Признание в любви с петлёй на шее

«…а Саша вздернулся по той причине, что любви, у него в жизни больше нету, как ты ни крути». Найтивыход. «Я оставляю Вас с Вашими заботами в этой сладкой помойке. Удачи». Фрагменты из предсмертных записок, найденных около самоубийц. «Ты дурна и морально истощена. Из тебя ни любовница, ни жена. Болиголов, белена и хна – Да кому ты вообще нужна?»

«Бойся бессонницы. Спи любой ценой, даже через «не могу» и «не хочу». Накрывай голову подушкой, ворочайся с боку на бок, но набери хотя бы пару часов сна. В противном случае, спустя две-три ночи, твои дела будут очень плохи. Я не стану описывать все прелести того, с чем тебе придётся столкнуться; в этом нет смысла, да и видения у всех разные. Скажу лишь, что сначала отличия от реальности будут безобидными, но дальше – больше. Около двух недель назад я не спала четыре ночи подряд, и в последнюю услышала пение за окном. Текст песни напоминал бред, но голос был поистине шикарен; мне не было страшно, нет. Даже забавно. Наутро под кожей откуда-то взялись тысячи насекомых. Честное слово, я бы взяла нож и искромсала руку, если бы не осознавала, что это мне только мерещилось. Если почувствуешь, что теряешь контроль над ситуацией, бей себя по лицу. Пощёчина должна быть звонкой, чтобы отрезвила наверняка. Можешь бить по коленям или кулаками о стены. Можно начать кусать себя, но это на крайний случай; если решишься – кусай места, кожа на которых более грубая. Особенно не советую грызть пальцы и тыльные стороны ладоней – очень легко прокусить насквозь. Всегда держи при себе ёмкость с холодной водой. На начальном этапе тебе будет трудно предугадать время припадка, но потом ты научишься умывать лицо за несколько секунд до его начала. Никогда не оставляй поблизости острые предметы. Не подходи к окнам, даже не смотри в них. Приобрети плотные шторы. Ни в коем случае не выходи на балкон. Никаких зеркал ночью. (несколько штрихов) Ещё один момент – свечи на ночь нужно оставлять зажжёнными, но будут минуты, когда их придётся потушить. Ты потом поймёшь. Чего точно не стоит делать – это ходить с горящей свечой по комнатам. Видения, связанные с кровью, – самые тошнотворные, но безобидные. Сочащаяся сквозь стены или заполняющая таз тёмно-алая жидкость не сможет тебе навредить, не будет причинять тебе боль или подначивать к ужасным действиям. По сути, она тревожит лишь своим запахом. (Возможно, сейчас ты не веришь, что видения могут чем-то пахнуть). Отдельно хочу сказать о людях, которые начнут к тебе приходить. Первое яркое видение пришло ко мне в возрасте тринадцати или четырнадцати лет. Перед сном я увидела вползающего в свою спальню ребёнка; но уже не помню, что я тогда испытала, да и не обладаю должным литературным талантом, чтобы это описать. Скажу лишь, что все эти дети, девушки, старики и прочие не опасны до тех пор, пока не начнут с тобой разговаривать. А вот голоса – совсем другое дело. Голоса – это плохо. Первый человек, осмелившийся со мной заговорить, пришёл ко мне семь лет назад. Это была девушка, внешне напоминающая меня саму. Она являлась по ночам и сидела на моём столе. Сначала она болтала какие-то глупости, но затем в её речи стали проскальзывать темы убийств, крови и безысходности. (Подчёркнуто) Предупреждаю, никогда не разговаривай с теми, кого порождает твой больной рассудок! Если всё же не можешь молчать, не стесняйся крыть их трёхэтажным матом. Заберись с головой под одеяло; скукожься под ним, закрой глаза, заткни уши. Самый опасный период – от трёх до четырёх часов ночи. Приложи все усилия, чтобы спать в это время. Если заснуть не получается, не покидай пределы комнаты. Услышав стук в дверь, сразу спрашивай, кто пришёл; не открывай, не получив ответа. Не исключено, что ты увидишь двойников людей из своего ближайшего окружения. Они будут очень похожи на настоящих, но сами никогда к тебе не подойдут. Если попробуешь с ними поговорить, отвечать они будут мыслями в твоей голове. Самый интересный вид галлюцинаций – убеждение в чём-либо. Это сложно объяснить, проще привести примеры. В тринадцать лет, проснувшись среди ночи, я вдруг поняла, что мои ноги превращаются в копыта, а на голове растут лошадиные уши. Меня это не напугало, скорее удивило своей реалистичностью. В случае с остальными играми разума, я понимала, что происходящее нереально, но в ту ночь у меня не было таких мыслей. Примерно в том же возрасте, в один из дней, когда тётя сказала, что на обед будут котлеты, я испугалась, что эти самые котлеты сделают из меня. Пряталась в амбаре, боясь попасться на глаза кухарке, разрабатывала план побега; на обед я так и не пришла, а «отпустило» меня только ближе к ночи. В пятнадцать лет я однажды целый день уверяла всех вокруг, что всё живое на земле скоро убьёт неизвестная зараза; готовилась, прятала под кровать куски хлеба, затыкала щели в окнах. Одно время мне казалось, что у меня сгнил кишечник, и уже не бьётся сердце. Это очень страшно – осознавать, что твой организм умер, и ты ничего не можешь с этим сделать. В этот же период у меня изредка случались видения, связанные с изменением размеров предметов. Например, подушка казалась очень маленькой, а кружка – огромной. Когда тебя начнёт трясти (а тебя начнёт), постарайся убедить себя, что в помещении просто очень холодно. Найди самый тёплый угол. Возьми с собой несколько одеял, если есть возможность, выпей чего-нибудь горячего. В ванную и кухню среди ночи – ни ногой. Особенно на звук капающей воды! (подчёркнуто) Почаще разговаривай с реальными людьми: с супругом, родственниками, знакомыми, хоть со случайными прохожими. Если не в состоянии сказать ни слова, попроси их о чём-нибудь поведать тебе. Вслушивайся в звуки их голоса. У меня был муж. Он был готов говорить со мной о чём угодно и когда угодно. Я его не просто любила – я им жила. Я вросла в него и теперь должна вырезать себя на целых пять лет. Здесь у меня не осталось собеседников, кроме дочери и Константина Борисовича. Белочка поёт мне песни и рассказывает сказки. Я очень благодарна этому тёплому комочку, помогающему мне жить. Но когда-нибудь малышке всё это надоест». *** В этом году зима в Сибирь пришла рано и выдалась особенно морозной. С крыш избушек свисали острые сосульки, глядя на которые Оболенский не мог не вспоминать, что его старый знакомый однажды сказал: «Если убить человека сосулькой, то орудие убийства не найдут, так как оно растает». Повсюду возвышались сугробы, за окнами, стремясь выдуть из домов последнее тепло, резвились снежные вихри. Изба стала ещё больше напоминать хранилище всякого хлама. Повсюду стояли коробки, напичканные изъеденными молью тряпками, банки с ненужными соленьями и горшочки, в которых неизвестно что лежало. Длинный стол был постоянно уставлен ёмкостями с «лекарственными отварами». Если обедать садились сразу несколько человек, баночкам приходилось потесниться. В углах лежали выложенные в ряд овощи; они часто гнили, и тогда над ними начинали виться крошечные мошки. Воды катастрофически не хватало, ведь речка замёрзла ещё в конце осени. Приходилось довольствоваться талым снегом. Растопка печи тоже стоила немалых усилий: заготовленные летом дрова уже закончились, а рубить деревья для новой поленницы можно было только в лесной чаще, куда далеко не каждый отваживался пойти. Оболенский давно абстрагировался от насущных проблем и упорно делал вид, что всё вышеперечисленное его не касалось. Он умывался талой водой, спал, закутавшись в драный плед, перекусывал чем придётся, и просто ждал, когда всё закончится. «…Ну вот и настало время холода, голода и едкой безысходности. Знаешь, я до сих пор пытаюсь отыскать в этой веренице бесследно уплывающих минут что-то успокаивающее. Я разучился писать о чувствах; да и о чём говорить, ты сама всё знаешь. У меня часто болит голова. Жалею, что нет возможности писать каждый день. На меня и так косо смотрят: мол, последние чернила перевожу на свои душевные излияния». – Пишешь, а всё впустую, – словно прочитала мысли друга сидящая в углу комнаты Линда. За последнее время девушка сильно изменилась. И без того побитая жизнью, обездоленная – она помрачнела ещё сильнее, а её голос стал ниже. Она реже бегала и чаще присаживалась, как немощная старушка. Даже разговорами о нечистой силе и «лесах, с которыми что-то не так» никому не досаждала. Тётя Глаша цокала языком, Ваня не упускал возможности пошутить, мужики пожимали плечами, и лишь Владислав беспокоился всё сильнее. Он неоднократно просил Артистку рассказать, что произошло, и кто её обидел, но та отмалчивалась или переводила тему; измученная, но слишком гордая, чтобы просить о помощи. – Ты так и не созрела для разговора? – Со мной всё в порядке, – сказала девушка, положив голову на матрас. – Просто устала. Да и чему мне радоваться? Посмотри, что вокруг делается. – Ты и внешне изменилась. Бледная такая. Может, заболела? – Хочешь достать свою маску чумного доктора? – Линда улыбнулась впервые за несколько дней. – Ничем я не болею, не беспокойся. «Раздражают сваленная в кучу посуда, тряпки и разная дряхлая утварь. Невозможно пройти, чтобы о что-нибудь не споткнуться! Думаю на днях устроить здесь большую уборку. Так глупо получается. Я искренне хочу написать тебе о чём-то хорошем и интересном, но все мои дни похожи друг на друга, и в них нет ничего, что стоило бы твоего драгоценного внимания. Грустно, что от меня ушли яркие сновидения. Раньше ты виделась мне каждый день: изгибы твоего тела, шрамы, родинки… А теперь что? Стоит закрыть глаза, как среди темноты возникают унылые пейзажи, серость и груды мусора. Больше ничего. Есть здесь одна девушка, которая почти никогда не плачет. Она всегда контролирует свои переживания, и в тот единственный раз, когда я видел её истерику, она вспоминала о смерти своего возлюбленного. Так вот, это я к чему: на её фоне я кажусь тряпкой. До твоего появления в моей жизни я не отличался сентиментальностью. Многие вообще говорили, что мне чужд весь спектр человеческих чувств. Зато теперь… Недавно здешний парень спросил, почему меня колотит мелкой дрожью. А я не смог рассказать ему правду о том, как всего минуту назад плакал, уткнувшись в матрас, ведь это позорно. Почему-то принято считать, что мужчины не имеют права плакать, устраивать истерики и кричать о своих чувствах…» *** Увы, но Дарье ненадолго хватило светлых побуждений к улучшениям в жизни. Вскоре Константин Борисович снова наблюдал, как невестка плакала, прижимая к груди одно из писем мужа, или как полдня сидела в кресле, отказываясь обедать и умываться. Её речь, часто срывающаяся на хрипы, горячие интонации и шёпот, к которому она прибегала по окончанию диалога, – всё было пронизано безумием. Даже о будничных вещах темноволосая дворянка говорила с возмущением, а незначительные претензии в свой адрес воспринимала как вызов. Добродушные беседы за чашкой чая с ней сводились к одному – жизнь бессмысленна и полна угроз, люди в городе душные, молодёжь глупа, а справедливости не существует; и даже те, кто пытаются что-то изменить, занимаются блажью, потому что время упущено, и уже ничего не нужно, пусть земля провалится к чёртовой матери. Разговоры о любви в присутствии Дарьи были под запретом; потому что, всякий раз, слушая чужие истории, девушка вскакивала с места и кричала, что её собеседники – идиоты, ничего не знающие об этом чувстве. О картинах Владислава, что изображали великих исторических деятелей, поэтов или артистов в самом неприглядном свете: оборванных, нечёсаных, окровавленных или безумно улыбающихся, Дарья отзывалась с восторгом, говоря, что настоящее искусство должно быть именно таким – болезненным и рождённым от горя; но на свои собственные портреты, выполненные с гораздо большим мастерством, почти не обращала внимания. Екатерина, которая появлялась в столичном умении всё чаще, смотрела на свою новую знакомую с нескрываемым удивлением. Она привыкла, что девушки из высшего света всегда были одеты с иголочки, ухожены, вкусно пахли, на зубок знали все правила этикета, могли поддержать любой разговор и не отвергали от себя возможных друзей. Но Дарья выглядела как лесная ведьма, которая совсем недавно начала жить среди людей. В голове у Кати постоянно крутился один и тот же вопрос: «Как можно было, имея врождённую красоту, так себя запустить?» Точёным скулам, ровному носу, пухлым губам, выразительным глазам, идеальной линии роста волос и коже без единого изъяна Дарьи могла бы позавидовать любая дама. Сама Екатерина, например, иной раз проводила у зеркала битые часы, дабы при помощи белил придать своей коже поистине аристократическую бледность. Дарье же абсолютно всё было дано