживились. Дарья стала переобувать сына, Белла захихикала, а Владислав заметил, что волосы дочери зачёсаны на другую, «неправильную» сторону, и решил сделать ей новую причёску. Мужчина выделил на памятник большую сумму: на эти деньги можно было бы отгрохать надгробия на все немногочисленные могилы старого кладбища. С толикой стыда он понял, что сделал это не только из-за уважения к покойнице, но и из-за желания искупить свои прошлые грехи. Добрые дела, как известно, добавляли плюсов в карму. – Ты чего так деньги разбазариваешь? – изумилась Дарья, наблюдая, как муж пересчитывает купюры, половина из которых попросту падала ему под ноги. – Карманы жгут, – ответил Владислав и прислушался к своим ощущениям: вдруг на душе стало легче? – Может, нам основательно благотворительностью заняться? Отписать какой-нибудь организации тысяч этак сто? – Я в этом участвовать не буду, – отказалась Дарья. – Наше прогнившее общество с его глупыми организациями не получит от меня ни копейки. Оболенский боялся, что на кладбище Дашенька вновь забьётся в истерике, поэтому заранее отвернул детей, как только они подошли к нужной могиле, но мать семейства только шмыгнула носом, перекрестилась, а после нарвала цветов и положила их на холмик со словами: «Простите меня, тётя». Дарья понятия не имела, что будет с деревенской усадьбой и девками. Этим нужно было интересоваться у отца, а она скорее станет жевать стекло, чем ещё раз ему напишет. Наверное, продаст, и делу конец. Хотя кто купит имение в такой глуши? – Хочешь, я куплю? – будто прочитал её мысли супруг. – Не хочу. – А детям здесь нравится. – Не нравится, – вмешалась Белочка. – Пап, поехали домой. Вернувшись в Москву, Дарья перебрала все шкафы, сундуки и сумки в поисках вещей из своей прошлой жизни, а когда нашла, сожгла их. – Не хочу тебя обидеть, но ты не права, – заметил Оболенский, отворачиваясь от пышущего жара. – Твоё прошлое – это часть тебя. От него не нужно ни избавляться, ни носить с собой. Достаточно просто помнить. – Не хочу, – в который раз повторила девушка. – Пусть горит. Почему-то она думала, что её новую жизнь душил старый хлам. Выйдя за пределы двора, Владислав заметил стоящую на обочине девочку. Может, с её помощью он избавится от части бремени на своей душе? – Здравствуй! – поздоровался дворянин. Девочка испуганно отпрыгнула в сторону. – Не бойся, я тебя не обижу. Держи, – вынув из кармана помятые купюры, он вложил их в потную детскую ладонь. – Что? А зачем это? Подождите, куда Вы? Девочка потянулась за благодетелем, но того уже и след простыл. Дышать Владиславу стало легче; а может, дело было лишь в самовнушении. *** – Во времена Колумба одним из видов пропитания в плавании была вяленая и сушёная рыба. Она очень удобна для транспортировки, долго хранится и мало весит. Держи. На стеариновом личике Белочки промелькнуло сомнение, но она быстро отбросила его прочь и вгрызлась зубами в высушенную треску. Юной барыне уже было чуть больше двенадцати. И она выглядела как отдельный вид искусства. – «Какая она красивая. Без всяких румян, накрашенных губ, драгоценностей… Просто красивая», – часто восхищалась Дарья, которую, впрочем, тоже годы не брали. Говоря это, мать семейства всякий раз обращала лукавый взор на мужа, с намёком на то, что скоро у их дочери отбоя от женихов не будет. Но на Владислава мысли об этом наводили тихий ужас. Он знал, что в нынешнее время приличные молодые люди стали редкостью. И как огородить Белочку от всякого дурного влияния? К счастью, белокурая принцесса росла очень рассудительной и ничуть не была похожа на барышню, которая в дальнейшем позволит обвести себя вокруг пальца. – Пап, а как думаешь, мы одни? Ну, во Вселенной. Сейчас Изабелла грызла рыбу и смотрела на звёздное небо. Владислав видел, что глаза дочери слипались от сладкой полудрёмы, но та не желала расставаться со своим любимым отцом и идти в кровать. – Уверен, что не одни, – ответил мужчина, растянувшись на траве. – А чем, по-твоему, занимаются жители других планет? – Возможно, они не такие умные и мирные, как мы, и постоянно воюют. – Ой, а я такую историю знаю! – вдруг подпрыгнула от нетерпения Белочка. – Только пообещай, что если я её расскажу, ты не будешь злиться. – Мне уже страшно, – фыркнул молодой отец, рассматривая манящее небо. – Рассказывай. – А вот и не стану! – Ну уж нет! Теперь ты должна удовлетворить моё любопытство. – В общем, – от азарта Белла прибегла к словам-паразитам, – я прочитала её в газете. Молодого человека по имени Сергей похитили зелёные человечки. Ну, как человечки… Они были обычного роста. И в одну из их женщин он влюбился. – Может, Сергею пить надо было меньше? – хохотнул Владислав, а затем протянул дочери свой пиджак: – Укутайся, а то замёрзнешь. – Пап! – пискнула оскорблённая до глубины души Белочка. – Слушай дальше. Эта женщина ответила ему взаимностью и вскоре забеременела. – Прямо настолько сильная горячка у Сергея была? – не прекращал смеяться Оболенский. – А потом молодой человек вернулся домой. Он был уверен, что с момента его похищения прошло несколько месяцев, а то и лет, но оказалось, что он отсутствовал всего шесть часов. Там, где он был, время текло по-другому. Сергей умер десять лет назад и, что примечательно, до последнего утверждал, что говорил правду. – Хм. Было бы интересно узнать, что случилось с их ребёнком. – Ой, меня тошнит, – вдруг заныла Белла. – Переела, наверное. За час до разговора папа, решив показать ей, чем раньше питались путешественники, развернул во дворе настоящую полевую кухню. Он с редкой для дворян ловкостью чистил морковь, лук и картофель, а затем потрошил ещё не засушенную рыбу. Хворост для костра собирали общими усилиями: в основном, это были сухие ветки. Кастрюлю для блюда отец заранее ухватил с кухни. Результат превзошёл все ожидания: рыбка с овощами показалась Белочке очень вкусной. Правда, она чуть не подавилась костью и уронила на платье пару кусочков моркови. – Ты хочешь спать, – ласково прошептал Оболенский. – Уже четыре часа утра! Все люди скоро вставать начнут, а мы ещё не ложились. – А завтра воскресенье, – пробурчала дочь, плотнее закутавшись в его пиджак. – Учителя не придут. Но не подумай, что я буду спать до полудня! – спохватилась она, вспомнив об их планах на выходные. – Мы ведь собирались рисовать речку и делать бумажные кораблики. – Кораблики? Ох, я уже и забыл! Мы пойдём на речку, но после того, как ты выспишься. *** В юности Оболенский интересовался психологией, пропустил через себя множество горестей и радостей своих хороших знакомых, общался с представителями разных сословий и сфер деятельности, наблюдал, как строились отношения благовоспитанных молодых людей и отъявленных идиотов, и уяснил одну простую истину – идеальных семей не бывает. Лет восемнадцать назад неподалёку от его родового поместья жили муж с женой, воспитывающие шестерых детей. Их союз был предметом зависти всех окрестных господ. Даже Константин Оболенский, сталкиваясь с этими людьми во время прогулок по городу, затем изрекал: «Какие замечательные господа!» или «Вот это семья, любо-дорого посмотреть!» Дети грызли гранит науки, занимались спортом, читали книги на иностранных языках, подкармливали бродячих животных, родители увлекались художественной самодеятельностью и растениеводством, частенько отвозили на ярмарку саженцы мяты, поделки из природных материалов и мыло ручной работы. Каждые выходные они все вместе выбирались на природу или устраивали приёмы. Владислав и раньше считал, что настолько безупречные семьи – пустые, ни о чём, и знал, что его будущая жена точно не будет обращаться к нему на «Вы», отгонять от него мух во время дневного сна, подносить ему запонки и галстуки, и просыпаться на два часа раньше него, чтобы успеть сделать макияж. Он всегда видел рядом с собой темпераментную и открытую барышню, с которой можно будет и поспать до обеда, и посмеяться во весь голос, и заняться любовью на столе. Которая не будет бояться высказывать недовольства, колко шутить и плакать. В пятнадцать лет Владислав поближе познакомился с тем самым «благовоспитанным семейством», и это знакомство едва не стало причиной его резкого психологического кризиса. Мать семейства на деле оказалась очень уставшей женщиной: и морщинки в уголках её губ, и потухший взор, и мешки под глазами буквально кричали о том, как ей хотелось провести в тишине и одиночестве пару-тройку дней; без детей, мужа и ярмарок. Она не могла искренне любить своих домочадцев: на это чувство нужны были силы, которых у неё уже не осталось. А отец семейства оказался домашним тираном. Нет, он не поднимал руку на жену и детей, не попрекал их куском хлеба, не повышал голос по поводу и без, но его постоянные запреты доходили до абсурда: в усадьбе нельзя было носить серьги и яркие платья, нельзя пропускать утреннюю зарядку, нельзя заводить животных, нельзя опаздывать к обеду… Владислав же считал, что в стенах родного дома люди должны расслабляться и чувствовать себя в безопасности. Он так и не стал «отцом семейства» в привычном понимании этих слов. Он не хмурил бровей, не запрещал детям отвлекаться на уроках, не угрожал им подзатыльниками и не отправлял их к матери по любым вопросам. Вместо этого он стал для Беллы и Модеста лучшим другом. Пока окружающие в один голос твердили, что выстраивать с детворой отношения с позиции «своего парня» – очень неправильно, он обсуждал с дочерью её картины и отпускал шуточки по поводу мальчика, что улыбнулся ей, когда она вышла за пределы двора. Зимой он бросал в смеющуюся Белочку снежки, а весной делал кораблики из её старых записок. Он с интересом выслушивал её истории, заговорщески подмигивал ей, когда она бедокурила на уроках, но становился серьёзным, как только приходило время проверять выполненную работу. – Весело сегодня было на уроке литературы, правда? – посмеивался молодой родитель, бегая глазами по строкам. – Так, вот здесь ты повторяешься; в сочинениях это недопустимо. А здесь пропущена запятая. В тринадцать лет Изабелла захотела освоить игру на клавесине. Пыльный инструмент был сразу же выдвинут на