природой. Сложно представить, скольких мужчин она бы свела с ума, если бы привела в порядок волосы и оделась как подобало настоящей леди. – Сколько твой сын прожил с Дарьей Григорьевной? Четыре года? Больше? – однажды поинтересовалась Катя у Константина. – Неужели за это время он не смог привить своей любимой жене элементарных норм внешнего вида? Где это слыхано, чтобы дамы из высшего света носили балахоны? – Ты позволяешь себе лишнего, – одёрнул девушку мужчина. – Влад всегда говорил, что полюбил Дарью не за внешность. Он не стал посвящать Катю в тёмную историю своего сына; соврал, что у Влада был сложный жизненный период, и он, не придумав ничего другого, провернул махинацию с чужими деньгами, за которую был отправлен на исправительные работы. В конце добавил, что ещё ничего не ясно, следствие не закрыто, многие считают, что Владислава оклеветали, и скорее всего, молодой человек вернётся домой раньше положенного срока. Екатерина, которая ничего не понимала ни в денежных, ни в законодательных вопросах, в ответ на услышанное лишь охнула: «Надеюсь, всё обойдётся!» – Мне невыносимо наблюдать за тем, как красивая девушка намеренно себя уродует! Вот у меня, например, такой породистой внешности нет и не будет. А она прячет свою красивую фигуру под плащами и даже не пытается скрыть синяки под глазами! Говоришь, Владислав полюбил её не за внешность? Я не хочу никого обидеть, но… а за что ещё её можно было полюбить? Она такая странная! Вечно засядет в своих покоях, как бабай, не выйдет, не поговорит. Нельзя же так бояться людей! – Катя, угомонись, – тон Константина Борисовича стал жестче и хладнокровнее. – Поначалу я тоже был не в восторге от выбора своего единственного наследника. А потом увидел, как достойно Дарья Григорьевна повела себя в сложившейся сейчас ситуации. Она – кремень! Ни слова о произошедшем, ни одного неоднозначного высказывания в адрес мужа… Знаешь, я даже завидую Владу. Может, Дарья – не самая лучшая мать и далеко не идеальный человек, но как она его любит! Прости, я знаю, что очень важен для тебя. Ты мне тоже дорога, правда. Но… это сложно объяснить. Любовь Дарьи и Владислава Оболенских – особенная. И таких чувств не будет ни у нас, ни у остальных. – Ну да, куда уж нам, – надула губки Екатерина. Ей сразу понравился этот интеллигентный зрелый красавец, озарившей своей улыбкой недавний посредственный светский вечер. Она бы даже назвала свои чувства любовью с первого взгляда. И слышать от Константина подобные слова ей было очень больно. Что в этой парочке особенного? Почему их историей все восхищаются? – Ладно, забудь, – попросил Константин и обнял подружку её за плечи. – Я не хотел тебя обидеть. Я имел в виду совсем другое, – русоволосая головка легла ему на плечо, и мужчина вздохнул с облегчением, хотя в душе понимал, что всё сказал правильно. С появлением Екатерины Дарья волей-неволей отдалилась от названного отца. Супруге Владислава были неприятны попытки свёкра навязать ей общество постороннего человека, а также их глупые шутки и бесконечные чаепития. В душу закрадывалась злость. У Константина Борисовича ведь единственный сын в ссылке! Бедный Влад там ест неизвестно что, спит на голых досках и умывается талым снегом! А у его отца в это время хватает наглости зажимать по углам молодую дурёху. Нет, Дарья не считала, что Константин должен был думать и говорить исключительно о Владиславе. Но неужели нельзя было жить приличной, спокойной жизнью, как это делала она? Не собирать около себя светских пустышек, не вести себя так, будто ничего не произошло, не оплакивать свою «запятнанную репутацию», а помнить и любить сына, оберегать от нападок его семью и заниматься другими делами? – Вы просто ревнуете, – однажды сказал Кирилл. – Думай, что говоришь! Дурак! – Мой отец умер от тяжёлой болезни, когда мне было двенадцать лет. После мать целый год ходила в трауре, говорила, что я – единственный мужчина в её жизни, и мне это очень нравилось. Ещё бы, ведь теперь она отдавала мне всю свою заботу и время! Я был уверен, что так будет и дальше; мы остались друг у друга, а больше нам никто и не нужен. Но вскоре мама познакомилась с одним мужчиной. Дарья заинтересованно вскинула брови и стала ждать продолжения истории. – … стала позднее приходить домой, иногда переносила наши запланированные совместные прогулки на неопределённое время, всё чаще крутилась у зеркала и расхваливала своего нового друга. Проще говоря, у неё началась новая жизнь, в которой уже существовал не только я. Это произвело на меня сильнейшее впечатление. Я заранее ненавидел этого мужчину и считал, что он отнял у меня маму. Нам с ней ведь было так хорошо и весело вместе! А тут вдруг появился какой-то дурак и перевернул всё с ног на голову! – О, нет, это не мой случай. Я злюсь, но не ревную. – Что же Вы отрицаете очевидное? Это именно ревность «брошенного» ребёнка к «родителю». Раньше внимание Константина Борисовича было сосредоточено только на Вас и на Ваших детях. Но с появлением Екатерины всё изменилось… – Если бы всё было действительно так, я бы призналась! – вдруг вспыхнула Дарья. – Ибо это не постыдно! Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, отцу на меня всегда было наплевать, а тётя занималась моим воспитанием лишь из-за денег и из-за желания угодить брату. У меня никогда не было детства и родительской опеки! Я не скрываю, что Константин Борисович заменил мне родного отца! Но эта девица... Екатерина раздражала невестку Константина своей мнимой дружелюбностью и… непробиваемостью, что ли. Например, если Дарья говорила, что не хочет завтракать из-за отсутствия аппетита, Катя трактовала это по-своему и тотчас кричала Константину Борисовичу: «Дарья Григорьевна отказывается выходить к завтраку. Наверное, не хочет нас видеть!» Да, Дарья не могла не согласиться со свёкром, – его подруга была разносторонней собеседницей. Екатерина с одинаковой увлечённостью болтала и о природе, и о литературе, и о местных газетах, и о технике. Вот только если человек увлечён всем – он не увлечён ничем. Ничто не интересует его в полной мере. Глаза ни на что не горят. Да и могла ли называться умной барышня, отказывающаяся принимать тот факт, что все люди разные, и не каждый обязан радоваться её появлению? – Она – пустышка! – охотно кивнул Никольский. – Я поначалу даже обрадовался – может, мой господин нашёл себе по-настоящему интересную девушку? Даже их разговоры пытался подслушать. Но, увы, ошибся. В Екатерине нет ничего особенного. – Ох, мы сейчас ведём себя как базарные сплетницы! Осталось ещё обсудить длину её ног и цвет волос! Может, мы просто плохо её знаем; может, она и не пустая… – Какая Вы наивная! Хотите, объясню Вам, ради чего мужчины возраста Константина Борисовича встречаются с такими молоденькими пигалицами? Начитанность, разговоры – это так, для отвода глаз… – Я понимаю, что ты имеешь в виду, можешь не продолжать. – Вот посмотрим, как у них дальше отношения сложатся! *** Человек – очень живучее существо; и не так-то просто найти способ, который убьёт его со стопроцентной вероятностью. Покалечит, оставит инвалидом, лишит конечностей или рассудка, заставит блевать дальше, чем видишь, – да. Но чтобы умереть наверняка, да ещё без боли и нескольких часов потраченного времени, – нужно постараться. На ум Владиславу приходила только ударная доза снотворного, но сейчас у него под рукой не было никаких препаратов. Да и то, была большая вероятность лишь в кровь разодрать ротовую полость. Можно было повеситься или сброситься с крыши, но против этого протестовало его нутро тонкого лирика. Не хватало ещё, чтобы его труп с расколотым черепом валялся под ногами у честных людей! Самоубийство – только твоё дело. И не должно отражаться на ком-то ещё. То же самое касалось вскрытых вен. Комната будет залита кровью, и девки помянут его недобрым словом, заставив грешную душу в очередной раз перевернуться на раскалённой сковороде. Утопление – уж очень неприятная смерть: глубокие вдохи, затекание воды в лёгкие, целая цепочка патологических изменений, поражение центральной нервной системы, судороги мышц тела, и только потом – остановка сердца и гибель головного мозга. Владислав сидел на берегу замёрзшей реки и вырисовывал пальцем на снегу животное, напоминающее большого рака или рыбу без плавников. Окружавший его пейзаж поражал своим великолепием: переливались жемчужной россыпью снежинки, редкие стебли камыша и сухой травы темнели на белоснежном фоне сугробов. Шёл шестой час дня, вокруг сгущались сумерки. Молодой человек прикрыл глаза. Удивительно, но сейчас он думал не о дочери, не о сыне и даже не о бедной Дашеньке, а о своих дворовых друзьях из далёкого детства. Вот отец даёт ему наставления, прося не отлынивать от изучения иностранных языков, и тычет пальцем в тетрадь, а Владик угрюмо смотрит себе под ноги и думает, как быстрее оказаться на улице, где можно наблюдать за птицами, щуриться от солнца и рассматривать цветы… Живущие по соседству ребята всегда считали Влада странным, но при этом любили с ним разговаривать. Ещё бы, ведь он стал первым, кто не побоялся спрыгнуть с крыши амбара! А в девять лет Владик начал коллекционировать перья птиц, и остальные дети долго над ним смеялись. Но он до сих пор помнил, как долговязая девочка с веснушками на щеках однажды подошла к нему, копошащемуся в траве в поисках очередного сокровища, выпавшего из крыла или хвоста пташки, и украдкой достала из кармана потрёпанное, но очень красивое, переливающееся на солнце перо тёмно-синего цвета. – Вот, держи, – сказала покрасневшая девчушка и протянула ему презент. – Это от нашего петуха. Я сегодня за ним всё утро бегала. Прямо из хвоста выдернула! Смущённый мальчишка протянул потную от волнения ладонь в её сторону, и бережно, словно драгоценность, взял перо. – Спасибо, оно очень красивое. – Здравствуй, – раздался за спиной парня звонкий голос, за которым последовал хруст снега. Подошедший Иван посмотрел на своего приятеля с добродушной ухмылкой. – И тебе добрый вечер, – поздоровался Оболенский. – Чего такой грустный? – спросил «Иисус», усевшись на снег. – Что-то случилось? – Нет, детские воспоминания нахлынули. – Ой, а я своё детство предпочитаю не вспоминать. Ничего хорошего в нём не было; только баловство и глупость. – Интересные рассуждения. Детство ведь поэтому и прекрасно. Самая беззаботная пора. А ты чего подошёл-то? – Просто так. Ты ведь ни с кем не общаешься; разве что с Линдой, но какая из неё подруга? Вот я и подумал, вдруг тебе скучно… – Спасибо за благотворительность, – невесело улыбнулся Владислав. – Только я не особо нуждаюсь в общении. – Но это ведь неправильно. Мы все живые люди, и нам всем требуются новые впечатления и чувства. А ты какой-то… сам в себе. Или это образ? – Если ты не забыл, человек, который был рядом со мной на протяжении долгих лет, сейчас очень далеко. – Но я же не про любовь говорю. Я про дружбу, понимание… – А она мне была и за жену, и за друга, и за младшую сестру, – отчеканил Владислав, бросив испытующий взгляд на замёрзшую поверхность. – А теперь я один, потому что от всех прочих меня тошнит. Воцарилось недолгое молчание. Оболенский ждал, когда его оставят в покое, а Иван корил себя за спешку и бестактность. Ведь он подошёл, чтобы спросить о другом! – Слушай, а с Линдой у тебя что? Вы прямо-таки сроднились за последние месяцы. Ты её всегда защищаешь, запрещаешь мне шутить над ней… – Что, что… – буркнул бывший дворянин. – Роман в трёх частях, разве не видно? – Ну… – Ничего между нами нет и быть не может. Как-то хотели вместе сбежать, но, как видишь, не вышло, вот и подружились. Я защищаю её, потому что она хороший человек. А шутки у тебя, к слову, зачастую глупые. – Неправда. Нормально у меня всё с юмором, – насупился Ваня. – Всё, иди. Я тут обдумывал быстрые и безболезненные способы самоубийства, а ты мне помешал своей болтовней. – Зачем? – зрачки парня расширились от ужаса. – У тебя ведь жена и ребёнок! – Да угомонись! – засмеялся приятель. – Ничего я с собой не сделаю. Эта жизнь – единственное, что у меня осталось. Слишком глупо от неё отказываться ради вечного забвения. Моё время ещё не пришло. – И зачем такое говорить? – уголки губ Ивана резко оттянулись, лицо побледнело. – Лишний раз страху нагнал! – Иди уже, – Оболенский откинул голову назад и тряхнул волосами. – Отвлекаешь непризнанного гения от обдумывания вопросов мирового масштаба. – Да тебя одного и оставить страшно. Мало ли, что тебе в голову взбредёт… – Не дождётесь вы моей смерти. Когда-то именно эту фразу он произнёс после нескольких десятков ударов плетью. С тех пор его жизненные уклады мало изменились. Не дожидаясь, пока Иван