середину зала, а Владиславу ничего не оставалось, кроме как снова взять на себя роль учителя. Поначалу Дарья сомневалась в эффективности этих уроков, ведь рядом с Беллой глава семьи не мог оставаться серьёзным. Но Оболенский отнёсся к делу ответственно. – Немного энергичнее! – часто подстёгивал он дочку. – Если ищешь определённую клавишу, не нужно попадать по остальным. – Пап, тут в середине сложно, – сквозь мелодичность этюдов канючила Белочка. – Паузу забыла! В воспоминаниях Изабеллы всё ещё остался расплывчатый образ её несостоявшейся учительницы музыки, которая сначала сидела рядом и слушала, как она играла, но вскоре начала нарочно тянуть время, лишь бы ученица подольше не трогала инструмент. И лишь много лет спустя, услышав, как играет отец, Белочка всё же решилась научиться управлять капризными клавишами. Это как с рисованием: поначалу кисти падают из рук, краски – не ложатся, линии – не вырисовываются, а подходящие оттенки – не находятся. Но потом тебе открывается целый мир – пёстрый и монохромный, холодный и тёплый, вселяющий надежду и заунывно зовущий. И музыка – не менее прекрасна. – Ты слишком зажатая! – вздыхал отец. – Играть нужно от сердца, но не фамильярно. – А есть что-нибудь сладенькое? – заглядывала ему в лицо Белочка. Стараясь не шелестеть обёрткой, Владислав доставал конфету, и серые глаза дочери тут же приобретали восторженный блеск. – Не отвлекайся, следи за пальцами. По окончанию занятий Белла всегда тянула папу на террасу, продолжать очередную картину. – Виридоновая зелёная! – провозглашал Владислав, окуная кисть в вязкую субстанцию. – Люблю зелёный цвет. Цвет листвы, травы, лугов… Цвет жизни! – А жёлтый? – теребила мочку уха Белочка, наблюдая за плавными движениями чужой кисти. – Это цвет солнца, тепла, новизны. – Любой цвет можно описать по-своему. Допустим, чёрный… – О, это твой любимый цвет. И мой – тоже. – Да, у меня с ним особые ассоциации. Я никогда не считал его мрачным. Наоборот, он очень поэтичен и красив. – Интересно. А правда, что все творческие личности носят чёрное? – Наверное, не все. Но я не могу представить себе поэта или художника в жёлтом пальто. Чёрный – цвет вдохновения, мистики и благородного отчаяния. Раньше самым искренним человеком на свете Владислав считал свою жену. Но Дарья в некоторых случаях могла изобразить недоумение, сожаление или страх, заломить руки или заплакать по команде. А вот Белла совершенно не умела врать и скрывать сои чувства. – Тяжело тебе будет в жизни, Белочка, – однажды сказал молодой отец. – Нужно уметь сдерживать себя, всё хранить внутри. А у тебя душа нараспашку. Он – один из немногих, кто кричал о своих чувствах; валялся в ногах у своей будущей жены, целовал её колени, обливался слезами, напивался до омерзительного состояния, рассказывал отцу, что «каждый шрам на теле Дарьи – как рубец на его собственной душе». Нет, сам Владислав ничуть не жалел об этом. Но он был гораздо сильнее Беллы. А вот если она однажды влюбится так же крепко, то точно сломается! Изабелла была совершенно равнодушна к своему дворянскому чину и привилегиям. Она недоумевала, когда мать отчитывала её за игру с босоногой шпаной около двора и говорила, что они – «грязные мальчишки, у которых сопли свисают до колен». Если эти ребята показались ей весёлыми и добрыми, почему она не могла проводить с ними время на постоянной основе? Конопатые девчонки с венками в волосах несли коромысла, о чём-то разговаривая между собой, но при виде Беллы останавливались и поклонялись. Зачем? Самой Белочке хотелось спросить, как возможно удержать два полных ведра на плечах, или попросить девочек позировать для её нового портрета. Но подружки смотрели на неё с почтением и страхом. Какая глупость! Она – такая же девчушка, как и они. Да, на ней дорогое платье, но разве это повод не общаться с ней? Несколько раз в усадьбу Оболенских приходили гости – семейная пара с двумя детьми. Дарья избегала их визитов, а вот Владислав быстро входил в раж и начинал суетиться около стола, задавая наводящие вопросы: – Елена Эдуардовна, как Ваша мигрень? Ещё не прошла? Ох, какая досада! Иван Алексеевич, Ваш парадный пиджак – просто верх элегантности! А что это за мех? Наверное, бобёр? Или выхухоль? Не хотите выпить вина? Мне не наливать… Хотя кого я обманываю, конечно, наливать! Дети гостей вызывали у Беллы антипатию, казались ей слишком манерными и чистоплотными. Смотря на её измазанные краской руки, Софья и Алексей брезгливо морщились, а, оказавшись в её комнате, ужасались царящему там творческому беспорядку. Белочка редко общалась с крестьянскими детьми, но была уверена, что те бы так не поступили. С матерью у Белочки установились сложные отношения. Во-первых, девочка хорошо помнила, что мама творила раньше; в её сознании, наверное, навсегда отпечатались закрывающие свои лица девки и летящая в стену посуда. А во-вторых, они были слишком разными. Дарья попросту не понимала внутреннего мира своей дочери. Молодая мама была бы несказанно рада, если бы её кровиночка, как все остальные ребята, посидев за книгой, уходила играть в сад, а потом просила родителей сводить её в цирк в выходных. Но Белла читала романы-эпопеи, ночи напролёт рисовала пейзажи и портреты, хотела дружить с детьми простолюдинов и грызла гранит науки, словно семечки. Белла любила маму, но чуть побаивалась и не разделяла её взглядов на жизнь. Девочка чувствовала, что мама тоже любила её, но иначе, чем отец. Наверное, это нормально, ведь у каждого человека свой спектр чувств. – Знаешь, Влад, я мало что смыслю в воспитании подрастающего поколения, но даже я понимаю, что нельзя настолько по-разному относиться к своим детям, – однажды сказал Владиславу приехавший в гости Константин Борисович. – Белла рядом с тобой чуть ли не двадцать четыре часа в сутки. А Модест… Я, конечно, не могу сказать, что ты к нему равнодушен, но ему будто приходится отвоёвывать каждую минуту твоего внимания! – Глупости, – ответил сын. – Посмотрите вокруг! Кто закопал разные безделушки на заднем дворе, чтобы Модест мог играть в пиратов? Кто обучил его игре в шахматы? Кто подносит ему морс, лекарства и примочки, когда он болеет? Кто все прошлые выходные висел с ним на дереве, вместо того, чтобы работать над картиной? Модест всегда может ко мне обратиться, я готов вложить в него всё, что знаю и умею. Просто Белочку я воспитывал с первых дней её жизни. И любовь к ней – это отдельная часть моей души. Крепостные поддерживали позицию Константина Борисовича, хоть вслух об этом не говорили. Лишь Дарья не видела в сложившейся ситуации ничего дурного. Можно было сколько угодно говорить, что чувства родителей к каждому из детей одинаковы, но правда куда прозаичнее: в любой семье есть любимчики. Куда больше молодая барыня беспокоилась, что Белочка от чрезмерного внимания вырастет очень избалованной. Владислав перестал безостановочно носить дочь на руках, лишь когда той исполнилось одиннадцать лет. Двенадцать лет назад рядом с молоденьким блондином в огромном кресле засыпал крохотный, замотанный в пелёнку, пищащий комочек. А сейчас в том же кресле с уже взрослым мужчиной засыпала юная дама. Владислав ворчал, ворочался, но не тревожил покой дочери.. Взрывоопасный характер Модеста «нормализовался» к семи годам. Мальчик стал спокойнее и покладистее, и лишь глаза, в которых изредка начинали плясать бесенята, и залихватский вихор белокурых волос выдавали в нём озорника. Модест не был таким одарённым, как старшая сестра, но и серьёзных трудностей с учебой не испытывал. Он быстро запоминал исторические даты и математические таблицы, любил читать истории о путешествиях, пиратах и золотоискателях, и был уверен, что когда вырастет, станет отважным путешественником, судьба которого впоследствии обрастёт легендами. Мальчику потребовался год, чтобы привыкнуть к отцу и перестать называть его по имени. Владислав не застал время, когда сын рос, превратившись из младенца в сорванца, не учил его первым словам, не поддерживал Дарью во время беременности, поэтому некое отдаление между ними было очевидно. Но мужчине очень нравилось играть с сынишкой в шахматы, строить для него шалаши и читать ему книги. На сына Дарья возлагала куда больше надежд, чем на дочь. Она знала, что такие своеобразные люди, как Белла, смотрят на мир через розовые очки, поэтому жизнь проходит мимо них. А вот упрямый, энергичный и питающий тягу к приключениям Модест впрямь мог почувствовать горько-сладкий вкус жизни, столкнуться с неизведанным и пойти напролом, чтобы добиться своего. Дарья всегда любила пытливых людей; жаль, сама таковой не являлась. Модест не был столь впечатлительным, как Белла, не смотрел на мать с осуждением, когда та кричала на крепостных или швыряла посуду на пол и, в целом, лояльно относился к её слабостям. И всем было понятно, что именно мама, с детства носившая его на руках и укрывающая от посторонних взоров, оставалась для него главным и любимым человеком. *** Пятилетняя разлука сказалась на чувствах супругов в лучшую сторону и словно сделала их союз ещё священнее. Теперь они напоминали себе беззаботных гимназистов, упивающихся первыми чувствами. Они нередко ссорились по пустякам, а затем мирились, задыхаясь от поцелуев, играли в молчанку, которая мгновенно прерывалась, стоило им лишь взглянуть друг на друга в упор, и откладывали непростые разговоры до лучших времен. – Я люблю эту женщину. Люблю как… – однажды сказал Владислав, нервно проживаясь из угла в угол, – это не выразить словами! Как Джордано Бруно любил звёзды. Как Дедал любил мечты о покорении небесных дорог. Как Иван Грозный любил свою Анастасию Романову. В ней – моё будущее, настоящее и прошлое. В ней – вся моя жизнь. Дарья со временем наконец-то почувствовала себя хранительницей семейного очага. Раньше она поступала эгоистично, перекладывая на мужа заботу о детях, присмотр за крепостными и другие домашние обязанности, а сейчас, напротив, старалась окружить его заботой. Если утром Владислав выходил на террасу без верхней одежды, она сразу приносила ему пиджак со словами: «Ты чего, на улице прохладно!» Если он