скроется из виду, Владислав вновь сосредоточился на воспоминаниях. Примерно в это время, много лет тому назад, в его усадьбу прибежала испуганная известием о его скором отъезде Дарья. Испуганная юная девочка в простом платье, с растрёпанными волосами и со слезами в уголках серо-зелёных глаз. Интересно, если бы не она, смог бы он уехать, как и планировал? Вряд ли. Он бы её не бросил; такую маленькую, чистую и немного глупую. А сейчас она изменилась и повзрослела. Как у неё сложится жизнь? *** – Ну и что ты хочешь? Ты что, не видишь, что я читаю? Константин сел на край кровати. Прошло уже три месяца с того момента, как Екатерина стала частым гостем в его доме; наверное, она бы вовсе не уходила, если бы не нормы морали, твердящие, что жить с мужчиной до брака, – недопустимо. – Ты подошёл ко мне впервые за весь день! – Катенька, ты обиделась? Ты же знаешь, где я был, и почему не пообщался с тобой раньше. – Дорогой Константин, ты вернулся в имение в пять часов дня! И всё это время, вплоть до глубокого вечера, тебя абсолютно не тревожило, что мы не общались! Екатерина отложила книгу и демонстративно отвернулась от избранника. Константин понимал, что её упрёки были вполне справедливыми, но его сегодняшнее настроение совсем не располагало к долгим беседам и, тем более, к выяснению отношений. – Нет, меня это тревожило, и я бы хотел всё исправить. Да, в последнее время я уделяю тебе не так много своего внимания. Но если бы ты почаще интересовалась моими делами, то знала бы, что у меня сейчас не всё гладко… – Ох, не нужно! В этот раз у тебя не получится свалить всё с больной головы на здоровую. Ты меня уже ни во что не ставишь! Ты мне кто? Знакомый? Или сосед по комнате? Константин Борисович поморщился, как от сильной зубной боли. Ему хотелось рассказать всё как на духу; что он потерял свой былой авторитет в обществе, что его отстранили от многих городских мероприятий, а даже если и приглашали, то потом шарахались, как от чумного. Наверное, пришла пора всё бросать, снимать смокинг, облачаться в свитер, садиться в кресло-качалку, воспитывать внуков и выращивать мяту на подоконнике. Но Катя, увы, от всего этого далека, и ничего не поймёт. – Ты преувеличиваешь, – мужчина даже нашёл в себе силы улыбнуться. – Всё не так плохо. Хочешь, на выходных вместе сходим в театр? – Я не хочу никуда идти. Я вот маску для лица хочу сделать, – Катя кивнула на тумбочку, где были разложены засушенные травы и цветы. – У меня уже кожа от нервов сыпью покрылась! И сосуды в глазах полопались от бесконечных слёз! – Может, тебе заняться чем-то полезным? – Константин Борисович знал, что данная фраза выведет его подругу из себя, но и смолчать не смог. – Будет гораздо меньше времени, чтобы копаться в себе и в наших отношениях, а после изводить меня непонятными подозрениями. – Как ты можешь быть таким чёрствым?! – от возмущения Катя подскочила на кровати. – Я не верю! Неужели ты думаешь, что проблема во мне?! – Проблема – в безделье, – хладнокровно отрапортовал дворянин. – Катя, у любого взрослого человека должны быть свои обязанности; этим мы и отличаемся от детей. А ты… Чем ты занимаешься целыми днями? Мне вправду интересно. Только ногти подпиливаешь и губы подкрашиваешь? – Ох, говорила мне сестра, что я с тобой намучаюсь! И мама предостерегала: «подумай, Катенька, он сложный человек». Но нет, у меня, видите ли, чувства! Влюбилась, дурочка, потеряла голову! И что я теперь имею? Думала, что взрослый, солидный и умный мужчина не станет меня поучать и попрекать, как разные молоденькие идиоты. А ты, как оказалось, мало чем от таких отличаешься. Да, мне нравится следить за собой. Это плохо? Если бы я не красила губы, не завивала волосы и не подпиливала ногти, ты бы вообще обратил на меня внимание? Плечи Константина Борисовича свело судорогой. Или Катя изменилась, или он изначально был дураком, не заметившим очевидного! – Можешь не отвечать. Я и так знаю, что нет. Надо же, я бездельница! А остальные барышни из высшего света – не бездельницы? А твоя невестка – не бездельница? – Оставь в покое Дарью! – любые неоднозначные высказывания в адрес его названной дочери доводили мужчину до белого каления. – Сейчас речь идёт о тебе! Дарья не виновата в том, что у неё ни на что нет сил! Она ещё не оправилась от нервного потрясения. И вообще, она начала убираться в комнате и уделять больше внимания детям. – Вот так достижения! Убраться в своей комнате и побыть со своими детьми! Почему ты постоянно под неё подстраиваешься? Я не понимаю! Только целыми днями и слышится, какая Дарья замечательная! Словно она тебе родная! – Да, родная, – Константин произнёс эти слова со странной безучастностью, как что-то естественное. – Она – мать моих внуков. – Конечно! – Екатерину затрясло от обиды, боли и еле сдерживаемых слёз. – Она родная, а я? Ты хотя бы раз подумал, кто я для тебя? Ты не понимаешь моих жалоб? Знаешь, я даже не удивлена. Я тебе всегда должна всё разжёвывать и приносить на блюдечке с голубой каемочкой. Ты в упор не замечаешь наших проблем! Тебя ничего не волнует, кроме твоих дел, друзей и драгоценной Дарьи Григорьевны! – Я не замечаю наших проблем, потому что их нет, – мужчина взял себя в руки и подвинулся к взвинченной подруге. – Я ведь тебя предупреждал, что я – занятой человек. У меня постоянные разъезды, встречи. Да, мне часто приходится компенсировать недостаток внимания подарками… – А это не оправдание! Мне надоело, что мы с тобой встречаемся только вечерами. Ты перекидываешься со мной парой слов и отправляешься спать. Зато на Дарью Григорьевну у тебя всегда есть время! Стоит зайти к ней – и всё, палкой не выгонишь! Часами можете сидеть и перемывать всем кости! Наверное, и меня уже обсудили. – Бред! – Константин Борисович почувствовал, что у него начинает болеть голова. – Я с ней уже на протяжении четырёх дней вижусь лишь за завтраком. И у нас даже в мыслях не было тебя обсуждать! Откуда такое самомнение, Кать? Думаешь, нам с Дарьей больше не о чем поговорить? – А я с кем должна общаться? – не отступала подружка. – Со своим отражением в зеркале? Я вот палец порезала, а ты, как обычно, не обратил внимания! – Ты можешь общаться с кем угодно! – ответил мужчина, пропустив мимо ушей историю о пострадавшем пальце, которую слышал ещё прошлым вечером. – Необязательно постоянно сидеть у зеркала и ждать, когда я вернусь. Займись чем-нибудь: сходи в музей, отнеси мои старые книги в городскую библиотеку, напиши рассказ. Нельзя так бесцельно прожигать время! Нужно организовывать свой день! Пока ты не поймёшь, что это – корень всех проблем, мы с тобой не сдвинемся с мёртвой точки. – Может, разойдёмся? – пошла на крайние меры Екатерина. – Пожениться мы не успели, общих детей у нас нет. Ну, найдёшь себе другую молоденькую дурочку, какая разница? Они возле тебя целыми днями вьются! – Да, давай подумаем над этим, – кивнул Константин. – Даже если мы и не разойдёмся окончательно, нам всё равно стоит отдохнуть друг от друга. – Ах, вот так? Что ж, этого следовало ожидать! Екатерина схватила свой веер и, стуча каблуками, вылетела из комнаты. Константин Борисович проводил её скорбным взором. Он был бы рад признать, что ему всё равно. Но это было не так. Его настроение испортилось на неделю вперёд. Ему не хотелось расставаться с девушкой, подарившей ему вторую молодость. Видимо, он просто не был способен на чувства. Да, Катя права, он – чурбан, не видящий ничего дальше своего носа. Мужчину одолел приступ настолько острой тоски, что сердце заныло, а в затылок будто вкрутили винт. Он вспомнил самые душераздирающие моменты из своей жизни: похороны супруги, последний разговор с сыном, бесконечные слёзы невестки… Захотелось уснуть и не проснуться. – Нет, это никуда не годится! – сказал он сам себе. – Ничего. Я справлюсь. *** Уже через десять минут Константин сидел в соседней комнате, прижимая к себе внучку. Когда-то он считал, что невестка поступала неправильно, используя ребёнка как своеобразный утолитель печали, но со временем понял, что объятия этого пахнущего карамелью человечка действительно помогали пережить даже самую сильнейшую боль. – Что случилось? – спросила Дарья. – С молодой женой не поладили? Осторожнее, Вы Белочку раздавите! Поначалу она тоже планировала устроить хозяину дома разнос. В последние несколько дней он заходил к ней как по расписанию, да и то только затем, чтобы проверить, чисто ли в комнате, и здоровы ли внуки. А ведь до появления Екатерины они были почти самыми близкими друг другу людьми! Дарье даже стало казаться, что она обрела настоящего отца, которого знала всю свою жизнь. Но, увидев состояние Константина Борисовича, девушка охладила свой пыл. – Какая же она мне жена? – усмехнулся Константин. Белочка чихнула, отпрянув от его пиджака – дедушка снова вылил на себя полфлакона духов! – Ни богу свечка, ни чёрту кочерга. – Рассказывайте, – Дарья уселась за стол, приготовившись слушать. – Близкие люди обычно для этого и нужны: разделять горести, подставлять плечо, помогать, – на самом деле она имела в виду немного другое, но «чтобы вываливать свои проблемы» прозвучало бы слишком грубо. – Ты на меня обижаешься? – Что Вы, папа! – Дарья выразительной паузой рассекла последнее слово. – Как я могу на Вас обижаться? – Наверное, мы с Екатериной вовсе разошлись. И вроде бы я сам виноват: не уделяю ей внимания, ещё и наговорил всякого… Но надоела она мне, сил нет! Сначала она зацепила меня своей весёлостью и лёгкостью в общении. Но куда это всё делось сейчас? Постоянные придирки, недовольства… – Знаете, что по этому поводу говорил Ваш сын? Дарья вдруг выдвинула первый ящик письменного стола и достала оттуда записную книжку в кожаной обложке. После открыла её на середине и зачитала: – «Если стол деревянный, он будет деревянным всегда. Если ваза стеклянная, этого тоже не изменишь. Но если человек – добрый, услужливый и понимающий – это не значит, что он постоянно будет таким; просто в настоящее время у него есть на это силы, которые могут иссякнуть в любой момент. Конечно, ещё на многое влияют внутренние опоры и окружение». – Подожди, ты записывала его высказывания? – мужчина заинтересованно повёл бровью. – Конечно. А как иначе, когда твой муж – гений? – Ничего себе! А Катя… Наверное, мы просто разные. Я её не понимаю! Она целыми божьими днями то губы красит, то платья выбирает. Да-да, я знаю всё, что ты сейчас хочешь сказать! У меня дома тоже, как ты выражаешься, культ одежды. Но ни я, ни мои люди при этом не маются от безделья и не надумывают себе бог знает что! Они успевают и рубашки гладить, и ботинки чистить, и книги читать, и принимать участие в общественной деятельности. – Вас окружает множество достойнейших женщин: – после недолгих раздумий решила высказаться Дарья, – рассудительных, разобравшихся в себе, знающих, чего они хотят от жизни и от потенциального супруга. Но Вы погнались за беспечностью, молодостью и красотой, и вот результат. Современные юные барышни часто очень капризны, требовательны и своенравны. Знаете, в Москве, неподалёку от нашей усадьбы, живёт вдова Чеховская. Она всего на пять лет моложе Вас. Очень интересная дама! Может, Вы поедете со мной… – Да пустое всё. Наверное, Влад был прав. Зачем мучить себя и других женщин? Я больше никогда никого не полюблю. Девушка промолчала. Она не решилась озвучить свою позицию, и, в принципе, не любила лезть в подобные вопросы. – А может, не сжигать мосты? – словно у самого себя спросил Константин. – Всё-таки, в Кате что-то есть… Среди всех прочих именно она меня зацепила! – Что ж, попробуйте поговорить с ней. Но только на холодную голову, когда никого из вас не будет переполнять злость. Разойтись как в море корабли, наверное, проще всего, но вряд ли вам от этого будет легче. Мужчине вдруг стало смешно. Девушка, которую он совсем недавно называл ребёнком, как оказалось, разбиралась в человеческих отношениях гораздо лучше его самого! – Да, ты права. Мы постараемся прийти к примирению. Дарья пристально посмотрела на названного отца, и в её душе колыхнулась буря смешанных чувств и воспоминаний. Она ощутила себя девочкой, которую выставили из маленькой, но уютной комнаты на безлюдную улицу. Как же ей не хватало его! И как больно было от мысли, что они отдалялись друг от друга! – Константин Борисович! Папа! – девушка обняла свёкра так крепко, насколько хватило сил. Чувства тоски и одиночества начали уступать место душевному теплу. – После мужа и детей, Вы – самый дорогой мне человек. Я понимаю, что требую к себе много внимания, но… – Да что ты, Дашенька? – мужчина умилительно улыбнулся. – Всё хорошо. Давай-ка мы с тобой с размахом отпразднуем рождество и крещение? А то что это? В городе повсюду висят праздничные декорации, ребята со звездой ходят, а мы игнорируем традиции! Не дело это. Зачем нам в такое волшебное время сидеть с кислыми лицами? Белла тем временем потерла остекленевшие глазёнки. От взрослых разговоров веяло скукой. Скоро ночь, а значит, пришло время доставать из-под кровати старые газеты и альбомы, которые она любила листать перед сном, с ногами забравшись на подушку. В газетах рассказывалось о жизни и делах города. Девочка в этом мало что понимала. Как ни бился с ней Константин Борисович, читая ей вслух статьи, – ничего не выходило; внучка то начинала рисовать зайчиков на полях, то убегала к маме, чтобы рассказать, какую собачку видела на улице, и на сколько фантиков пополнила свою коллекцию. Белле нравились лишь расписные буквы, встречающиеся в газетах. Сильнее её привлекали только альбомы с портретами людей. Над некоторыми из них работали знакомые художники Константина, реже – Владислав. Малышка рассматривала лица мужчин и женщин, изгибы чужих губ, линии роста волос, одежду, и тщетно пыталась отыскать там что-то знакомое, родное и согревающее душу. – «Вот этот дядька некрасивый, – подумала Белочка, на первой странице открыв альбом с портретами артистов малоизвестного московского театра. – У него чёрные брови и борода. И на папу он не похож!» – Что ты там рассматриваешь? – усмехнулась Дарья, заглянув в альбом. – Давай я тебе лучше сказку почитаю? – Мам, смотри! – проигнорировав последний вопрос родительницы, Белла ткнула пальчиком на вторую страницу. – Вот это – хороший артист. У него серые глаза и галстук, как у папы! А вот этот дяденька на папу не похож. – Да, в юношестве Влад был артистом, – вмешался Константин Борисович. – Как он со сцены Гамлета читал! Я слезами умывался, думал, будет толк из сына. Но нет, год-два, и пошёл по кривой дорожке. – Вот зачем Вы так? – нахмурилась невестка. Белочка пролистала альбом до конца. На последней странице разместился портрет юноши. Местами краска там была смазана, к тому же, в отличие от остальных артистов, этот не улыбался. Но он сразу понравился девочке. У него были белёсые брови, античный нос, заострённые плечи и съехавший набок галстук. – Мама! – завопила Белла, схватив Дарью за запястье. – Посмотри сюда! – Что такое, моя милая? – А ну-ка, дай мне взглянуть, – попросил дедушка. – Боже, да это же Влад! Белла, ты его не узнала, да? Ну так неудивительно! Ему тут лет шестнадцать. Он всегда с явной неохотой вспоминал этот спектакль. Считал, что плохо сыграл. Вон, даже на портрете хмурится. *** В последние несколько дней перед грандиозным скандалом обстановка в усадьбе стала ещё напряжённее. Константину Борисовичу так и не удалось наладить отношения с Екатериной, и он ходил с таким выражением лица, словно все присутствующие отравляли ему жизнь. А дама его сердца однажды, рассматривая привезённые картины, высказала сомнения насчёт художественного таланта Владислава. Изображённая на одном из полотен девочка с огромным букетом цветов вселяла необъяснимую тревогу в каждого, кто на неё смотрел. И чем дольше зритель приглядывался к деталям, тем больше странностей находил: например, помехи на заднем плане, капли крови на лепестках, тень грузного человека, нависающая над девочкой. По всей видимости, через пару секунд бедняжки не будет в живых. Конечно, можно было придумать и счастливый конец – героиня картины вырвется из лап изувера, кинет ему в лицо букет и убежит к любящим родителям. Ещё одна причина, по которой Дарья любила творчество мужа, – оно открывало огромный простор для фантазии. – Вам не кажется, что это неправильно? – сморщила носик Екатерина. – По-настоящему талантливые люди всегда создавали шедевры, вдохновляющие зрителей жить, любить и творить! Вот смотришь в глаза известной на весь мир Джоконды и дыхание перехватывает! Она бросает вызов, манит найти ответы на неразгаданные вопросы, от неё веет чем-то величественным. А эти картины… Я не хочу сказать, что они написаны бездарно! – нашлась девушка, столкнувшись с испепеляющим взглядом избранницы младшего Оболенского. – Но они не волнуют и не вдохновляют. И что за мания везде изображать кровавые отпечатки? Жуть! – Картины моего мужа – не спасательный круг для ищущих вдохновения посредственностей. – прошипела Дарья. – Настоящее искусство и безысходность всегда шли рука об руку. Шедевры мировой живописи и литературы рождались исключительно от горя. Люди брали свои истерзанные души, разбитые сердца и обрывки тревожных мыслей, и превращали их в искусство. В случае с Владиславом, это были болезненные любовные чувства. И да, – добавила она, – если Вас кровь отталкивает, то меня, напротив, привлекает. Думаю, я открою Вам большой секрет, сказав, что все люди по разному видят мир. – По-разному видят мир? – переспросила Екатерина. – То есть, Ваш бывший муж видел его в окровавленных тонах? Очень интересно! – Катя! – попытался урезонить избранницу Константин, который до этого сидел в кресле, сохраняя нейтралитет. – Прекрати, пожалуйста. Дарье Григорьевне неприятные твои расспросы. – А почему я не могу поговорить о живописи с интеллигентной барышней? – с сарказмом отозвалась гостья. – Мне действительно интересно, что должно было произойти в жизни у мужчины, чтобы он начал писал подобные картины? Я думала, дело в тяжёлой судьбе. Но Дарья Григорьевна сказала о болезненных чувствах. Получается, вся усадьба восхищается любовью, от которой человек в буквальном смысле сошёл с ума? – Екатерина! – Константин немедленно возвысил голос и понял, что сегодня им не избежать серьёзного разговора. – Не смей рассуждать о том, чего не знаешь! Дело не только в любви. Дарья Григорьевна неправильно выразилась. Мой сын всегда был не от мира сего; и он действительно иначе понимает искусство. Я тоже не в восторге от этих полотен, но что поделать? Как говорится, всё знать не каждому дано. Последнюю фразу Константин промолвил с тяжёлым сердцем. Он тоже придерживался мнения, что в жизни у его сына не произошло ничего настолько трагичного, что бы натолкнуло оного на создание таких творений. Тогда почему… Екатерина обиделась до глубины души и, вытерпев ещё один вечерний разговор, преисполненный ценных указаний по её поведению в усадьбе, замолчала на целых четыре дня. Почему Константин так поступил? Ведь она не хотела никого обидеть, и все свои вопросы задавала отнюдь не со зла; она просто желала узнать подробности истории, которую все возносили до небес. Дарье не оставалось ничего, кроме томительного ожидания. Она предпочла не вмешиваться в ссору названных родственников, лишь пару раз, встретив Константина Борисовича в коридоре, улыбнулась и сказала, что всё будет хорошо. В тот роковой день темноволосая девушка сидела в гостиной, качала на руках сына и наблюдала за Беллой, которая решила приобщиться к настоящему художеству, и рисовала уже не в альбоме, а на мольберте, изготовленном специально для неё. В моменты, когда девочка была чем-то увлечена, её личико поражало удивительной красотой: серые глаза округлялись, щёчки наливались румянцем, губы приоткрывались, белоснежные волосы струились по острым плечам. Ей нравилось, приподнимаясь на цыпочки, подносить лицо вплотную к холсту и вдыхать аромат свежей краски. Несмотря на свой юный возраст, Белла уже отлично понимала значение таких слов как: «эскиз», «оттенки», «полутона», «цветовая палитра» и «прорисовка». – Растёт дочка, – покачала головой молодая барыня. – С каждым днём умнее и краше, – на миг ей стало грустно от осознания, что она сама уже была не так молода, как в начале своего романа с Владиславом. – Даже не знаю, радоваться или плакать. С одной стороны, женщина должна иметь дело, занимаясь которым, она будет забывать обо всём на свете. А с другой – как всякий художник, в семейной жизни Изабелла будет невыносима. В этот момент в гостиную, подобно розовому облачку, вплыла Екатерина. Её образы всегда были продуманы до мелочей; и одежда, и обувь, и аксессуары – одного цвета. Вздохнув и поправив причёску, на сооружение которой у неё ушло три часа, барышня уселась на диван: – Не помешаю? – Нет, – Дарья напряглась, но не подала виду. – Константин прямо сам не свой. Я его таким никогда не видела! – Вы хотите об этом поговорить? – немало удивилась жена Владислава. Неужели Катя пришла к ней за советом? – Он ещё не смирился с арестом сына. Да и сейчас вы в ссоре. Неудивительно, что у него нет настроения. – Во время последнего спора он встал на Вашу сторону. Раньше во всём меня поддерживал, а тут вдруг осадил, – Екатерина приняла позу мыслителя. – Мы начинаем отдаляться друг от друга. – Думаю, Вам просто нужно ненадолго оставить его в покое. Он сам сделает первый шаг к примирению. Ссора произошла по незначительной причине. Вам не стоило высказываться по поводу вещей, не имеющих к Вам никакого отношения. – Вы с такой неприязнью относитесь к людям! – с досадой вздохнула девушка. – Я ведь не хотела ничего плохого. Мне действительно интересно узнать побольше и о Вас, и о Владиславе, и о том, как вы жили всё это время. Возможно, скоро мы станем одной семьей… Ну, как одной. Почти. Вы с Владиславом ведь в разводе! На лице Дарьи промелькнула инквизиторская улыбка. Наивная Катя. До сих пор думала, что Константин Борисович на ней женится! – Это была вынужденная мера. Когда Влад вернётся, мы поженимся снова; поэтому прошу Вас не называть его моим бывшим мужем. – Дай-то бог. Хотя это будет непросто; ведь у него теперь нет дворянского чина. Что же Вы, за крестьянина выйдете? – Мне всё равно, какой чин носит этот человек. Если я всё ещё буду ему нужна, я пойду на неравный союз. Тем более, у нас двое детей. Белочка, не прислушивайся! – Дети у вас, конечно, очень красивые. Жаль, мальчика почти не показываете. Как его зовут, я забыла? Модест-Иван… Язык можно сломать! – Екатерина вытянула шею и попыталась заглянуть в лицо ребёнка. – Он родился в октябре? Или в ноябре? Значит, по гороскопу скорпион: честолюбивый, властный и сильный знак. – Вы же прекрасно знаете, что здесь никто, кроме Вас, не верит в астрологию. И зачем навязываете свои интересы другим? Из коридора послышались звуки открывающейся двери, а затем неторопливые шаги. Вошедший в гостиную Кирилл явно пребывал в уставшем состоянии. Расстёгивание пуговиц на твидовом пальто для него было пыткой. Парень потёр глаза и поприветствовал присутствующих. – Наконец-то! – чуть слышно выдохнула Дарья. В присутствии Никольского она всегда чувствовала себя спокойнее. – Здравствуй, Кирилл. – Добрый день. Я сейчас такое расскажу… – начал тот, садясь на другую сторону дивана. – Дарья Григорьевна, Вы прямо просияли, – лукаво улыбнулась Екатерина, поочерёдно посмотрев на молодых людей. – Долго ждали своего любезного друга? – Что Вы имеете в виду? – уточнил Никольский. – Да ничего. Просто всё это как-то странно: то вы в комнате вдвоём сидите, то за обедом ты, Кирилл, спрашиваешь, какой чай подать Дарье Григорьевне. Хотя она даже не твоя барыня! То Вы, – кивок в сторону оторопевшей дворянки, – советуете ему, какой жилет надеть. То здоровьем Вашего сына он интересуется. Что это за отношения? Кирилл пару секунд соображал, на что намекала Екатерина, а затем его губы расплылись в горделивой улыбке, скрыть которую никак не получалось. Чёрт возьми, он настолько хорош собой, что пассия его господина допустила мысль о том, что у него роман со знатной барыней! – Да как Вы смеете?! – Дарья поднялась с кресла, несказанно радуясь тому, что в этот момент у неё на руках спал сын; иначе она бы сорвалась на крик. – Что за грязные намёки? Кирилл, а ты почему улыбаешься?! – Вы всё неправильно воспринимаете! – затараторила Катя, но было уже поздно. – Константин Борисович! – крикнула Дарья, обратив взгляд на лестницу. – Где Вы, почему оставили нас? Может, угомоните свою подругу? Екатерина всплеснула руками, чуть не выронив перчатки, и бросила на свою недавнюю собеседницу преисполненный обиды взгляд. У них с Константином сейчас и так напряжённые отношения, а эта стерва, видимо, захотела их окончательно рассорить! Константин Борисович появился на ступеньках через минуту. Он бы многое отдал за то, чтобы в имении хотя бы один день прошёл без скандалов! – Кто тут кричит? – спросил мужчина. – Не дали занятому человеку поспать пару часов! – Я не хочу ни с кем здесь ссориться, поэтому скажу кратко и по делу: завтра я уеду домой. – Дарья посмотрела сначала на свёкра, а затем – на даму его сердца. – Мне осточертели эти пошлые намёки, каверзные вопросы и подозрения неизвестно в чём. – Катя! – воскликнул господин и посмотрел на свою избранницу, как на беспутную ученицу. – Ты опять что-то сказала не подумав? – Я тут ни