начинал кашлять, она теряла рассудок, перебирая в мыслях всевозможные болезни и поднося ему лекарства. Когда Владислава мучила бессонница, Дарья сидела рядом, поглаживая чужие белоснежные волосы, пока его глаза не начинали слипаться, а затем следила, чтобы в коридоре все ходили на цыпочках. Однажды Владислав писал новый рассказ, а Дарья сидела рядом, проверяя тетради сына и раскатывая на языке леденцовую конфету. Оболенский долго не мог понять, что повлияло на его сегодняшнее вдохновение, и откуда взялись ощущения покалывания в затылке и мурашки, распространяющиеся от шеи к рукам, а потом осознал, что дело в шелесте обёрток, движениях красивых губ и твёрдости карамели, сталкивающейся с зубной эмалью. – Какие интересные звуки! – улыбнулся он. – Успокаивающие и сладкие, как и ты сама. – Серьёзно? – удивилась Дарья. Всю следующую неделю, как только наступал вечер, она садилась рядом с мужем, делала вид, что чем-то занята, и рассасывала конфеты. Язык распухал, дёсна становились чувствительными, а слюна – вязкой, но Дарья не обращала на это внимания и приносила ещё больше леденцов. На шестой день Владислав понял, что жена делала это только ради него, и даже не знал, смеяться ему или плакать. Иногда Оболенский задумывался над тем, что было бы, если бы они никогда не встретились, или если бы он уехал после первой свадьбы Дарьи, как и планировал. Но он не мог этого знать. Он не представлял себе жизни, в которой не было её, – такой прекрасной, манящей, нежной, страстной и родной до дрожи. И лишь разговоры о смерти, которые Даша заводила чаще обычного, выбивали его из колеи и заставляли покрываться холодным потом. Она желала узнать его мнение касаемо существования загробной жизни, а его воротило от одного слова «смерть», произнесённого её чувственными губами. Они умрут очень нескоро; и, наверное, вместе. *** Жизнь текла уютно и размеренно до тех пор, пока Белле не исполнилось пятнадцать лет. – Дочка, я решил, что тебе нужна новая учительница французского языка, – однажды объявил Владислав. Он стоял перед зеркалом и поправлял галстук, который извлекался из шкафа только по случаю прихода гостей; атласный аксессуар тёмно-красной змеёй прилегал к чёрной рубашке. От мужчины за версту веяло дорогим парфюмом. – До чего же он элегантный, красивый, молодой! – восторженно прошептала Белла. Её переполняло чувство гордости за папу – второго такого не было ни у кого! Для Владислава дочь оставалась всё той же крохотной Белочкой. Он упорно не хотел признавать, что его кровиночка – уже почти взрослая дама. В обычные дни, без вычурных платьев, высокой причёски и косметики, Белла выглядела младше своего возраста, но сегодня, за счёт румян на скулах и подводки около глаз, производила впечатление восемнадцатилетней девушки. – Пап, зачем? Меня и нынешний учитель устраивает. Вот только предмет, что он вёл, вызывал у юной дворянки недоумение. Неужели русский язык настолько плох, что нужно учить ещё и иностранные? Она в совершенстве владела родным, понятным и красивым языком, умела выстраивать из него сложные конструкции, а её зачем-то пичкали иноземщиной! – Да, этот твой учитель – уважаемый мужчина, но я считаю его слишком навязчивым и правильным. Думаю, тебе будет комфортнее в обществе молодой и интересной дамы. Владислава уже который год беспокоил затворнический образ жизни дочери. Он надеялся, что в юношестве у Изабеллы появится хотя бы пара-тройка настоящих друзей, – в конце концов, он сам был замкнутым ребёнком, но в подростковом возрасте стал вливаться в общество, – но Белочка и сейчас общалась только с родителями, братом и несколькими крестьянскими детьми. Такая обособленность от мира грозила серьёзными душевными расстройствами в дальнейшем. Подумав над ситуацией, Владислав решил, что дочь повеселеет, если у неё появится приятельница в лице молодой учительницы из интеллигентной семьи. Они будут говорить о картинах, иностранных языках… Да о чём угодно, ведь у Белочки очень богатый внутренний мир! Может, сходят куда-нибудь вместе. – Мне тяжело находить общий язык с другими людьми, ты же знаешь. – Знаю. Поэтому и стремлюсь тебе помочь. Если учительница тебя не устроит, скажешь мне об этом, и она больше не придёт. – Хорошо, – пожала плечами Изабелла. – Она уже ждет в коридоре, – заявил папа. – И не забывай… – Помню-помню. Я должна следить за осанкой и обращаться к тебе на «Вы». Девушка вышла в коридор. Стоял дождливый летний день. Модест сидел в столовой и ел торт, мама читала очередной роман и выделяла понравившиеся цитаты карандашом. – Познакомься, дочка, это Настасья Леонидовна, – представил гостью дома отец. Изабелла взглянула на учительницу и ей почему-то стало зябко и страшно. На вид Настасье было около восемнадцати лет. У неё было овальное лицо с розоватыми щёчками и медно-золотистые волосы. Небольшие глаза сапфирового цвета смотрели вбок, – гостья была сильно смущена. На высоком лбу выделялись пшеничные брови. Губы, нижняя из которых казалась чуть пухлее верхней, растянулись в доброжелательной улыбке. – Здравствуйте, барыня, – пролепетала визитёрша. – Можете называть меня по имени – отчеству, – ответила Изабелла и посмотрела на отца. Она испытывала крайне смешанные чувства и лишь присутствие родного человека держало её на плаву. – Ты чего побледнела? – вздёрнул брови Владислав. – Плохо себя чувствуешь? – Нет, – мотнула головой дочь, но решила всё же прислушаться к своим ощущениям: может, вправду что-то болит? Да, у неё ныла грудная клетка; да так, словно туда вкручивали винт! Настасью нельзя было назвать красавицей: у неё были не самые выразительные глаза, неправильная осанка, чуть ассиметричные черты лица… Но в ней было что-то такое, чего Белочка ранее не замечала ни в ком другом. То ли она была очень милой, то ли очень ухоженной. Несмотря на простоту наряда и отсутствие косметики, юная учительница выглядела холёной, свеженькой и чистенькой. Отец нахваливал врожденную гениальность своей единственной дочери, Настасья улыбалась, а Изабелла просто смотрела на неё, не отводя глаз. – Ух ты, какая женщина! – вдруг выкрикнул выбежавший из столовой Модест, за что сразу же получил подзатыльник от идущей следом мамы. Белочка усмехнулась. Разве Настасья – женщина? Да она ведь совсем девочка! Маленькая, худенькая, миловидная. Ничего эти мальчишки не понимали! Родители ушли, забрав с собой смеющегося брата, на кухне звякнула посуда, сквозняк пробрался в коридор, заставив Настасью поёжиться, и Белла тотчас испытала огромное желание броситься к ней, укрыть её пледом и подать горячий чай. – Покажете мне свою комнату? – спросила учительница, прервав напряжённую паузу. – Конечно! Пройдёмте. Ступеньки лестницы показались Изабелле бесконечными. Лишь спустя вечность её изящная рука с испачканными краской ногтями потянула на себя дверную ручку. – О, да у Вас тут все условия! – улыбнулась гостья, увидев стеллажи книг, огромные географические карты, стопки тетрадей и разбросанные всюду баночки с красками. – Увлекаетесь живописью? – Да. Но у меня не всегда получается… А вот мой отец – настоящий художник. – Это его картины украшают стены гостиной? – Да, всё верно. – Вы правы, он талантливый человек. Белла не понимала, что с ней происходило. Она всегда испытывала трудности в общении с малознакомыми людьми, но другого плана: ей было очень некомфортно в их обществе, муторно, скучно, и она хотела, чтобы они поскорее оставили её в покое. Но сегодня юная барыня, напротив, была готова отдать что угодно, лишь бы Настасья Леонидовна не уходила как можно дольше. А ведь занятие должно было длиться чуть больше часа, и у них осталось так мало времени! – Вы давно изучаете французский? – Да. Но занятия проходят редко, своё основное время я уделяю живописи. Вот чёрт, и правда. Иностранным языком Белла занималась всего два дня в неделю. Выходит, они так редко будут видеться с Настасьей? – Я могу поговорить с отцом! – юная дворянка и сама не ожидала от себя такой прыти. – И мы будет видеться чаще; ой, то есть, занятия будут проходить чаще! – Посмотрим на Ваш уровень языка, – очаровательно улыбнулась учительница. – Может, это не понадобится. Покажите мне свои записи. Зашелестели страницы, из угла потянуло запахом чернил, за окном мяукнула кошка, на первом этаже засмеялся брат, а Изабелла следила за сапфировыми глазами своей новоиспечённой наставницы, не замечая ничего вокруг. – У Вас такой бисерный почерк! – произнесли чужие розовые губы. – Приятно смотреть! Многие из моих прошлых учеников были очень неряшливы. Что ж, давайте начнём урок. Покажите, на чём Вы остановились. Полтора часа пролетели незаметно, но всегда рассудительная и толковая Белла на этот раз отличилась рассеянностью, путала артикли и окончания, неверно перевела пару предложений и посадила в тетради большую кляксу. Сгорбившись за письменным столом и покраснев до корней волос, юная аристократка надеялась лишь на то, что отец не надумает зайти и проверить, как проходит урок. Он не будет возмущаться, но точно поинтересуется, почему его любимая дочь сегодня такая странная. А что она ему ответит, если сама не может объяснить своё состояние? – Простите, пожалуйста! – по-детски залепетала Белочка, как только Настасья сообщила, что урок окончен. – Я была слишком смущена. – Нет-нет, Вы отлично справились! Таких толковых учениц у меня давно не было! Изабелла поняла, что это лесть, но покраснела ещё сильнее. – А Вы давно преподаёте? – спросила она, наблюдая, как учительница собирает принесённые с собой конспекты. Боже, пусть она задержится! Хотя бы на минутку! – Два года. Я оставлю Вам небольшой текст, – перед носом у светловолосой красавицы оказался неровно оторванный лист бумаги. – Пожалуйста, переведите его к нашему следующему занятию. – Хорошо, я постараюсь. Настасья попрощалась и вышла из комнаты. Когда за ней захлопнулись двери, Белла почувствовала, что у неё свербит в носу. Слезящимся взором юная леди посмотрела на оставленный на столе лист. Бумага будто была пропитана запахом тёплых рук учительницы. Бедняжка думала выйти в коридор, но ноги точно налились свинцом. В этот момент