при чём! – беспристрастно ответила та. – Есть же верная пословица – на воре и шапка горит! Как раз наш случай! Дарья Григорьевна сама выдаёт себя своим поведением. Стоило мне задать простой вопрос Кириллу, как она словно с цепи сорвалась! Дарья усмехнулась, поудобнее устроив сына на руках. Ей не хотелось ничего выяснять, доказывать и оправдываться; она просто желала остаться в одиночестве и забыть о событиях последних недель. – Мы не будем об этом разговаривать. Просто я уеду раньше запланированного времени. – Даша, подожди! – попросил Константин. – Куда же ты поедешь с двумя детьми! Белла поняла, что сейчас здесь разгорится нешуточная «взрослая перебранка», а потому отошла от мольберта, вытерла испачканные руки о подол платья и замерла, не зная, как поступить: убежать в свою комнату или постараться успокоить маму. – Екатерина Львовна и вправду какую-то дрянь сказала, – вдруг подал голос Кирилл, в душе у которого шевельнулось сочувствие к Дарье Григорьевне. – Дорогой Константин, посмотри, что творится! – возмутилась Катя. – По какому праву твой прислужник говорит обо мне в таком тоне?! Почему он всегда заступается за Дарью Григорьевну? Тебе самому это не кажется подозрительным? И к мальчику хорошо относится… – Катя! – поперхнулся хозяин усадьбы, не поверив своим ушам. – Я понимаю, к чему ты ведёшь, но это очень серьёзное обвинение! – Давайте все успокоимся! – Кирилл не хотел вмешиваться в это дело, но если уж так получилось, и он оказался в эпицентре ссоры, было глупо отмалчиваться. – Константин Борисович, не принимайте близко к сердцу слова Дарьи Григорьевны. Жена Вашего сына – очень ранимый человек. Она приняла необдуманное решение… – Закрой рот, не до тебя сейчас! – прервала его Дарья, возвысив голос так, что Модест проснулся. – Видимо, мне нужно было уехать ещё раньше! – Нет, ну посмотрите на неё… – начала Екатерина, но Константин бросил на неё взгляд средневекового палача: – Катя, будь добра, забери свои вещи из моих покоев и уйди восвояси. – Да что ты под неё подстраиваешься?! Это всего лишь неуравновешенная девица с нагулянным ребёнком на руках! Которая сидит у тебя на шее только потому, что непродолжительное время состояла в браке с твоим сыном! Дарья и бровью не повела, лишь кивнула Белле, велев той отправляться в свою комнату, и уложила успокоившегося сына в кресло. Зато на Кирилла слова гостьи произвели огромное впечатление. У Никольского была плохая память на лица, именно поэтому он не сразу вспомнил Дарью, которую видел, когда приезжал на день рождения Беллы, но образ Владислава был настолько нетипичным, что ещё хранился в глубинах его сознания. Парень задохнулся от несправедливости и схватил малыша на руки: – Посмотрите на «нагулянного!» Никого не напоминает? Да как у Вас язык повернулся… Прислужник знал, что Екатерина не видела отца Модеста; но зато она была очень хорошо знакома с его дедушкой, а между ними тоже было немалое сходство. – Отдай мне Модеста! – взвизгнула Дарья, едва не запустив в друга лежащей на подлокотнике книгой. – Я не собираюсь никому ничего доказывать! – Не позволяйте клеветать на себя! – попросил Кирилл, хотя и понимал, что не имел права пререкаться с госпожой. Пусть его на площади высекут, переживёт! – Присмотритесь, Екатерина Львовна. Глаза знакомые, не правда ли? – Ты что, с ума сошёл?! – Константин Борисович попытался схватить внука за руку, но прислужник уже передал оного родной матери. – Не вмешивай сюда ребёнка! Ты его напугал! Дарья схватилась за голову. Ещё несколько минут назад такая гордая и уверенная в своей неколебимости, сейчас она ненавидела весь мир, по-чёрному завидуя сильным, умным и здоровым людям. И в жизнях у них всё хорошо, и в душах – гладко и спокойно, и в мыслях нет неразберих. Они не страдают от видений и припадков. Они – увлечённые, влюблённые, поэтичные, интересные; общаются о чём угодно, ругают и хвалят нынешнее общество, читают стихи собственного сочинения, рисуют, бросаются на шеи любимым супругам, работают, смеются, не влезают в перепалки, не терпят постоянных подозрений. Они – честные, живые, горячие, смелые. И только она во всём уступала таким людям. Мнительная, ни к чему не приспособленная, портящая всё, к чему прикасалась, не умеющая здраво мыслить и оценивать свои действия, постоянно думающая о всякой ерунде… Дворянка не знала, почему задумалась об этом именно сейчас, но на душе у неё стало так паршиво, что захотелось напиться, полежать в ледяной ванне, а то и залезть в петлю. – Ради бога, уйдите отсюда, – попросила Дарья замогильным голосом. – Я хочу побыть одна. Константин Борисович открыл рот, дабы сказать ещё что-то, но быстро передумал; дальнейший диалог мог только усугубить конфликт. Примерившая на себя амплуа яблока раздора Екатерина пребывала в замешательстве. Что же получилось? Всё закончилось, даже не начавшись? – Я не хотела… – жалобно прошептала светловолосая девушка. Константин Борисович не ответил, лишь бросил на избранницу взгляд, не предвещающий ничего хорошего, и указал ей на двери. – Дарья Григорьевна, простите меня, пожалуйста, – заговорил Кирилл. – Возможно, я не должен был вмешиваться. Но я просто не смог дальше выслушивать беспочвенные обвинения. Словно издалека к Дарье пришла одна-единственная мысль: «Опять началось». Мышцы её лица начали резко сокращаться, по коже пробежали мурашки. Молодая барыня дёрнула себя за волосы, дошла до журнального столика и в одно мгновение смахнула стоящие на нём предметы. Кружка, флакон духов и статуэтка ангела, упали и разлетелись вдребезги. – Довели! Не уберёг! – воскликнул Константин Борисович и бросился к невестке, попутно успев подумать что-то вроде: «Да Влад меня за это со свету сживёт!» – Даша, успокойся. Хочешь, я провожу тебя до твоих покоев? – Да не нужно мне ничего! – огрызнулась Дарья. – Оставьте меня в покое! Её душили рыдания, вдыхать удавалось через раз. Но она уже примерно знала, как справится с очередной бедой. *** Светло-жёлтые пилюли с шипением растворялись в бокале с красным вином. Дарья, до этого момента не пившая ничего крепче чая, вдруг опустошила бутылку алой жидкости с запахом переспелого винограда, как заправская алкоголичка. Она знала, что мешать алкоголь с успокоительными – смерти подобно, но ей было уже всё равно. Утерев губы рукавом, девушка добрела до скомканной постели. Как назло, плакать было нечем; обессилевшее тело лишь беззвучно вздрагивало. Первая пьянка – это словно первая ночь любви: так же волнительно, интересно и немного страшно. Комната плыла и раскачивалась, Клеопатра с окровавленными губами – томная, будто только из постели, осуждающе смотрела на неё с полотна. К своему стыду, Дарья не знала, где сейчас её дети. Наверное, Белочка убежала в свою комнату, а Модест остался лежать в гостиной; попозже его заберёт Константин Борисович. – Мать ещё называется! Видел бы Влад мой позор! Господи… Влад! Прости меня, дуру такую! Я так тебя люблю! Полежав ещё немного, Дарья дошла до стола и закинула в рот сразу две таблетки. Перед её глазами стояло родное лицо, в ушах звенел любимый голос. Пустые бутылки грозно сверкали в темноте прохладной ночи, сильное опьянение раскалывало и без того задурманенное горем сознание. – Холодно, – поёжилась девушка. – Нужно привести детей. Через пять минут она вышла на лестницу. – Белла! – звонкий голос эхом отозвался в опустевших стенах. Спящий в гостиной Кирилл поморщился от шума. После того, как Дарья Григорьевна ушла в свою спальню, он ещё некоторое время сидел под дверью, готовя утешающую речь на случай, если барыня снова начнёт плакать или кричать, но та вела себя на удивление тихо. Екатерина сразу покинула имение, а Константин Борисович заявил, что не может оставаться в «этих четырёх стенах», и что ему «необходима смена обстановки». Никольский крайне редко видел своего покровителя в таком состоянии, – распалённый и рассеянный, тот ничего никому не объяснил, лишь приказал не спускать глаз с Даши и предупредил, что вернётся к утру. Безалаберность хозяина усадьбы сводила Кирилла с ума. Как у него всё просто! Не спускать глаз с Даши? А что делать, если та заперлась в комнате и никого не впускала? Кто знал, что у неё на уме? Не дай бог, что-нибудь с собой сделает, а он, Никольский, ещё окажется виноватым! Дождавшись, пока за барином закроются двери, парень сел в кресло и начал обдумывать, что делать дальше. Но на него вдруг навалилась дремота; душная, словно извлечённый из старого чулана ватник, она не давала ему пошевелить руками-ногами и широко открыть глаза. Никольский уснул даже не сидя, а свесившись с подлокотника кресла. Немного погодя, его потревожили чужие шаркающие шаги, но вернуться в реальность у него не хватило сил. – Белочка! – вновь позвала Дарья и, держась за перила, стала спускаться вниз. В её висках безостановочно стучали два молотка. Только бы найти дочь и уткнуться лицом в знакомые белоснежные волосы! Только бы взглянуть в родные глубокие глаза, и хотя бы в них увидеть взгляд Владислава! – Белочка! Модест! Где же вы? – Дарья опустилась на ступеньку и заплакала. Скупые поначалу слёзы вскоре полились безостановочно. Звуки плача заставили Кирилла медленно прийти в себя. Парень бросил взгляд на стену, попытавшись разглядеть часы, или хотя бы в уме прикинуть, который час, но бесполезно. – Дарья Григорьевна! – путаясь в стянутой с кресла накидке, он побежал к лестнице. Конечно, большинство обитателей усадьбы уже спали, или прятались по углам, желая избежать ответственности. Но Кирилл не мог подвести своего господина. Прислужник нашёл барыню на верхней ступеньке; от оной за десять метров разило спиртом и медикаментами. – Что же Вы себя не бережёте? Разве так можно? – Ты кто? – вздрогнула девушка. – Я Ваш друг. Не бойтесь. Обопритесь на меня. – Где мои дети? – икнула Дарья, схватившись за чужое плечо. – С ними всё в порядке. Белла в своей комнате, а за Модестом присматривает кухарка, – ещё раз вслушавшись в имена ребят, Кирилл невольно усмехнулся. Будто зарубежный роман прошлого века открыл! – А муж… Где муж-то мой… – дворянка с трудом ворочала языком, но образ Владислава по-прежнему не выходил из её головы. – И с мужем всё хорошо. Буквально втащив барышню в её комнату, парень с силой захлопнул двери. С потолка что-то посыпалось. Дарья прижалась к стене, а Никольский взглянул на царящий вокруг беспорядок. Тьму разбавлял свет одной восковой свечи. Растущая луна стыдливо заглядывала в окно. – Вы что, таблетки вином запивали?! Да этого ведь ни в коем случае делать нельзя! – возмутился прислужник и убрал успокоительные в ящик стола. – Это не твоё дело! Сейчас Дарье хотелось пить до посинения и чувствовать свою непричастность к этому миру, а не слушать бестолковые нотации от чёрт знает кого. – Никого у меня нет, – дворянка добрела до стола и схватила недопитую бутылку. – Я никому не нужна. Вот Влад… он меня любил. Но толку-то? Всё равно забрали… – «Неблагодарная! – пронеслось в голове у Никольского. – Здесь все только и делают, что обеспечивают ей хорошие условия для проживания! У Константина Борисовича её имя с языка не сходит! А она такое несёт!» Ваш муж вернётся, – вслух сказал он. – Разлука – это всего лишь небольшое испытание для настоящей любви. Дайте мне бутылку. Свет луны заискрился в разлитой жидкости. Дарья опустилась на пол и уронила голову на грудь. – Зачем забираешь? Не смей! Дворянка делала маленькие глотки прямо из бутылки. Вино с кисловатым привкусом обжигало глотку и скатывалось в желудок, съеденные на ужин блинчики так и рвались наружу. – Я ведь ему нагрубила. И с подругой он из-за меня поссорился… Ты понимаешь? Я теперь осталась совсем одна! Никому до меня нет дела! – Да как у Вас язык поворачивается?! – не выдержал Кирилл, но предпринять новую попытку забрать бутылку не решился. – Вы нужны своим детям, они Вас очень любят. У Вас есть я, в конце концов! Даже сейчас я торчу здесь и смотрю на этот бардак, вместо того, чтобы заниматься своими делами. – Ты понимаешь, что я всегда всё порчу? – Глупости! – Никольский отважился опуститься рядом со своей подопечной. – Если бы Екатерина держала язык за зубами, ничего бы не произошло. Эту тунеядку давно пора было отсюда отвадить; так что, Вы сделали доброе дело. Дарья слушала его вполуха. С каждой секундой ей становилось всё труднее осознавать происходящее. В памяти то и дело всплывала мишура из воспоминаний и несбывшихся мечтаний. Учитель из далёкого детства читает тирады о религии, отец отчитывает крепостных, тётка разливает кипяток по чашкам, Владислав прижимается к дверному косяку, Ольга смеётся, грызя яблоко… – Знаете, я несколько раз ссорился со своей матерью, – вдруг признался Кирилл. – Причём, ссорился – это ещё мягко сказано. У нас с ней были настоящие скандалы, с криками, взаимными оскорблениями и битьём посуды. В юношестве я из-за этого даже неоднократно ночевал на улице. Но важно совсем не это, а то, что после каждого скандала мы мирились. На эмоциях проклинали друг друга, но через несколько дней снова начинали общаться, будто ничего и не было. Всё будет хорошо, вот увидите. Константин Борисович Вас очень любит. Он всегда мечтал о дочери, но… не сложилось. А тут появились Вы, и его жизнь заиграла новыми красками. Это и неудивительно, потому что Вы – очень располагающий к себе человек. Последние слова были неприкрытой лестью. В душе Кирилл считал Дарью очень красивой, но «отталкивающе-холодной». Аристократка повернула голову, потирая опухшие от рыданий веки. Мать, которую она теперь помнила лишь по парочке портретов, сидит на кровати, раскачиваясь и напевая что-то, девка в доме тёти забирает её, маленькую девочку, с крыльца поздним осенним вечером, жеманная барышня кривится, увидев, что на ней нет перчаток, Владислав улыбается в полутьме, новорождённая дочь сопит у неё под боком… – Дарья Григорьевна, Вам нехорошо? Может, поспите? Она с улыбкой посмотрела в сторону. С аристократичного лица молодого человека сошла улыбка. Дуги красивых бровей дрогнули. Девушка рассматривала его слегка надменный рот и высокий лоб с падающими на него светлыми волосами. Кирилл смущённо закашлялся. Ещё никогда знатные дамы не смотрели на него так – с неподдельным интересом и вожделением, граничащим с безумием. – Я не могу жить без тебя, – вздохнула Дарья и схватила его за плечи, развернув к себе. – Ты такой… О, даже не знаю, как описать! Комната, пустые бутылки, картины – всё сводилось к этому взгляду, к острым скулам и чувственным губам. – Что Вы делаете? – вздрогнул Никольский. Чужие тонкие пальцы погладили его подбородок и скользнули ниже. Дарья не сводила с него своих грустных глаз. По спине парня пробежала зыбкая волна мурашек. – Мне нужен только ты, – дворянка прижалась к нему всем телом. На этот раз Кирилл не успел отстраниться. Заклёпки на жилете Никольского поблёскивали в свете луны, в то время как от Дарьи, снова облачённой в одежды траурного цвета, остались лишь широко распахнутые глаза. – Дарья Григорьевна, придите в себя! Взгляд аристократки стал умоляющим, дрожь усилилась. В душе у Кирилла боролись животное вожделение и здравый смысл. Наверное, нужно быть полным идиотом, чтобы отвергнуть такую красавицу! Но ведь Дарья не осознавала, что делала, и видела в нём своего любимого супруга. – Успокойтесь, – Никольский погладил подругу по волосам и поправил выбившуюся из-под её плаща ночную рубашку. – Мне паршиво, – Дарья повисла у него на шее, вцепившись ногтями в спину. – Сделай что-нибудь, прошу. Кирилл задумался. Может, пусть всё идёт к чёрту? Ведь второго такого шанса у него не будет. Да и Дарья вряд ли что-либо вспомнит к утру. – Почему ты меня бросил? – Как же можно Вас бросить? – хрипловато пробормотал лучший друг Константина Борисовича, который никогда прежде не оказывался в настолько затруднительном положении. – Кого угодно, но не Вас! Он погладил матовую девичью щеку, коснулся чужого уха. Дарья слышала его дыхание. И ждала поцелуя. Вот только не от него. – Ты никогда не узнаешь о том, как плохо мне было! – воскликнула дворянка и толкнула парня на пол, упав рядом. Кирилл попытался что-то сказать, но девушка вдруг распахнула его жилет. Оторванные пуговицы тотчас покатились по полу и отлетели в угол. – Твою мать! – выругался прислужник. – Почти сотня имперских рублей – коту под хвост! Дарья зарыдала с новой силой, попутно расстегивая свой плащ. Как же замечательно лунный свет делил всё на чёрное, белое и оттенки серого! – Конечно, мы могли бы раскрасить эту ночь своими чувствами, – усмехнулся Кирилл заглянул в серо-зелёные глаза напротив; сначала серьёзно, но затем через напряжённые черты его лица начала проступать улыбка. – Но… – Я что, уже не нравлюсь тебе? Не так хороша, как раньше? Мир для Дарьи рухнул, веру в лучшее стёрло в порошок. Девушка решительно не понимала, как её самый близкий и любимый человек, с которым они прошли буквально через всё, мог отталкивать её от себя! – Вы безумно красивы, – вздохнул Никольский. – Мне очень хочется, но… я не могу совершить столь аморальный поступок. Людьми, в отличии от животных, всегда руководил разум, а не инстинкты. Им под одной крышей ещё целый год жить! И как он будет смотреть ей в глаза? Не говоря о том, что здесь начнётся, если Константин Борисович обо всём узнает. Нет, Кирилл ещё не был готов поплатиться своей головой за ночь с прекраснейшей из женщин, как было во времена правления Клеопатры. – Посмотрите на меня! – попросил Никольский и тряхнул молодую барыню за плечи. – Дарья Григорьевна! Вы меня не узнаёте? Я – не Владислав, не Ваш супруг! Лёгкая пощёчина обожгла щеку аристократки, но её мысли сразу стали яснее. Она окинула комнату ошеломлённым взором и в ответ отвесила прислужнику звонкую оплеуху: – Ты что здесь делаешь, идиот?! Не прикасайся ко мне! Иначе я закричу! Кирилл стал отползать к выходу. Вот ненормальная! Сначала рвёт чужую одежду, потом дерётся! – У Вас, кажется, сознание от горя помутилось. А я тут ни при чём, я не сделал ничего плохого. – Вот там и сиди. На расстоянии! Не приближайся! Девичья рука потянулась к бутылке со скупыми остатками вина. Пилось очень легко: не напрягали ни кислый привкус, ни жжение в груди, ни резкий запах. Влад всегда целовался искусно, трепетно и очень горячо – словно в последний раз. Он знал всякую всячину – начиная от исторических дат и заканчивая биографиями писателей прошлых столетий. Он любил сидеть, поджав под себя ноги или обняв колени, громко смеяться над лепетом дочери и, нацепив побольше цепей и колец, создавать шум даже при обычной ходьбе… – Ты когда-нибудь любил? – вдруг спросила Дарья у Кирилла, который в это время расстилал постель и думал, как уложить госпожу спать. – Как Вам сказать… Возможно. – А знаешь, что я сделала со своим первым мужем? – кровожадно улыбнулась темноволосая красавица. – Вернее, мы сделали, – и затряслась от тихого смеха. – Извели и закопали… Никольский замер, выронив из рук одеяло. Разве у Дарьи Григорьевны был ещё один муж? Хотя Константин Борисович вскользь что-то упоминал… Но даже если так, что же она такое говорит?! Извели и закопали?! Нет, Кирилл не поверил услышанному. Дарья – душевнобольная истеричка, но не убийца. Вогнала первого мужа в гроб своими постоянными болячками и проблемами – возможно. Довела до самоубийства нервными срывами и романом с Владиславом, который, скорее всего, начался ещё во время замужества – тоже похоже на правду. Но не убила, нет. – Я соврала, – бесцветным голосом произнесла барышня. – Ну что же Вы! – облегчённо выдохнул прислужник. – Нельзя такое говорить! Пойдёмте, – справившись с подушками, он протянул госпоже руку. – Вам нужно поспать. – Не трогай меня! Что ты себе позволяешь?! Но Дарья была не в силах сопротивляться действиям друга, лишь крутила головой из стороны в сторону. Уложив дворянку на кровать, Кирилл опустился на пол. Вот так ночка, чёрт возьми! В этот момент послышались стук в двери и последовавший за ним чужой голос: – Госпожа! У Вас всё в порядке? – Где вы раньше были, дураки? – прошептал парень себе под нос. Неудивительно, что Константин Борисович именно ему поручил заботу о своей невестке. Ведь остальным и дохлую муху доверить нельзя! И что ему делать? Выйти и сказать, что всё нормально? Но как это будет выглядеть? О Дарье Григорьевне здесь и так сплетничали чёрт знает что! – Лучше всех! – отозвалась Дарья. – Идите все отсюда. Не хочу. Ничего не хочу… Никольский терпеливо ждал, пока подруга наплачется и уснёт. Где-то через час, когда её тело вытянулось среди скомканных одеял, он бесшумно вышел из комнаты и дошёл до гостиной, где сразу рухнул в кресло. Благо, у него была возможность подремать ещё пару часов. – Господи! И как Владислав Константинович с ней жил? Какая сложная дама! Хотя… у знатных людей свои причуды. *** Проснувшись, Дарья тотчас запуталась в пропахшей спиртом простыне. В комнате было холодно. Первая мысль – выйти на улицу и вызвать несколько приступов рвоты. Но, увы, организм подвёл свою хозяйку. Через секунду девушку стошнило прямо на пол. Рвота оказалась бесцветной, даже не противной – смесь алкоголя и медикаментов. Дарья потянула руку в сторону кувшина, но тот был пуст. Как назло! Именно в момент, когда у неё во рту словно наждачной бумагой поводили! Проклиная всё на свете, девушка стала растирать своё одеревеневшее лицо до тех пор, пока щёки и губы не налились кровью. События прошедшего вечера и ночи она помнила отрывками. В памяти отпечатались лишь гнусные слова Екатерины. А дальше… Двоящиеся картины, покачивающийся потолок, тусклый лунный свет, грозный блеск пустых бутылок, головная боль, очертания лица Владислава, чьи-то руки, отталкивающие её… В комнате царил полнейший хаос. Чтобы добраться до выхода, нужно было обойти кучи мусора, тетрадей и остатков еды; а желательно ещё не поскользнуться в луже собственной рвоты. Дарья всхлипнула, но слёз не было, – она все выплакала ночью. – Белла… Белочка… Молодая мама не видела дочь с того момента, как та убежала в свою комнату. Белочка не пришла вечером в спальню, чтобы погладить её по волосам, не цеплялась за подол её плаща, когда она сидела на лестнице, не колотила в двери её комнаты с наступлением рассвета. Неужели маленькая принцесса обиделась? А Модест? Он ведь совсем маленький, беззащитный! Перед тем, как Дарью подломил припадок, она оставила сына в гостиной. Вот чёрт! Девушка подскочила на ноги и выбежала из спальни, оставив позади себя грехи прошедшей ночи. – Изабелла! Кирилл разлепил веки, с ужасом поняв, что события повторяются. Этот крик он слышал перед тем, как Дарья Григорьевна вышла из себя, напилась до полубессознательного состояния, порвала его жилет и наговорила глупостей. В следующую минуту уже сама Дарья выбежала в гостиную. – Дарья Григорьевна, – осторожно позвал Никольский, – с Вами всё в порядке? – Кирилл? Почему ты здесь? Разве ты не должен сейчас делать зарядку вместе с остальными? – Да не собирал никто на зарядку-то, – встрепенулся прислужник, вспомнив о чём-то очень важном. – Видимо, Константин Борисович вчера пришёл навеселе и решил поспать подольше. Запои не были постоянными спутниками хозяина столичного имения, но пару раз в несколько месяцев даже он напивался до тошноты, пропитываясь смесью из водки и красных вин. – Он-то? Поспать подольше? – Да, что-то странное. Нужно зайти к нему в покои, проверить, всё ли в порядке. – Делай что хочешь. А мне не до всяких мелочей. Мне нужно найти дочь. В этот момент из дальней спальни вышла кухарка. На руках она держала плачущего Модеста. Дарья улыбнулась; ну, хоть с сыном всё нормально! А найти Белочку не составит труда. – Барыня, простите, – поклонилась женщина, передав ребёнка молодой маме, – малыш плакал, и я осмелилась его укачать. – Ты не видела Изабеллу? – спросила Дарья. – Нет, барыня. Вернее, видела, но ещё вчера, в начале вечера. – Подержи Модеста, пожалуйста, – чмокнув сына в макушку, девушка вновь вручила его Наталье Семёновне и побежала в комнату дочери. Вернулась она через минуту с выражением неподдельного ужаса на лице. Постель в спальне Белочки была разобрана, повсюду валялись кисточки, баночки с краской и игрушки, – как и всякий творческий человек, Белла не отличалась рвением к чистоте. Окно было настежь распахнуто, а рама изувечена, словно её повредили ломом. Несколько секунд Дарья кружилась по комнате, заглядывая в шкаф и под кровать, перебирая одеяла, и надеясь найти какие-то следы недавнего присутствия там своей дочери, но тщетно. – Её там нет! Изабеллы нет! – Успокойтесь, – попросил Кирилл. – В усадьбе множество комнат, нужно проверить все. Давайте так, Вы осмотрите второй этаж, а я – первый. – Ой, лихо! – выдохнула мнительная Наталья. – Да вы не понимаете! – крикнула Дарья, уже не боясь разбудить сына. – Она сбежала! А может, её украли! – Прекратите! Пока мы не осмотрели усадьбу и двор, причин для беспокойства нет. Нужно всех расспросить, наверняка кто-то видел Изабеллу! А ты, – Никольский укоризненно взглянул на кухарку, – заканчивай причитать. Взрослая женщина, а держать себя в руках так и не научилась. В гостиную пружинистым шагом вошёл одетый в костюм из тёмно-зелёного сукна Иван. – Слушай, Кирилл, – заговорил русоволосый парень, забыв о приветствии, – Константин Борисович до сих пор не вернулся. Мы начинаем волноваться. Он тебе ничего не говорил? Знакомый липкий страх хлынул в грудь Дарьи. Может, происходящее – это