двери вновь тихо заскрипели, и в спальню вошёл довольный отец. – Как прошло первое занятие? – спросил он. – Хорошо. – Не хуже, чем с прошлым учителем? Подожди, ты плачешь? – на лице Владислава отразилась крайняя степень недоумения. – Нет, – шмыгнула носом Белла, хотя слёзы уже падали на бумагу. – С каких пор ты мне врёшь? Рассказывай, что случилось? С учительницей не поладили? Но это не повод для рыданий! Только скажи, и она больше здесь не появится. – Нет, она замечательная! Но она ушла… – Ты из-за этого ревёшь? – Владислав недоверчиво покосился на дочь, но в глазах у той не было притворства; лишь чистая печаль. – Я не знаю, как это объяснить, пап. – Чепуха какая-то! – Оболенский никогда не смеялся над проблемами своих детей, но эта ситуация выглядела столь абсурдно, что было трудно сдерживаться. – Я могу поговорить с ней, и вы будете заниматься чаще: например, четыре раза в неделю. – Да, – кивнула Белочка. – Поговори… – а затем вдруг бросилась на шею отцу, не справляясь с рыданиями: – Пап, я не понимаю, что со мной! Владислав оторопел. Неужто гостья произвела на Беллу НАСТОЛЬКО сильное впечатление? А вдруг состояние его кровиночки вообще не связано с учительницей? Быть может, она заболела? – Ты чего, моя маленькая? Тебе нужно отдохнуть. Нельзя так перетруждаться, – и вправду, дочь ведь целыми днями не видела ничего, кроме учёбы и картин. Рано или поздно у неё должны были начаться нервные срывы. – Хочешь, я отменю все занятия на две недели вперёд? Может, в лес сходим? Ты в детстве очень любила собирать цветы и ягоды. Бывало, выйдем на прогулку, я отвлекусь на пару секунд, а ты уже несёшь мне огромный букет полевых ромашек. – Давай, – согласилась юная барышня, утерев слёзы. – А хочешь, испечём пирог с яблоками? Бедная… Так усердно учишься, столько на себя взваливаешь. – Только уроки французского не отменяй, пожалуйста. Вняв просьбе своей любимицы, Владислав отменил для неё все занятия на целых две недели. Лишь одна Настасья Леонидовна по-прежнему приходила в поместье и освещала своей улыбкой и золотистыми волосами старинные готические стены. *** – Для чего ты это накрутила? – спросила Дарья у дочери очередным утром. Модест сидел рядом с мамой и грыз яблоко. – Для красоты, – ответила Белла, отойдя от зеркала и сняв с головы оставшиеся бигуди. – А ты думаешь, что сильно похорошеешь, если будешь походить на барашка? Модест, пойдём. Сейчас к твоей сестре придёт учительница, и ты будешь мешать. Уже через полчаса Настенька – как её про себя называла Изабелла – снова должна была появиться в имении. К её визитам юная леди всегда подготавливалась основательно: подводила глаза, румянила щёки, накручивала локоны и надевала свои лучшие платья. Изабелла ещё не до конца понимала, что с ней происходило, но знала, что в присутствии учительницы очень хотела выглядеть безукоризненно и старше своих лет. Всё её существо раскрывалось навстречу невиданному ранее чувству. Сердце трепыхалось, глаза слезились, в сознании взрывалась пёстрая радуга, калейдоскопическая любовная зыбь сладкой дрожью проходила по телу. – Ну что ты крутишься перед зеркалом, как пустышка? Будто не на урок, а на свидание собираешься, – снова усмехнулась Дарья. – Да ты что, мам! Это я так, для себя! Белла жутко боялась, что кто-нибудь из обитателей усадьбы прознает о её чувственной лихорадке. И отлично понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет. В этот раз Настасья пришла с опозданием. За столь непродолжительное время девушки уже успели подружиться. Настенька всегда интересовалась самочувствием своей ученицы, восхищалась её одарённостью и даже, как показалось самой Белле, пару раз кинула в её сторону кокетливые взгляды. – Удивительная у Вас внешность! – вдруг посреди сегодняшнего урока протянула учительница, рассматривая юное аристократическое личико с высокими скулами и заострённым подбородком. – Такие белоснежные волосы! – Это от отца, – пролепетала Белочка, смущённо глядя в тетрадь. – Да, я заметила. Просто раньше я никогда не встречала такого чистого цвета, ещё и в сочетании с тёмными бровями и ресницами. Вы будто сошли со страниц романа Лермонтова! – А давай перейдём на «ты»? – предложила Белла. – Да как же можно? – встрепенулась Настасья. – Не положено! – Я разрешаю, – если уж начала, нужно идти до конца. – Не люблю официальность. – Только если это останется между нами. Не думаю, что твоим родителям это понравится. – Конечно. Я не болтливая. Повисла неловкая пауза. Ни одна из девушек пока не решалась продолжить диалог. – А ты замужем? – наконец спросила Изабелла. – Да, – редкие реснички Настеньки понуро опустились. – Так рано… – Меня в шестнадцать сосватали. – А муж хороший? – Даже не знаю. У него очень крутой нрав, он во многом меня не понимает, иногда бывает слишком строг. Но с этим ничего не поделаешь. – Почему же ничего не поделаешь? – Потому что я не имею права ему перечить. – Но ведь это неправильно! В моей семье всё по-другому. Мой папа уважает маму и всегда считается с ней. Ещё часто говорит, что место жены – не выше и не ниже мужа, а просто рядом. – Таких, как твой отец, – единицы, – голос Настеньки стал ещё грустней. – А дети у тебя есть? – Пока нет. Что мы всё обо мне да обо мне? А ты-то с мальчиками дружишь? Наверное, уже отбоя нет? Такая принцесса! – Тоже мне, нашла принцессу, – усмехнулась Белла. – Не дружу я с мальчиками. С ними скучно. – А с девочками не скучно? – С тобой – точно нет, – осмелев, дворянка положила ладонь на покатое плечико собеседницы. – Вообще странно, что мы разговорились, – задумалась Настасья и вдруг спохватилась: – Ой, пора продолжать урок! – А давай после урока поболтаем? Я угощу тебя чаем с конфетами. – Нет, мне нельзя задерживаться. Муж будет сердиться. – А ты его вообще любишь? – Ох, ну не смущай меня! Такие вопросы… В этот раз занятие пролетело быстрее обычного. – Merci pour le diner, что на русском звучит как: «спасибо за ужин» или «благодарю за ужин», – диктовала молодая наставница, неспешно прогуливаясь по комнате. А Изабелла смотрела на её покачивающийся силуэт, на ситцевое застиранное платьице и ступающие по мягкому ковру туфельки, и ей казалось, что её ласкающий взгляд заметен не только Настасье, но и всем жителям усадьбы, случайным людям на улице, самому богу… – А как будет по-французски «я тебя люблю?» – с придыханием спросила ученица. – Что? Ты же сама знаешь. – А я забыла. – Je t'aime. – Je t'aime, – тихо повторила Белла, и чернильное перо выпало из её онемевших пальцев. – Молодец! – Настасья не поняла посыла подруги; а может, сделала вид, что не поняла. – Я же говорила, что ты всё схватываешь на лету! Белочку больше не интересовали ни урок, ни тетрадь, ни чернила. Она понимала, что вот так открыто говорить о своих чувствах нельзя, но и не видела смысла скрывать их. Подумав, юная барышня решила, что сегодня же напишет Настеньке письмо. И пусть та потом делает с ней всё, что захочет! – С тобой всё в порядке? – обеспокоилась учительница. – Что ты спросила? – Думаю, ты переутомилась, – вздохнула Настасья и по-матерински коснулась лба подруги. – Жара вроде нет, но на сегодня занятие лучше закончить. *** Огоньки расставленных по периметру свечей отражались в серых глазах Беллы, и та периодически тёрла их, проклиная свою сонливость. Сегодня её почерк не был таким аккуратным, строчки расползались, гласные буквы выходили слишком круглыми: «Дорогая Настасья Леонидовна. Милая Настенька. Я никогда не писала таких писем и надеюсь, что ты простишь меня за сумбурность. Мне нужно кое в чём признаться: я влюбилась в тебя в тот самый день, как впервые увидела. Я понимаю, что мои слова тебя шокируют. Но, знаешь, ты ничуть не похожа на человека, который способен посмеяться над чужими чувствами. Я не надеюсь на взаимность, просто считаю, что ты имеешь право знать. Если ты, прочитав мои откровения, уйдёшь, и мы больше никогда не увидимся, я всё пойму. На всякий случай – всего тебе самого лучшего, моя первая любовь».

Твоя ученица, Белла.

Перечитав письмо, Белочка заплакала, но уже от радости. Как всё оказалось просто – взять и написать! Она понимала, что всё это дико, запретно и не вовремя. Влюбиться в пятнадцать лет – и в кого? В девушку. В свою учительницу французского. О существовании однополой любви Белла узнала в тринадцать лет. Тогда она подошла к отцу с просьбой всё объяснить, а тот, ничуть не смутившись, ответил: – Да, на свете есть женщины, которые любят женщин, и мужчины, которые любят мужчин. Наверное, именно из-за такой нейтральной отцовской позиции Белочка не считала свои внезапно вспыхнувшие чувства болезнью или дрянью, от которой нужно непременно избавиться. Юная барыня непредусмотрительно оставила письмо на столе, накрыла его книгой и бросила взгляд на часы. Шесть утра. Можно было вовсе не засыпать, ведь уже через три часа придёт Настенька. Не раздеваясь, Белла легла в кровать и принялась перебирать в голове возможные варианты развития событий: – «Ведь Настенька не очень счастлива со своим мужем. Это видно. И я ей нравлюсь. Она сможет жить у нас, хотя бы в роли моей подруги. Мама будет против, но папа… Он меня поймёт». Белочке показалось, что она прикрыла глаза лишь на миг, но проснуться ей пришлось уже от топота Модеста и прикосновений мамы: – Доченька, пора вставать. Скоро учительница придёт. Учительница! Настенька! Белла подскочила на кровати, как ошпаренная. – Ты не заболела? – спросила мама, рассматривая её бледное лицо и мешки под глазами. – Выглядишь неважно. Не спала всю ночь? – Нет, я спала, – улыбнулась дочь. – Сейчас переоденусь и буду готовиться к уроку. – Давай, приводи себя в порядок, – и с этими словами мама ушла, увлекая за собой Модеста. Изабелла успела умыться, надеть платье и неловко накрасить щёки, как снаружи послышались торопливые шаги. Это Настя! Вот чёрт, и в столь важный день она предстанет перед ней в неприглядном виде! – Да, входите! – крикнула юная леди, услышав стук в двери. – Доброе утро, – поздоровалась вошедшая Настасья. – Ну и погодка сегодня! – она стряхнула со своего плаща дождевые капли. Комната наполнилась ароматом