начало конца? Исчезла Белла, исчез Константин. В усадьбе было на удивление тихо: никто не спорил, не носился с заварочными чайниками. Даже привычных запахов выпечки и табака не было. – Он предупреждал, что пойдёт к друзьям, – вспомнил Кирилл. – Но к каким именно, я не знаю. Да и у него по всему Петербургу друзья! Скорее всего, остался у них с ночёвкой. Никольский не хотел накалять и без того напряжённую атмосферу своими подозрениями, но на господина такое поведение было совсем не похоже! Дарью мучили симптомы похмелья: ей хотелось пить, на лбу то и дело проступали капли пота, руки и мышцы лица дрожали, как от болезни тремора. Голова кружилась, проникающий в окна свет резал глаза. Она бы с удовольствием ещё немного поспала, выпила горячего чаю или приняла ванну, но сейчас ей было не до этого. Будь Белочка хотя бы на три-четыре года старше, Дарья бы так не переживала. В юношестве, живя у тётки, она неоднократно наблюдала, как родители искали своих детей от шести лет, припозднившихся после дворовых игр. Сорванцы убегали на лесную тропинку, лазили по деревьям, но всегда возвращались домой. Но Белочка ведь такая маленькая! К тому же, очень тихая и неприспособленная к окружающему миру! Дарья даже не успела научить её правилам поведения на улице: не подходить близко к повозкам, не стоять на дороге, никуда не ходить с незнакомыми людьми. Барыню передёрнуло. Если с дочерью что-нибудь случится, она себе этого не простит. Не говоря уже о Владе, который будет ненавидеть её всю оставшуюся жизнь! Через полчаса безуспешных поисков обстановка в усадьбе стала невыносимой. В воздухе витали страх и предчувствие горя. На первом этаже собрались взволнованные прислужники. Иван хватался за голову и бормотал обнадёживающие слова: то заявлял, что на улице не так холодно, как вчера, и обморожение девочке точно не грозит, то говорил, что видел тень от пышного платья, прошмыгнувшую в коридоре рано утром. Девки дрожали, представив, что им придётся вытерпеть, если Белла не найдётся. Кирилл же из последних сил сохранял спокойствие и раздавал напутствия: раз Изабеллы нет ни в усадьбе, ни во дворе, нужно опросить соседей; вдруг кто-то видел, а то и приютил у себя напуганного ребёнка. Если и эти действия не принесут результатов, настанет время обращаться к служителям закона. Дарья уже не плакала, не кричала и не причитала. Она долго бегала по этажам, осматривая каждый угол и зовя дочь, пока не рухнула на пол, прямо под дверью одной из комнат. – «Не уследила!» – прозвучало в голове, как приговор. *** Поиски затянулись до вечера, с наступлением которого даже Иван перестал сочинять чушь из разряда: «да я её недавно видел». Девки набивались в каморки, их охватывал первобытный страх. На фоне потрясения признаки душевных заболеваний Дарьи Григорьевны, наипаче, вылезали, как крысы из щелей. К обеду, когда в усадьбе не осталось ни одного не просмотренного участка, Дарья с размаху ударила по лицу стоящего рядом с ней юношу – невысокого, худого, с жиденькими волосами мышиного цвета. А ведь он даже не имел никакого отношения к произошедшему и почти весь вчерашний день провёл во дворе! Пострадавший схватился за подбитый глаз, остальные прислужники поморщились, Кирилл попытался оттащить Дарью от невинной жертвы, но тут же сам получил удар локтем под дых и согнулся пополам. За всю свою жизнь Никольскому ни раз доводилось сталкиваться с разозлёнными девушками. Ему отвешивали подзатыльники, его хлестали по лицу колючими розами и лупили сумочками, но силе удара Дарьи мог позавидовать залихватский боец! На несколько секунд Кирилла просто парализовало от боли. Около шести лет назад талантливый, немного безрассудный, мрачноватый юноша, подписывающий свои картины и рассказы псевдонимом Вебстер Преображенский, отнёсся к рождению дочери… весело: – Хороший ребёнок, мне нравится, оставим себе. Наверное, он тогда просто не до конца понял, во что ввязался. Ведь, казалось бы, ещё вчера он танцевал на кровати, с горла попивая белое вино, и разбрасывал неугодные литературные пособия со словами: «Да я эти книги в переплёт драл!», а сегодня вдруг стал родителем. Он так и «не вырос». Он не стал тем чопорным отцом семейства, от окриков которого сыпалась штукатурка с потолка, а домашние выстраивались в ровную шеренгу. Он не сумел «правильно себя поставить» перед ребёнком, с позиции: «мы – не друзья. Я – твой родитель, ты обязан во всём меня слушаться и обращаться на «Вы». Зато он установил с дочерью настолько невероятную связь, что даже Дарья, глядя на это, осознавала – неважно, сколько детей у них с Владом будет в дальнейшем, с кем ещё ему удастся сблизиться и что перенести, но любовь к своей Белочке Влад сохранит глубоко внутри как самое светлое и трепетное чувство, что ему удалось испытать на своём веку. Изабелла всегда была для него огромной частью души; самой творческой и верящей в чудо. Владислав неоднократно называл дочь своей лучшей подругой и маленькой музой. И это было заметно с первых недель жизни Беллы. Какие только прозвища ей ни придумывал отец! Ванилька, Снежинка, даже Тефтелька; лишь через два года остановился на Белочке. – Если с ней что-то случилось, Влад меня не простит, – промолвила Дарья, ничуть не сомневаясь в правдивости своих слов. Кирилл разогнулся. В его душе всё восстало против учинённого здесь бесчинства. Константин Борисович своим людям за долгие годы и слова дурного не сказал! Так по какому праву его невестка тут распускала руки?! Где это видано, чтобы гости имения себе столько позволяли? Лучше бы Дарья Григорьевна собралась с мыслями и отправила всех на дальнейшие поиски Изабеллы на улице. Уже стемнело, и дело принимало серьёзный оборот! – Послушайте, это слишком! – процедил парень. – Что Вы творите?! Нельзя срываться на невинных людей! К тому же, его немало раздражало, что Дарья каждые пять минут вспоминала Владислава. Это был какой-то кошмар! У неё родная дочь пропала, а она волновалась лишь о том, как на это происшествие отреагирует муж! – Он ведь просил меня всегда следить за ней! Дарья понимала негодование и недоумение Кирилла. Но она никогда и не отрицала, что за всю свою жизнь по-настоящему любила лишь одного человека. На искренние и сильные чувства ко всем прочим – старшим родственникам, друзьям, детям – она, увы, не была способна. И дочь родила именно для мужа. – Ещё и господин до сих пор не вернулся, – тем временем посетовал Кирилл. – Как обычно, всё навалилось в один момент! Он вновь повернулся к темноволосой дворянке, и в районе его солнечного сплетения вдруг возникло странное ощущение, близкое к неподвластной тревоге. Оно так и поднималось вверх, просилось наружу. Сердце застучало быстрее. Ещё минуту назад ему хотелось запустить в Дарью чем-нибудь тяжёлым, а сейчас она показалась ему новым сортом опиума. – Не отчаивайтесь. Мы обязательно найдём Изабеллу. Пойдёмте на улицу. На счету была каждая минута. Нужно было начинать опрашивать соседей. Иван отправился запрягать лошадей, намереваясь поискать девочку подальше от дома. Несколько девок принялись в сотый раз осматривать комнаты усадьбы. – Нужно было заколотить это окно к чёртовой матери, – всхлипнула Дарья, оказавшись на заснеженной улице. Дышалось свежо и углублённо. Кирилл чувствовал, что должен сказать что-то важное, но не мог найти нужных чувств. – Господи, что Константин Борисович обо мне подумает? – «Как будто злой рок над ними, – поразмыслил Никольский. – Владислава Константиновича арестовали, Модест не вовремя родился, теперь Белла пропала. Прокляли их, что ли? Кому же так нужно было дорогу перейти?» – Влад её так любил, – Дарья еле волочила ноги. – Постоянно носил на руках. Даже когда он рисовал, Белла всегда сидела рядом… – Почему Вы говорите обо всём этом в прошедшем времени?! – воскликнул Кирилл. – О, давайте подойдём к тому человеку! – оживился он, увидев мужчину, что курил трубку около красивого двухэтажного дома. В другой ситуации Дарья послала бы к чёрту любого, кто бы попытался подтолкнуть её к разговорам с посторонними людьми, но сейчас её принципы и страхи как в воду канули. – Вы не видели девочку? Маленькую, светловолосую, в бежевом платье и белой шубе, – молодая барыня непременно бы свалилась в снег, изнемогая от рыданий, если бы не схвативший её под руку спутник. Белочка, её маленькое сокровище, её крохотная волшебница, сгусток тепла и заботы, оставшийся от Владислава… Она, беззащитная и глупенькая, сейчас где-то на улице, в морозной темноте, или в доме с чужими людьми, которые неизвестно что могли с ней сделать! Дочь пропала, а вместе с ней пропали и яркие отпечатки пальцев, запах краски, шуршание платья, взгляд бездонных глаз… – Не видел, – развёл руками мужчина. – Это бесполезно! – не помня себя, дворянка упала на грудь Кириллу. Владислав просил оберегать дочь. И она справлялась с этой задачей. До того момента, как напилась до свинского состояния! Да что она за человек такой?! И матерью-то назвать стыдно! – Что же Вы так, мамочка? – мужчина всё понял, и на его лице промелькнуло сочувствие. – У других горожан поспрашивайте, может, кто и видел… – Послушайте! – Кирилл едва перекричал свою плачущую подопечную. – Если всё-таки увидите где-нибудь светловолосую девочку лет пяти-шести, пожалуйста, сообщите нам. Просто придите вооон в тот дом. Только обязательно, хорошо? – Ладно, – кивнул горожанин, выражение лица которого из сочувствующего неожиданно стало испуганным. – Я пойду. Дарья догадалась, почему незнакомец так переменился. Все соседи наверняка были в курсе тёмной истории сына Константина Борисовича и старались держаться подальше от усадьбы последнего. – Они ничего не расскажут, – подытожила девушка. – Им всё равно. – А что Вы предлагаете? – Никольский и сам был на взводе. Темнота и холод изрядно действовали ему на нервы. – Бросить всё и идти домой? Ждать, когда Белла сама объявится? Или просто сидеть сложа руки? Я хоть что-то пытаюсь сделать, а вот Вы совсем расклеились! У нас нет времени для истерик, поймите! Простите, – вздохнул он, увидев, что подруга едва держится на ногах. – Мне всё труднее сдерживаться. Давайте разделимся? Вы идите в ту сторону, – и указал направо. – А я – в другую. Не пропускайте ни одного дома, подходите к каждому встречному. Всё равно кто-нибудь что-нибудь знает. Не могла же Изабелла провалиться сквозь землю! Если потребуется, будем искать всю ночь. Не сказав ни слова, Дарья пошла по указанному направлению. Всякий раз, когда на неё наваливалось слишком много трагедий, она, вдоволь накричавшись и наплакавшись, сталкивалась с полным душевным опустошением. Даже сейчас Дарья смутно помнила, как, будучи четырёхлетней девочкой, сидела в жестяном тазике, морщилась от льющейся на неё холодной воды и не испытывала ровным счётом ничего: ни злости на отца, ни грусти… Даже жалость к Насте отошла на второй план. Маленькие эпизоды психологической смерти, преследующие её с детства. – Извините, Вы не видели девочку? – спросила бедняжка, наконец завидев силуэт человека. – На вид лет пяти, с длинными белыми волосами и серыми глазами. – Господи! – отшатнулась незнакомка, столкнувшись с вышедшей из темноты растрёпанной барышней. – Вы меня напугали! Нет, не видела. Кирилл же справлялся с поставленной задачей куда расторопнее. Ловкий, способный пролезть в любую щель, он вскоре бесцеремонно забежал во двор первого попавшегося ему дома. Потоптавшись на пороге, парень постучал в дверь, которую через минуту открыла пожилая женщина в красном платочке. – Здравствуйте, я из земской полиции! – отчеканил Кирилл, едва хозяйка дома обратила на него подслеповатые глаза. Ложь во благо; пожилые люди охотнее общались со служителями закона. – Я ищу девочку, Изабеллу Владиславовну Оболенскую, внучку живущего неподалёку господина. Ей на вид около пяти лет, она светловолосая, худенькая и сероглазая. – Что? – переспросила старушка. – Кого ищешь? – Девочку, – ответил парень, проклиная свой быстрый темп речи. – Изабеллу Оболенскую. – А что с ней случилось? – Это я и пытаюсь выяснить. – А ты ей кто? Отец? Али другой какой родственник? – Да никто! Я так понимаю, Вы ничего не знаете? Ладно, извините за беспокойство. – Нет, милок, у нас таких нет, – донеслось до уходящего гостя. Захлопнув калитку, Кирилл застыл в раздумьях. А ведь ситуация вправду была чудовищной. Маленькая девочка зимой сбежала из дома и не вернулась даже после наступления темноты! Ещё неизвестно, есть ли на ней верхняя одежда! И места здесь неспокойные. Недавно один приятель рассказывал Никольскому об учителе музыки, который знакомился на улице с девочками до двенадцати лет и заводил их к себе домой, обещая показать щенят или котят, а потом… – Какая