свежести. – Замёрзла? – заботливо спросила Белочка и добавила: – Знаешь, я сегодня совсем не настроена на урок французского. – Не настроена? А в чём дело? Хотя я ещё на прошлом занятии заметила, что тебе нездоровится. Что ж, тогда не буду тебя утруждать. Просто проверю твоё последнее самостоятельное задание. Настенька бросила тетради на стол, открыла одну из них на середине и указала длинным ногтем на россыпь французских букв: – Разбирала этот текст? – Нет, – честно ответила ученица. Она не думала об учёбе в последние дни. Какие уроки, когда в душе разгорается пожар? – Эх, Изабелла Владиславовна! А я ведь возлагала на тебя большие надежды. Значит, будем разбирать вместе. Взгляд Настасьи остановился на картине, которую Белла закончила четыре дня назад. Полотно горделиво разместилось в центре комнаты; с него на девушек задорно смотрел светловолосый молодой человек с голубыми глазами и небольшой щетиной на подбородке. – Ух ты! Это портрет твоего ухажёра? – Нет, что ты, – смутилась Изабелла. – Я и сама не знаю, кто это. Он похож на моего папу и какого-то доброго иностранца. – Ты очень талантлива. Давай начнём с этого предложения, – узловатый палец молодой учительницы ткнулся в короткое «soleil». На первый взгляд, сегодняшнее занятие проходило как в любой другой день, однако обе девушки чувствовали плотный, нутряной воздух, обволакивающий пространство комнаты, и жар, не дающий им сосредоточиться. – Может, просто поболтаем? – наконец предложила Белла. – Помнишь, на прошлом уроке ты спросила у меня, дружу ли я с мальчиками? – Да я ведь просто так поинтересовалась, – руки Настеньки почему-то дрогнули. – А что делать, если они меня совсем не интересуют? Взгляд Беллы был таким смущённым, что у учительницы подкосились ноги. Прелесть сероглазая, дивное дитя! Какая же она красивая – в любом настроении и наряде! – Придёт время, заинтересуют. – Вряд ли. – Ты такая расстроенная. Может, я тебя чем-то обидела? – обеспокоилась Настасья, и Белочка едва не умерла от восторженного шока, когда на её плечи опустились чужие ладони. – Знаешь, долгое время я тоже не дружила с мальчиками. – А когда начала? – поинтересовалась ученица. – После четырнадцати лет. Бегал за мной один парнишка… Цветы полевые дарил, под окнами в шесть утра ждал… – А вы целовались? – Какая ты любопытная! Настя отпрянула от плеча своей ученицы, но лишь для того, чтобы сесть рядом. Вскоре её мягкие руки полукругом обвили шею Беллы. – Ну, мне просто интересно. Я вот ни разу не целовалась… – Это потому, что ты очень скромная. Если бы ты чаще выходила в люди, мальчики бы около тебя табунами вились. Изабелле стало очень легко и весело. Комната качнулась, пол поплыл. Подруга прижалась к ней теснее. Юная аристократка почувствовала упирающуюся в своё плечо небольшую грудь и сглотнула вязкую слюну. – Душно здесь, – прошептала Настенька, проведя пальцем по чужой бледной щеке. – Нужно вентиляции открыть. Белла отрицательно помотала головой. Ей было слишком уютно в объятиях подруги и не хотелось выбираться из них даже на пару секунд. Она забыла обо всём: о родителях, которые в любой момент могли зайти в комнату, о муже своей неожиданной возлюбленной и даже о своём злосчастном письме. – Знаешь, мне нужно тебе сказать… Юная барышня не успела закончить фразу, как чужие суховатые губы вдруг коснулись её губ. По её спине тотчас пробежала волна мурашек, в нос ударил шлейф нежного парфюма рот онемел, словно вбирая в себя терпкий коктейль. Чужие синие глаза стали совсем близки, но быстро спрятались под пшеничными ресницами. Ошеломлённая Белла охнула от нахлынувших чувств. Как же здорово было целоваться с такой красивой, взрослой, ухоженной, нежно пахнущей, и, главное, любимой девушкой… – Боже мой! – неожиданно прервал пелену грёз голосок Настеньки. – Прости, я не хотела! Учительница быстро вскочила на ноги и принялась собирать раскиданные по столу тетради. Изабелла осталась на месте; она была готова одновременно петь от радости и плакать от обиды. – Настя! Подожди! Останься! – Прости, не могу. Мне пора идти. – Да стой же! – светловолосая красавица схватила девушку за руку с напором дерзкого ухажёра, а то и маньяка. – Мне нужен твой адрес. Пожалуйста! – Изабелла, не нужно, – Настя с трудом освободила свою ладонь. – Ты умная барышня, сама всё понимаешь. Я замужем и, как говорится, «другому отдана, буду век ему верна». Будь благоразумней, не говори никому… – Я не собираюсь приходить к тебе! – выразительные глаза Белочки жили собственной жизнью, лихорадочно блуждая по силуэту возлюбленной. – Я просто… Мне нужно отправить тебе… Пожалуйста! Клянусь, из этого не выйдет ничего дурного! – Нас просто не поймут! – всхлипнула учительница, но после заполошно назвала адрес. – Я сейчас. Только запишу, чтобы не забыть… Белочка бросилась к столу, но гостья уже побежала к дверям, да так быстро, что выронила одну из тетрадей. – Настенька, я ведь люблю тебя! – крикнула дворянка ей вдогонку. Пусть услышат мать, отец, крепостные. Плевать! Пусть все узнают и услышат! Заявлять о своих чувствах – не стыдно! Двери захлопнулись. Бедняжка опустилась на пол. На её губах ещё теплился первый поцелуй, руки подрагивали, сердце билось гулко и тяжело. Просидев так около пяти минут, она подошла к столу и черкнула адрес на первой попавшейся бумажке, не заметив, что это – не что иное, как лист с невыполненным заданием. А затем её взгляд зацепился за оброненную возлюбленной тетрадь. Боже, ведь это повод встретиться вновь! А что, если Настенька специально её оставила? Конечно! Дивная француженка просто не могла открыто признаться ей в любви, ведь она очень скромна и обходительна. Изабелла подняла тетрадь и побрызгала на неё своими духами – ненавязчивыми и сладковатыми, словно её первые чувства. *** – Влад, это переходит всякие границы! – Дарья стояла, опираясь на спинку кровати, так как её ноги подкашивались от возмущения и стыда. – Вот, полюбуйся! – бледная рука кинула на стол лист бумаги, исписанный неровным почерком. – Что это? – отвлёкся от газеты Владислав. – Письмо? И кому же? – Я не буду ничего говорить! – жена резко села на край кровати. – И не заставляй! Просто прочти. – Что ты так разволновалась, Ведьмочка? Сейчас разберёмся. О, узнаю почерк Белочки! Откуда это у тебя, позволь узнать? – Да! – Дарья и без того была на взводе, а слова супруга заставали её окончательно потерять голову. – Я отвратительная мать! Я роюсь в вещах своих детей! Ты это хотел услышать? – Тише, родная. Я не говорил, что ты плохая мать. Просто в жизни каждого ребёнка есть вещи, о которых его родителям лучше не знать. Впрочем, это работает в обе стороны. Представь, что было бы, если бы Белла и Модест узнали все наши тайны? – Письмо лежало на столе, и я совершенно случайно на него наткнулась; после увидела, что оно адресовано учительнице, разволновалась, подумала, что у Беллы проблемы с учёбой. Ведь она со мной ничем не делится! Вот и решила быстро прочитать и вернуть на место. Я понимаю, что сейчас ты меня осуждаешь, но как только ты прочтёшь эту цедулку, тебе будет уже всё равно, где и как я её достала. Чем дольше Оболенский читал послание, тем глубже становилась складка между его бровей. Закончив, он столкнулся с выжидающим взглядом жены. – Красивый слог, – изрёк мужчина. – Писательница растёт. – Серьёзно? Ты только на слог обратил внимание? Я не хотела тебе показывать, но потом решила, что ты имеешь право знать, – закончив, Дарья стиснула зубы. Лояльность Владислава к детям порой доходила до абсурда. Например, на замечание учителя арифметики о том, что Модест пытался переписать решение задачи с учебника, глава семьи Оболенских ответил: «Ну пусть перепишет без учебника. Может, получится». А теперь что? Скажет, что любовь наказывать нельзя? – Знаешь, я догадывался, – наконец усмехнулся Владислав. – Догадывался?! Как?! – Да очень просто, – Оболенский посмотрел по сторонам – не было ли поблизости предметов, которые могли с секунды на секунду прилететь ему в голову? – Я видел, как Белла смотрела на Настю, и узнал этот взгляд: именно так я смотрел на тебя в день нашей первой встречи. Дарья опустила голову, словно желая абстрагироваться от происходящего. Может, муж и дочь решили её разыграть? – Влад, если это шутка, то не самая удачная. Владислав пожал плечами. Он не считал чувства дочери чем-то плохим или хорошим. В конце концов, людям не дано выбирать, кого именно любить. А вот так сразу признаваться в них – очень опрометчиво. – Почему ты так спокоен? Неужели ты не понимаешь, что это противоречит всяким моральным устоям? Мало того, что мы всю жизнь считаемся изгоями общества, так ещё Изабелла хочет повторить нашу судьбу! – Хорошо, – Владислав не желал делать из чувств своей кровиночки тему для оживлённой дискуссии, но по-другому, видимо, никак. – Давай серьёзно поговорим. Есть два варианта развития событий. Первый: Изабелла просто запуталась. Она ранее ни с кем не дружила, никогда не влюблялась, а тут вдруг встретила добрую, милую девушку и ошибочно приняла свою дружескую симпатию за влюблённость. Барышни её возраста зачастую наивны и восприимчивы. И в её окружении просто не оказалось юноши, на которого она могла бы обратить внимание. – Ты понимаешь, что говоришь? В пятнадцать лет и я не имела в своём окружении привлекательных молодых людей, но мне бы и в голову не пришло заглядываться на внучку соседей или на любую другую девушку. – Вот мы и подошли ко второму варианту, – продолжил супруг. – Беллу на самом деле привлекают красивые юные особы. Да, это странно. Возможно, даже ненормально. Но грани «нормальности» в нынешнее время очень размыты. А с нашей семьей это понятие вообще никогда рядом не стояло. – Даже не думай сравнивать! Наши изъяны – это одно. А вот такой позор… – Полегче! – в шутливой форме осадил жену Владислав. – Ради статуса главного позора семьи мне пришлось жениться на бедной вдове, неоднократно нагрубить жандармам, стать подозреваемым сразу в трёх-четырёх преступлениях, выдержать несколько десятков ударов плетью и провести пять лет в ссылке. Только подумай, какие жертвы! А повзрослевшей Изабелле, получается, оказалось достаточно простой влюблённости в девушку, чтобы навсегда лишить меня всех вышеперечисленных достижений? Ну уж нет! Не допущу! – Как у тебя язык поворачивается шутить в такой момент! – простонала Дарья, едва сдерживая гримасу отчаяния. – Дорогая супруга, давай я объясню тебе, в каких случаях родители и прочие родственники имеют право высказывать свои недовольства и читать нотации. Дарья умолкла, заинтересованно посмотрев в лицо мужа. – Во-первых, противозаконные действия. Воровство, насилие, живодёрство и так далее – всё это ужасно и недопустимо, а следовательно, повод устроить члену семьи разнос со всеми вытекающими, – Оболенский хрустнул пальцами, перевёл дух и продолжил: – Во-вторых, явный вред своему здоровью: злоупотребление лекарственными препаратами, нанесение себе увечий, голодовки, алкоголь или, не дай бог, попытки самоубийства – это причины по-настоящему забеспокоиться, вмешаться и, как минимум, прочитать нравоучительный спич на тему «не делай так». В-третьих, ложь. Когда тебе врут – это больно и обидно. Вдвойне обидно, когда это делает близкий человек. У меня немало недостатков, но я никогда серьёзно не лгал ни тебе, ни детям. И от вас в ответ требую того же. – Влад, это очевидно… – А во всех остальных случаях осуждение со стороны идёт к чёртовой матери. Мы не должны порицать своих близких за их внешний вид, вероисповедание, сферу деятельности и, тем более, любовь. Да, мы можем цокнуть языками, всплеснуть руками и сказать, что нам не нравится то, что сын решил заключить неравный брак, сестра поменяла веру или дочь влюбилась в девушку. Можем даже насовсем вычеркнуть этого человека из своих жизней, если что-то в нём нас совсем-совсем не устраивает. Но унижать, оскорблять и насмешничать – ни в коем случае. – Ты во всём прав, Влад. Просто я надеялась, что наши дети вырастут приличными людьми. – Даша, наша дочь – замечательная девушка: добрая, вежливая, начитанная, талантливая. Окружающие могут твердить что угодно, но Белочку я обижать не позволю. Что такое! – голос Оболенского вдруг окреп и набрал силу. – Я её столько лет на руках носил не для того, чтобы потом наше прогнившее общество отравляло ей жизнь! – Что ты завёлся, боже мой! Я тоже не собираюсь сживать Беллу со свету. Она – моя дочь, моя кровиночка, и я её люблю. Я всего лишь хочу, чтобы ты на неё повлиял, или поговорил с Настасьей Леонидовной. Ещё неизвестно, до чего дошли их отношения! – В прошлых столетиях в этом не видели ничего предосудительного, – продолжил распалённый Владислав. – Например, шведская королева Кристина никогда не скрывала своего неравнодушия к женщинам. Какие страстные письма она писала своей подруге! «Я вся твоя настолько, что ты не посмеешь оставить меня. Только смерть остановит мою любовь к тебе». А королева Анна, состоящая в интимных отношениях со своей служанкой? А Екатерина Дашкова, утверждавшая, что природа по ошибке вложила в неё сердце мужчины? – Всякими глупостями интересуешься, ей-богу! – фыркнула Дарья. – Неудивительно, что дочь выросла причудливой. – В конце концов, в этом есть свои плюсы. Во-первых, Изабелла не выйдет замуж за повесу, который впоследствии окажется деспотом, а во-вторых, не забеременеет в пятнадцать лет. – И вообще никогда не забеременеет. Что же хорошего? – А что плохого? Главное, чтобы она была счастлива. А с внуками мы успеем повозиться. У нас ещё сын подрастает. Ну не смотри на меня так! Я, конечно, поговорю с Беллой, но попозже. – А что делать с учительницей? – Ничего. А что ты хочешь? Чтобы я высек её на площади? Или оттаскал за волосы? Она не виновата в том, что в неё ученицы влюбляются. – Я не могу понять всей ситуации! – не отступала Дарья. – Может, она нарочно задурила голову Изабелле? Я хорошо знаю свою дочь… Оболенский прикусил указательный палец и задумался. А потом его взгляд упал на хрупкую шею избранницы. И как Даше удавалось быть такой растрёпанной и одновременно прекрасной и желанной? Его тонкие, но сильные пальцы заскользили по чужой бледно-матовой коже, чуть пониже линии роста волос. – Ведьмочка, родители часто говорят, что знают своих детей как облупленных, но на самом деле, это не так. Мы, прости за выражение, нихрена не знаем. – Не может быть! – запротестовала девушка, но по взгляду супруга поняла, что вправду «нихрена» не знает. – В детстве у меня были хорошие отношения с родителями, – его губы начали исследовать чужую шею и замерли у выпирающего позвоночника. – Но, знаешь, в пятнадцать лет я ввязался в одну неприятную историю. Мне угрожали, несправедливо обвиняли… Уже неважно. Мама ушла слишком рано, а отцу я не мог рассказать о происходящем, потому что знал, что он меня не поймёт. Мимо нашего имения тогда частенько проходил извозчик Николай Николаевич; алкоголик, но неплохой мужик, честный. Так вот, я с ним поговорил, поделился, он меня понял и поддержал. И я не хочу, чтобы наша Белла оказалась в подобном положении. Если мы начнём на неё давить, впоследствии она будет открывать душу не нам, а посторонним людям. – Ты очень мудрый, – Дарья издала едва слышный вздох, когда губы Владислава переместились на её плечо. – Просто я обескуражена, не могу сохранять спокойствие… – Ты всегда неспокойна. – Нужно зайти к дочери, – пальцы дворянки вцепились в шёлковую простыню. – Она в любой момент может заметить, что письма нет. – Утром Настасья Леонидовна поспешно выбежала из её комнаты, – мужчине не хотелось прерывать ни разговор, ни свои трепетные действия. – Возможно, они поссорились. Его руки быстро справились с платьем; хорошо, что Даша не изнуряла себя корсетами. – Что же ты сразу не сказал?! Нужно проверить, как там дочь. Прямо сейчас! – Сейчас я тебя никуда не отпущу. Их губы встретились, и наслаждение овладело телами, словно приятная симфония. *** – Да как ты могла?! – вскрикнула Белла и стукнула ножками стула о холодный пол. Дарья закашлялась, держащее печенье рука остановилась на полпути к губам. Иконописные глаза дочери впились в неё, прожигая насквозь. Дарье захотелось приструнить малолетнюю хамку, напомнив, с кем та говорит, но она понимала, что это довольно опасно. Белочка – абсолютная дочь своего отца, перенявшая от него бешеную энергетику и непростой характер. Лишь один бог точно знал, чего от неё можно было ожидать! На первый взгляд, она кроткая и милая, но на заурядный домашний конфликт могла отреагировать столь остро, что вскоре родители искали бы её по всему городу или вовсе доставали из петли! – Чего ты разбушевалась, Белла? – Милые мои дамы, давайте успокоимся! – попросил Владислав. Дарья и Изабелла уже в который раз устраивали подобные перебранки, а глава семьи метался меж двух огней. Сегодня он хотел бы встать на сторону жены, но понимал, что возмущение дочери вполне оправдано. В пятнадцать лет, узнав, что отец что-то искал в его комнате, он тоже готов был испепелить всех и вся. Нельзя нарушать личное пространство ребёнка! Нельзя прятать в свой карман его вещи и читать его письма! – Отец на такое не способен! – распалялась Изабелла. – А вот ты… – Не повышай голос на мать! – всё-таки не выдержал Владислав и ударил кулаком по столу. Белла прижалась к дверному проёму. В глазах у неё предательски защипало. – Садись, – указал на стул глава семьи. – Изабелла, мы тебя никогда ни в чём не ограничивали, всегда старались быть добрыми, понимающими и даже сейчас разговариваем с тобой как с подругой. Так что же нам, браться за розги, как деспотам? – Поздно, папочка, розгами махать, – процедила Дарья. – Пожинай плоды своего воспитания! Носился с ней как курица с яйцом: Белочка то хочет, Белочка это хочет… Я тебе говорила, что из этого ничего хорошего не выйдет. А ты меня куда послал? Не помнишь? А я помню. – Куда я тебя послал? – это было такое вранье, что Владислав на миг забыл о разгаре конфликта. – Палку-то не перегибай! Я с тобой сроду матом не разговаривал! – Упустил ребёнка! Вырастил неблагодарную хамку! Если она в пятнадцать лет такие спектакли устраивает, что с ней будет в двадцать? – Во-первых, она такая же моя дочь, как и твоя. – Даже не думай впутывать меня в это безобразие! – А что здесь происходит? – вдруг раздался четвёртый голос. Присутствующие, как по команде, повернули головы в сторону дверей и увидели Модеста, который уже минуту наблюдал за их балаганом округлившимися от удивления глазами. – Ничего, сынок, – улыбнулся Владислав. – Мы просто разговариваем. – На втором этаже слышно, как вы разговариваете, – парировал мальчик. – Бусь, пойдёшь со мной? – он догадался, что сестра в чём-то провинилась, и захотел её уберечь. Когда Белочка расстраивалась, он тоже грустил: книги валились из рук, сладости не лезли в рот. Белла схватилась за руку брата, как за спасательный круг. Она была бы рада отсрочить разговор с родителями хотя бы на полчаса, но не имела такой возможности. – Прости, мой хороший, – ответила девушка. – Мне нужно остаться. Модест ушёл. Две пары недовольных глаз вновь вклинились в юную особу. – Ты даже сейчас не можешь угомониться! – обратилась Дарья к мужу. – Конечно, продолжай потакать её капризам и отвратительным выходкам… – Мам! Пап! Хватит! – крикнула Белочка. Союз мамы и папы всегда был для неё святыней; крепостью, которую никто не способен пошатнуть. Ещё в детстве, видя, с каким трепетом и уважением родители относятся друг к другу, девочка думала, что её брак в будущем будет таким же удачным. Ни разу прежде она не видела, чтобы мама и папа кричали друг на друга. Они могли спорить, ворчать, но повышать голос – никогда! Что же получается? Она, сама того не желая, посеяла разногласия между самыми близкими друг для друга людьми? Несколько секунд в душе у Владислава боролись совесть и боязнь усугубить ситуацию. В конце концов, победила мораль. Он достал письмо из кармана штанов и протянул дочери: – Я рад, что ты не успела его отправить. Такие вещи нельзя доверять бумаге. Лучше выждать время и признаться в чувствах напрямую. Изабелла покраснела до кончиков ушей и мысленно возжелала, чтобы небо рухнуло на землю и раздавило её. Она не сделала ничего плохого, но ощущала себя настоящей преступницей. Бумага задрожала в её бледных руках. – Тебя трясёт. Иди приляг, Белочка, – предложил отец. – Зачем вы так со мной? – пролепетала девушка, впервые за всю жизнь почувствовав ненависть к родителям. – Сами, что ли, порядочности полны? Владислав поперхнулся слюной. Каждое слово дочери ударяло по его напряжённым до предела нервам сильнее наковальни. – Вы ведь никогда никого кроме друг друга не любили! Думаете, мне легко жить, зная, что я – ваша ошибка молодости?! Мам, разве я не права? Зачем ты меня рожала? – Ты что говоришь-то? – ошалело спросил Владислав. Если дочь в самом деле так думала – ему грош цена! Как и их «прочной связи, идущей с детства». Да он вкладывался в неё даже сильнее, чем в супругу! Душу наизнанку вывернул – на, забирай! И этим она ему ответила? – Не нравится правду слушать? А мне всё равно! Я ухожу из дома! Мужчина совсем другими глазами посмотрел на огненную лошадку, что совсем недавно была маленьким ангелочком; свечой, освещающей тьму его души. Нет, не она это говорила. Обида, злость и буйство юности в ней кричали. – Мурочка, не надо этого делать, – улыбнулся Владислав, вспомнив, как успокаивал дочь в детстве. – Папа очень расстроится. Девушка замерла. Её сердце чуть не разорвалось в клочья. – Знаешь, можно наговорить чего-то сгоряча, а потом жалеть всю оставшуюся жизнь. У тебя нет причин уходить в неизвестность. Мы с мамой ошиблись. Интеллигентные люди, а чужие письма читаем! Мы искренне раскаиваемся и обещаем впредь не вторгаться в твоё личное пространство. – Влад, ты о чём? – Дарья была готова разнести всё в пух и прах от абсурдности ситуации и праведного гнева. – То есть, мы ещё и виноваты?! – Дашенька, тише! Белла тоже во многом не права. Она обязательно извинится перед нами, но попозже, когда мы все успокоимся, придём в себя и выпьем чаю. Но дочь в ответ опрометью бросилась из столовой, чуть не сбив прогуливающегося по коридору брата. Оставшиеся в одиночестве родители раздосадовано переглянулись. Им больше не хотелось ссориться. – Дашенька, не слушай её, – в голосе Владислава прозвучали отчётливые примирительные нотки. – Она не понимает, что говорит. – Может, и не понимает. Вот только она права, – молодая женщина смахнула со стола крошки и сделала глоток чая. – Да ладно? И в чём же? – насторожился супруг. – А в том, что я зря рожала, – Дарья понимала, что эти слова ранят Влада. Но сгорел сарай – гори и хата. – Помнишь первые месяцы наших отношений? Они держались только на сексе, улыбках и комплиментах. И это было прекрасно. Так хочется туда вернуться! Кто знает, если бы не моя беременность в шестнадцать лет… Возможно, сейчас всё было бы гораздо лучше, – от нахлынувших воспоминаний её настроение поднялось, как ртуть в градуснике, опущенном в парное молоко. Оболенский тряхнул головой. Он тоже считал, что они стали родителями очень рано и будучи совершенно к этому не готовыми. И если вернуться на шестнадцать лет назад, он был бы осмотрительнее. Но к чему рассуждать об этом сейчас? Тем более, он очень любил дочь, а за счёт небольшой разницы в возрасте почти всегда умел находить с ней общий язык. – Вот куда она побежала на ночь глядя? – злость Дарьи быстро сменилась беспокойством. Да, Белла та ещё язва. Но их родная язва! – Боже мой, на улице дождь! Да ещё такой сильный! – Я догоню её, – пообещал Владислав. – Не нервничай и не выходи из дома. Ещё не хватало, чтобы ты заболела. Пожалуйста, подайте мне плащ! – крикнул он кому-то в коридоре. – Твоя своенравность всегда выходила нам боком. И дети в тебя пошли… – Я быстро вспыхиваю, но так же скоро прихожу в себя. Если бы не дождь, я бы вовсе не волновался за Белочку. Идти ей некуда, погуляет и вернётся. Но сейчас не лучшее время, чтобы прозябать на улице. Я найду её. Всё будет хорошо. *** На небо наползала темно-синяя туча, делая потёмки ещё удушливее, а обстановку вокруг – прохладнее и неуютнее. Ветер нёс за собой обломанные веточки и дорожную пыль. Вдалеке грянул гром, а дождь всё усиливался. Дорога за пару минут стала мокрой, на обочине налились лужи. Крупные капли барабанили по листьям деревьев и крышам домов. По лицу Беллы текли слезы и дождевая вода. Предатели! Сговорились против родной дочери. Читают чужие письма, решают за неё, нужно ли ей признаваться в любви или нет. Нет, она не позволит им так с собой поступать! Они пожалеют о своём проступке, но будет уже поздно. В руках Белочка сжимала тот самый злополучный кусок бумаги. Будь на её месте другая юная особа, она бы либо посчитала свои чувства глупостью, либо побоялась бы порицания общества и отреклась от них в один момент. Но Изабелла была другой. Белокурая принцесса умела любить так же, как её родители, – крепко, безрассудно, наплевав на всех и вся. Жизнь такая короткая, и через каких-то пятьдесят лет от неё останутся лишь две даты на могильной плите. Так неужели она будет тратить эти бесценные годы на зависимость от мнения большинства и молчание? Она влюблена и это взаимно. Разве могло быть что-то лучше? Нужно признаться во всём Настеньке и вместе подумать, как обустроить их дальнейшую судьбу. Может, им уехать подальше от этого бардака? Конечно, будет трудно устроить побег без гроша в кармане, но и это – ерунда. Главное, что они вместе, а деньги приходят и уходят. – Здравствуйте! – замахала рукой Изабелла, заметив извозчика. – Отвезите меня по адресу… Работяга недоумённо взглянул на худенькую девочку в насквозь промокшей кофточке, по лицу которой смоляными дорожками растеклась подводка. – У Вас что-то случилось? Откровенно говоря, мужика куда сильнее интересовало, сможет ли незнакомка заплатить за поездку, и Белла, поняв это, без лишних слов сняла со своей правой руки браслет: – Возьмите. Это серебро. У меня с собой нет денег. – И что же с Вами приключилось? Быстрее залезайте в сани! Изабелла кашляла и прижимала к груди драгоценное письмо. Только бы его не потерять! Если Настя не сможет или не захочет говорить с ней, она просто отдаст ей послание, и дивная француженка всё равно узнает, что её лучшая ученица испытывает к ней искренние чувства. Дорога заняла полчаса. Дождь то стихал, то начинался с удвоенной силой. Тучи продолжали заволакивать небо. Над землёй стайками проносились птицы. По пути Белла приготовила целую речь: кем она представится, если наткнётся на сурового мужика около забора, и под каким предлогом войдёт в дом. Но, к счастью, это не понадобилось. Извозчик остановился у небольшого домика с кирпичной крышей; в потрескавшихся оконных стёклах виднелись огоньки свечей, деревянный забор покосился. – Спасибо, – поблагодарила дворянка. Стоило ей ступить на землю, как ноги тут же увязли в слякоти. Бедняжку обуял страх. Перед глазами встало виноватое лицо матери и грустный взгляд отца. Как так вышло? Ведь она любит их… Ай, к чёрту! Не самый удачный момент для душевных терзаний. Двери дома были тяжёлыми, а дверная ручка поистёрлась от времени. Набравшись смелости, Белла постучала по промокшей древесине. Вот сейчас Настенька выйдет, а она всё-всё ей расскажет! Как на исповеди! – Кого там принесло? – послышался басовитый голос из дома, и внутри у барышни похолодело. – Серёженька, я открою. – Сиди, я сам. С противным скрипом дверь открылась и на пороге возник мужчина лет тридцати: темноволосый, плечистый и очень высокий. В темноте его лица почти не было видно. Белла догадалась, что этот незнакомец – муж её возлюбленной, поэтому для неё он тут же стал самым ужасным человеком на всём белом свете. – Вам кого? – вопросил мужчина. – Мне нужно увидеть Настасью Леонидовну. Я её ученица. – Учебные вопросы нужно решать днём, а не на ночь глядя. – Простите, пожалуйста. Я всё понимаю, но это займёт всего минуту. Мне нужно задать ей вопрос по поводу нашего следующего занятия. – Настя! – лязгнул зубами хозяин дома. – Иди сюда! По направлению к двери послышались быстрые шаги. Белла вдруг почувствовала себя слишком маленькой и беззащитной для всего, что сейчас с ней происходило. Будто перенеслась на десять лет назад и снова стала крохотной Белочкой. – Что такое, Серёжа? – Настенька выплыла на крыльцо и, увидев Изабеллу, застыла, будто столкнулась с призраком. – К тебе, – мужчина кивком головы указал на незваную гостью. – Не задерживайся! – и, топоча ботинками, скрылся за дверью. Около минуты девушки смотрели друг на друга. Природа, словно понимая драматичность ситуации, разбушевалась ещё сильнее. Улицы не было видно из-за стены ливня. – Зачем ты здесь? – наконец спросила Настя. – Я пришла… К тебе пришла, – Белла попыталась улыбнуться, но вышла скорее страдальческая гримаса. – Выслушай меня… Учительница удручённо покачала головой. Никогда прежде она не оказывалась в столь сложном положении. Что скрывать, ей всегда нравились девушки. У неё и в детстве друзей – мальчишек не было. В мужчинах её, прежде всего, отталкивали их кривые руки с заскорузлыми пальцами и безвкусная одежда. За всю свою жизнь она видела лишь трёх по-настоящему красивых молодых людей: молодого врача в местной больнице, известного артиста столичного театра и отца Беллы. Но даже никто из них не привлёк её по-настоящему. А вот Белочка очаровала её с первой минуты знакомства. От этой белокурой феи за версту веяло сладостью, нежностью и новизной. Раньше Настя не понимала историй, в которых императоры ради дам своих сердец сжигали города, устраивали войны и перевороты, и только познакомившись с юной аристократкой, осознала, что ради таких, как она, раньше рушились империи, гибли люди и совершались подвиги. – Белла, тебе не стоило здесь появляться, – Настасью бросило в холодный пот. Сергей всегда был чрезмерно ревнив. Страшно подумать, на что он решится, если узнает, что его жена целовалась с кем-то, кроме него! – Нет, Настенька! – в глазах у гостьи отразился настоящий ужас. – Не прогоняй меня, прошу. Я ушла из дома, поссорилась с родителями. У меня теперь нет никого, кроме тебя! – Не дури, пожалуйста, – Настасья вошла в привычную для себя роль, в её голосе прозвучали учительские нотки. – Не знаю, что у вас произошло, но вернись к родителям и попроси прощения. А обо мне забудь. Я больше не приду, понимаешь? – Как? – голосок Беллы дрогнул. Не помня себя, она бросилась на шею возлюбленной. – Я ведь люблю тебя! Зачем ты так со мной? За что?! – Прекрати! – взмолилась Настя, с неподдельным страхом смотря на дверь. Её опасения подтвердились. На крыльцо вышел Сергей. – Что здесь происходит?! – его крик заглушил очередной раскат грома. Изабелла сжалась в комок, подобно котёнку, которого закрутил ураган и швырял из стороны в сторону. Было очень страшно – и она была наедине с этим страхом. На миг ей показалось, что Сергей захотел её убить. Бедняжка открыла рот, намереваясь сказать, какой у неё влиятельный отец, но Настя её опередила: – Ничего страшного, Серёжа! Какая-то девица ненормальная – на шею чужим людям бросается. – Настенька, но ведь… – снова пискнула Белочка. – Пошла вон отсюда! – крикнула учительница, и внутренности юной барышни словно проткнули калёным железом. – Ходят тут всякие на ночь глядя… Пойдём в дом, Серёженька, – с этими словами она взяла мужа под руку и уже в дверях посмотрела на свою ученицу. Бедная маленькая мышка! Такая грустная, промокшая и беззащитная. И во всём виновата она – её первая любовь, что однажды вспыхнула яркой кометой и пропала в круговерти бытовых забот. Настя улыбнулась. Пусть Изабелла запомнит её такой – красивой и чувственной. Дверь захлопнулась. Белле захотелось закричать, но никто бы ничего не услышал. Выбежав за пределы двора, бедняжка поняла, что с ней случилась истерика. Она не могла успокоиться и просто ревела белугой. Письмо выпало из рук, но дворянка не могла его здесь оставить, ведь если треклятую цедулку найдёт муж Настеньки, у них будет уйма проблем. Уже через минуту она, царапая колени о мелкие камни, размазывая по лицу слёзы и остатки подводки, ползала по земле и искала пропажу. Казалось, сам бог смотрел на неё с небес и твердил: – Правильно, ройся в грязи, там твоё место! Распутница! Дура! Эгоистка! Хамка! Никогда от своего позора не отмоешься! Может, это был голос совести, но вскоре он стал настолько нестерпимым, что Белла закрыла уши и стала кричать. Плакать было уже нечем. Вскоре к ней подошёл незнакомый парень. Он решил, что юная особа перебрала с алкоголем или употребила наркотики, начал трясти её за плечи и спрашивать, чем он может помочь, но несчастная почти ничего не слышала. – Девушка! Господи, да что такое! Хотите, я Вас домой провожу? – Уйдите! Уйдите! Все уйдите! Изабелла дрожала от холода и истерики. Но вдруг её вплотную прижали к себе невидимые руки. В нос ударил запах миндаля и свежести: – Белла! Белочка, ты меня слышишь? Тише… Посмотри на меня. Девушка вгляделась в полутьму и прильнула к своему невидимому спасителю. – Что же ты никого не бережёшь, глупенькая? Мне уже возраст не позволяет бегать по городу и опрашивать соседей в надежде, что кто-то что-то видел, – в тихом голосе промелькнули до боли знакомые саркастичные нотки. – Вставай. Пойдём домой, моя хорошая. Белочка зарыдала с новой силой. Ещё никогда ей не было так стыдно: перед Настенькой, перед её мужем, перед собой, но, главное, – перед родителями. В чём они виноваты? Они ведь её даже не осудили! Хотя другие бы на их месте наказали свою взбунтовавшуюся кровиночку розгами. – Пап, почему всё так? – бормотала Белла, пока отец пытался отряхнуть её платье от грязи. – Я не хотела. Я просто влюбилась. Владислав догадывался, что дома его будет ждать ещё один неприятный разговор с непокорной дочерью, но какое счастье, что он её нашёл! Пришлось собрать на себе косые взгляды соседей и напрячь извозчиков, но это того стоило. – Держи, – он быстро снял с себя плащ. – Укутайся. Ты вся промокла. – Мне так плохо, ты не представляешь… – Я-то как раз представляю. Дома поговорим. Мама места себе не находит, уже хотела нашему знакомому из земской полиции писать! Он думал продолжить нравоучения, но в итоге отложил их на потом. *** Увидев сидящую на крыльце жену, Владислав пришёл в ужас. Он-то мог сколько угодно бегать под проливным дождём, у него крепкое здоровье. Даже если какая-то зараза прилипнет, он переболеет за пару дней. Но Дашенька – его слабенькая, подверженная простуде Ведьмочка – не должна была выходить из дома в такую слякоть! Куда смотрели крепостные? Оболтусы! Не смогли толпой уследить за барыней! – Что ты творишь! – вскричал Владислав и поднял супругу с крыльца. – Вся промокла! – платье висело на тощем тельце молодой женщины, словно бесполезная тряпка. – Тебе срочно нужно отогреться. Стоящая позади Белла почувствовала себя неблагодарным чудовищем. Если мама заболеет, папа ей этого не простит! – Что же вы, девочки, себя не бережёшь? – Оболенский попытался утереть лицо возлюбленной от потоков дождевой воды, а затем завёл её в дом и усадил у камина. – Подайте одеяла! – выкрикнул он в коридор. Изабелла прижалась к дверному проёму. Сесть рядом с мамой у неё пока не хватило смелости. Невысокая девка с косичкой мышиного цвета тем временем принесла в гостиную одеяла. – Вам хоть что-то поручить можно? – спросил Владислав, обратив на оную многообещающий взгляд. – Сказал же, присматривайте за барыней! – Вы ведь знаете… – крестьянка немного испуганно посмотрела в сторону Дарьи. – Мы не можем приближаться к госпоже против её воли, а она никого видеть не хотела. Мы и Тимофея отправляли, чтобы он с ней поговорил, но бесполезно. Может, принести горячий чай? Или приготовить ванну? – «Вот упрямица», – подумал Оболенский, с укором посмотрев на жену, а вслух бросил: – Да, приготовьте ванну и побыстрее. После ухода девки в гостиной воцарилось тягостное молчание, прерываемое лишь покашливаниями Дарьи и ворчанием Владислава. – Простите меня, – не выдержала Белла и тупая боль разошлась по всему её телу. Как же неприятно было признавать своё поражение! Недавно она упивалась гордостью и самостоятельностью, а сейчас выглядела донельзя жалкой. – Всё хорошо, дочь, – ответил глава семьи, мысли которого были сосредоточены исключительно на самочувствии жены. Он пропускал через себя все её болезни. Когда у неё болела спина, это отдавалось в его позвоночнике. Когда она мучилась от бессонницы, он тоже не спал и смотрел в потолок. Едва заметив, что ей плохо, всегда стремился помочь, защитить, спасти… Но даже он, увы, не мог быть рядом каждую секунду. – Я была неправа, – повторила Белла опустилась в кресло. Ей очень хотелось поговорить с отцом, но без посторонних глаз. – Думаю, нам всем нужно выпить по бокалу чего-нибудь горячительного. Редкая сцена спокойствия была прервана появлением Модеста. Мальчик зашёл в гостиную и, запихнув руки в безразмерные карманы, окинул присутствующих недовольным взором: – Что вы тут делаете? И почему без меня? Белла потрепала брата по голове. – Ты где была? – спросил Модест, заглянув в осунувшееся лицо сестры. – А чёрт знает, где её носило, – вмешалась мать семейства. Дарья испытывала одновременно облегчение и желание спустить шкуру с отбившейся от рук кровиночки. Если бы она в своё время так мерзопакостно себя вела, Полина Александровна бы попросту вышвырнула её из дома! – Мам, прости! – снова извинилась дочь. – Пойду я. Приму ванну и попробую заснуть. Устала я от вас. Изабелла бросила умоляющий взгляд на отца, но тот лишь кивнул. – Она меня никогда не простит, да? – Глупости! Мама простит тебе что угодно, но не нужно злоупотреблять её добротой. Владислав видел, что дочь хотела о чём-то высказаться, но стеснялась. При свете камина её волосы можно было сравнить с волной, мерцающей под лунными лучами. Маленькая бедняжка! Слишком резко она влетела во взрослую жизнь. – Пап, – наконец заговорила Белочка, – а если бы ты влюбился в замужнюю девушку, как бы ты поступил? – Ох уж эти вопросы морали, – ухмыльнулся Владислав. – Как я не люблю в них лезть! Но тебе отвечу. Всё бы зависело от того, насколько взаимны мои чувства, и насколько удачен брак этой девушки. Если она – счастливая жена приличного мужчины и мать его детей, я бы не стал разрушать семейную идиллию. А если у неё не семья, а чёрт знает что, почему бы и не влезть? Каждый имеет право на счастье; пусть и такой ценой. А зачем ты спросила? – Пап, она… – Белочка рвала злосчастное письмо. Мелкие клочки бумаги усеивали пол. – Настасья… Она замужем. Я не знаю, что делать. Оболенскому стало смешно. И что он за человек?! Всегда хотел сделать как лучше, но в итоге любая его помощь выходила боком! – Всё гораздо сложнее, дочка, – приглушённо начал он. – Такие чувства… – Я понимаю. Не продолжай. – Давай поступим так: до конца месяца ты будешь жить, как прежде: рисовать, учиться, гулять. И постараешься забыть эту историю. Знаешь, чем влюблённость отличается от любви? В первом случае, когда человек уходит, ты сначала не находишь себе места, а затем тебя отпускает. А во втором, всё наоборот: сначала чувствуешь облегчение, а потом хочешь повеситься. – Она ведь не очень счастлива с мужем, пап! Я видела его, он какой-то неотёсанный болван! А она такая вежливая, милая… Наверное, её сосватали насильно, как многих других девушек. – Я приму любое твоё решение. Но думай о последствиях. Иногда сиюминутное безрассудство может оставить после себя следы на всю жизнь. – Что ты имеешь в виду? Около минуты Владислав сидел неподвижно, а затем стал расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Стеариновое лицо дочери побледнело ещё сильнее; она поняла, что сейчас увидит или услышит что-то очень плохое. – Однажды ты спросила, почему я ношу одежду только из плотных материалов. Смотри, – сняв рубашку, молодой мужчина повернулся к своей собеседнице спиной. Белла вздрогнула и прикрыла рот ладонью. На коже отца было несколько десятков объёмных шрамов. Понятно, почему облегающая одежда была для него под запретом – рубцы бы проступили через ткань. Бедняжку затошнило, но она не отвела взгляд. Владислав снова надел рубашку. – Последствия минутной слабости, – подытожил он, усевшись на прежнее место. – Пап, я… – слова застряли на выходе из глотки. – Бог умер, а теперь вокруг одна жестокость. Прости за вычурность, но, надеюсь, твоя влюблённость не оставит таких же шрамов на твоей душе. Белочка не ответила. Она плакала, уткнувшись в спинку кресла.