гадость! – выплюнул Кирилл и дёрнулся от отвращения. – Нет, этого нельзя допустить! Подождите! – окликнул он проходящую мимо девушку. – Простите за беспокойство, я не хотел Вас напугать. Меня зовут Кирилл Александрович Никольский… Впрочем, какая, к чёртовой матери, разница, как меня зовут! Сегодня утром у живущего неподалёку господина пропала внучка, Изабелла Владиславовна Оболенская… – Я знаю эту фамилию только в плохом свете, – осторожно ответила девушка. – Зачем же так сразу? Это некультурно! Девочка ведь ни в чём не виновата. Я просто хотел узнать, может, Вы видели её? Она такая светловолосая, худенькая, очень невысокого роста. – Не видела, – теперь в женском голосе послышались недружелюбные нотки. – Я сама только что сюда пришла. За чужими детьми не слежу. Кириллу захотелось что-нибудь сломать. Нужно было посылать за уголовным сыском! Один он не справлялся, а от Дарьи Григорьевны толку мало! – Простите, – вдруг прозвучал за его спиной приятный баритон. Молодой человек повернул голову и лицом к лицу столкнулся с высоким мужчиной спортивного телосложения в тёплом пальто и широкополой шляпе. – Я краем уха слышал, что Вы ищете девушку. В душе у Никольского зажёгся слабый огонёк надежды. – Да, а Вы что-то знаете? – затараторил он. – Важна любая зацепка, даже самая незначительная. Она невысокая, светловолосая… – Худенькая, и на вид лет пяти, – закончил мужчина. – Это я уже услышал. В шестом часу вечера я видел двух девочек, играющих около заброшенного богоугодного заведения. – Где это? Есть точный адрес? – Подождите, не так быстро, – незнакомец говорил размеренно и томно. – Адреса я не назову, но смогу объяснить, как туда пройти. Это недалеко: поворачиваете направо, затем идёте вперёд, пока не наткнётесь на перекрёсток, после сворачиваете налево. Выходите в центр, там найдёте лавку со свежим хлебом; не прогадаете, их там не так много. У той, которая Вам нужна, – самая яркая вывеска. И в нескольких метрах от неё – заброшенная больница старого типа. Если что, у прохожих уточните. – Спасибо большое, – пролепетал Кирилл, пытаясь запомнить хоть что-то из сказанного. Направо, прямо, потом снова направо… Или налево? Через сколько метров должна быть хлебная лавка? Вот чёрт, в самые ответственные моменты он вёл себя как болван! Парень захотел вновь окликнуть незнакомца, но тот уже ушёл. Маленькая, неточная, но зацепка! Как же ему хотелось обрадовать Дарью! Но нельзя было терять ни минуты. Если Белла действительно в заброшенной больнице, её дела плохи. Вдруг ей на голову что-нибудь обрушится? – Нужно идти, – выдохнул Кирилл и развернулся. *** Тонкий детский пальчик вырисовывал рыбку на заледеневшем стекле. Белочка сидела на полуразрушенном подоконнике, не понимая, что тот может обвалиться в любой момент. Продолговатое туловище, два заострённых плавника, два глаза. Хотя у рыб только один глаз? Или два, но с разных сторон? Непонятно. Она сидела здесь уже давно. Вчерашним вечером после того, мама прогнала её в комнату, она сначала долго колупала ногтем в засохшей баночке с синей краской, а затем плакала от несправедливости. Ей хотелось обратно в тёплую гостиную, любоваться новым мольбертом, вдыхать запах масляных красок, смотреть, как ловко кисточка скользит по холсту, но уж точно не прозябать в этой одинокой комнате. Через пару часов, которые ощущались как целая вечность, Белочка услышала плач брата. Она тотчас захотела выбежать из покоев, прижаться к маме и успокоить Алика, но рядом с дверью ходил кто-то большой и тяжёлый; он что-то нашёптывал и громко пыхтел. Испугавшись, девочка с головой залезла под одеяло, а проснулась уже утром. Чувство страха усилилось, но вместе с ним появилось прозрение. Всё пошло наперекосяк после того, как пропал папа. Конечно, он не уехал бесследно. Иногда он отправлял письма, и мама говорила, что у него всё хорошо. А вот у них всё плохо. И если папа пока не может вернуться, она, Белочка, сама к нему сбежит! Мама и дедушка неоднократно говорили, что он сейчас в Сибири. Только нужно спросить у кого-нибудь на улице, где это. Изабелла встала и потерла опухшие от слёз глаза. Первым делом она достала из ящика стола несколько рисунков отца и свои любимые книги. Потом подумала и прихватила ещё парочку серебряных монет. А после набила карманы шубки конфетами и сухарями, и вытащила из шкафа самую длинную простыню – из неё малышка решила в случае чего сделать палатку. Ведь вдруг ей придётся ночевать прямо в чистом поле? Не без труда открыв окно, беглянка выпрыгнула на улицу. Зимой светало поздно, и ей всё здесь показалось удивительным и волшебным: и краски нового дня, и затемнённые силуэты деревьев, и быстрые птицы, пересекающие небо, и морозный воздух. На мгновению душу Беллы обуял страх, но осознание того, что сейчас она спешила к своему самому родному человеку, да ещё с конфетами, помогло ей отбросить нерешительность. Для того, чтобы оказаться за пределами имения, Изабелле пришлось пролезть через дырку в заборе. А чтобы не застрять – снять шубку и немного подрожать от холода. Зато в следующую минуту маленькой дворянке открылся огромный мир: незнакомые дома, расписные изгороди, большие деревья. Ей вновь стало очень волнительно и захотелось зареветь. Но тут к Белле подошла незнакомая девочка; она была бедно одета, но имела самый счастливый вид. Её щербатая улыбка растягивалась на половину лица. – Привет! – заметив Белочку, она улыбнулась ещё шире. – Ты здесь играешь, да? А во что? – Я не играю, – насупилась Белочка. – У меня важное дело. Я иду к папе. – И далеко он, папа твой? Меня, кстати, Леной зовут. – Мама говорит, в Сибири. Я пока не знаю, где это. Но я очень хочу его увидеть. – А ты в этом доме живёшь, да? – Лена указала на крышу усадьбы. – Какой красивый! Я бы тоже хотела в таком пожить! Но он огромный, а ты совсем крохотная. Не боишься потеряться? Твой папа, наверное, богатый человек. – Я не знаю, – пожала плечами Белла. – Но он очень хороший. – А я живу недалеко, но у нас дом поменьше. А когда меня выгоняют, я ухожу в тайное место. – Тайное место? – Белочка даже приоткрыла рот от удивления. – Да! – девочка оказалась очень довольна тем, что заинтересовала свою новую знакомую. – Там здорово. У меня там даже мячик есть; правда, он дырявый. – Мячик? Я не знаю, что это. – Как? Это такая круглая штука, которую можно бросать друг другу. Очень весело получается! А ещё её можно отбивать руками и ногами. Ни разу так не играла? – Я не люблю играть. Я люблю рисовать. – Если хочешь, я покажу тебя мячик и другие свои игрушки. Но для этого тебе нужно будет пойти со мной. – Я даже не знаю. Мне нельзя… И я собиралась к папе. – Но мы же ненадолго! – улыбка Лены была открытой и дружелюбной. – Никто и не узнает. А потом сразу к папе пойдёшь. Через полчаса они уже стояли около заброшенного здания, коридор которого был настолько длинным и тёмным, что складывалось впечатление, что ты попала в страшную сказку, и прямо сейчас на тебя набросится баба Яга или дядька с мешком. Испуганная Белочка жалась к своей новой подруге, словно к матери. – Здесь я живу, – сказала Лена. – Ну, не всегда… Только тогда, когда меня выгоняют. Бывает, мама очень сердится… – Сердится? Из-за чего? – спросила Белочка, не отпуская её руки. – Не знаю, – девочка пожала плечами. В её голосе не было злости или обиды. – У неё такое бывает. Начинает кричать, бегать за мной, и мне приходится уходить сюда. Но я не расстраиваюсь. У меня здесь целое гнёздышко. Лена извлекла мяч из-под груды обломков ванны. – Он прыгал, – вновь улыбнулась она. – Пока его не проткнули. Время, проведённое в компании странной девочки, пролетело для Изабеллы незаметно. Наверное, потому, что для неё, маленькой барыни, здесь всё было ново и очень интересно. Раньше Белочка думала, что все другие люди, совсем как она, пьют на завтрак молоко и едят кашу с ягодами, а потом одеваются в красивые наряды и занимаются чистописанием. Что у всех в домах есть большие картины, шёлковые шторы, белоснежное постельное бельё и вазы с цветами. Белла видела это каждый день, и такой уклад жизни был ей понятен и прост. Неужели кто-то существовал совсем иначе? Проводил время в полуразрушенных стенах, сидел на холодном полу, играл в мяч? Значит, где-то была совсем иная жизнь? Что творилось в головах у таких детей, как Лена, предоставленных самим себе? Если Белла, проснувшись, всегда точно знала, как пройдет её день, то какие мысли первым делом посещали Лену? Белочке совсем не хотелось отсюда уходить. Наоборот, она была готова прожить здесь несколько дней, а то и месяцев. Увы, но Лену забрали слишком рано. В тот момент, когда та показывала своей новой знакомой найденную среди мусора открытку, на пороге появилась грузная женщина средних лет; от неё сразу повеяло чем-то враждебным, и Белочка скукожилась так, что из меховой шубки стал виден лишь её нос. Незнакомая тётка выкрикнула несколько ругательств, пообещала выпороть дочь, призвав покойную бабушку в свидетели, а потом схватила Лену за ухо и потащила прочь. Оставшаяся в одиночестве Белла поначалу не испытала страха. Враг в лице тётки быстро ушёл, оставалось надеяться, что с Леной всё будет хорошо. А вокруг ещё было столько всего интересного! Она провела целый час, ползая по полу и рассматривая всякие диковинки, и вскоре набила карманы пуговицами, бумажками и баночками из-под лекарств. Так бы продолжилось и дальше, но зимой темнело очень рано; к шести часам вечера начали сгущаться сумерки, и Белочке стало боязно. Цепляясь ногами за заскорузлые стены, девочка взобралась на подоконник и постаралась не отводить глаз от появившейся на небосводе луны – единственного источника освещения. Белла не плакала и не звала на помощь. Вместо этого она принялась вырисовывать зверей на белом от мороза стекле. Когда начнёт светать, она обязательно выйдет на улицу и узнает у кого-нибудь из прохожих, где находится Сибирь. И, кто знает, может уже послезавтра ей посчастливится обнять любимого отца. Белла дорисовывала рыбий хвост, когда услышала шорохи. Кто это мог быть? Неужто Лена вернулась? А если это та страшная тётка? Тем временем пробирающийся сквозь груды мусора Кирилл мысленно ругал зиму с её ранним заходом солнца на чём свет стоял. Если бы дело было утром, он бы в два счёта осмотрел каждый уголок этой развалюхи! А сейчас, чего здесь ловить? Да и вряд ли маленькая девочка отважится долго сидеть в таком месте. – Белла! – на всякий случай позвал он. В животе у Белочки предательски заурчало. Это был незнакомый голос; крик мамы или дедушки она узнала бы сразу. – Где же ты, бедняжка? – тихо спросил парень. Не в силах выносить этот ужас, Белла захлюпала носом. Как было бы здорово сейчас оказаться рядом с мамой, а ещё лучше, на руках у почти забытого, но самого любимого человека, который бросил её так рано. Никольский пошёл на звуки детского плача. Если это действительно Белла, его счастью не будет предела! Подумать только, с любимицей Дарьи Григорьевны всё хорошо, не уже говоря о том, что он справился с таким сложным делом! Да Константин Борисович ему за это десять пиджаков с позолоченными пуговицами подарит! Да что там десять – тысячу! Если, конечно, Дарья не захочет утаить происшествие от хозяина имения. – Изабелла? – осведомился Кирилл, завидев чужой маленький силуэт. Он пока не решился подходить ближе. – Что? – пролепетала Белла. Откуда незнакомец знал её имя? Но это пустяки. Гораздо важнее – знал ли он, где находится Сибирь? Ещё немного, и с Никольским случилась бы восторженная истерика. Боже, неужели это правда?! Сложно представить, как обрадуется Дарья Григорьевна! Всё оказалось так просто! А ведь он даже не поблагодарил того неравнодушного мужчину… Конечно, если бы не тот случайный господин, Кирилл в сопровождении уголовного сыска всё равно бы осмотрел все пустующие и заброшенные укрытия неподалёку, но на это бы ушло гораздо больше времени. – Белла, можно мне подойти поближе? – ласково спросил парень. – Ты меня знаешь, я – друг твоей мамы. Она очень волнуется за тебя. Пойдём к ней? Девочка ничего не ответила, лишь мотнула головой. – Ты как здесь оказалась? – прошептал Никольский, не до конца веря своим глазам. – Тебя кто-то привёл сюда? Не бойся. Скажи мне правду. – Ты знаешь, где Сибирь? Белочка соскочила с подоконника. Из её серых глазёнок брызнули крупные слёзы. Она больше ничего не говорила и не спрашивала, лишь смотрела сквозь стеклянную пелену на приоткрытые губы, овальный подбородок и густые волосы парня. – Сибирь? Кирилл покраснел впервые за много лет. Его глаза забегали, как у мальчишки, которого поставили в угол, не в силах остановиться на лице девочки, что походило на лучшую картину в галерее. Ни от одного ребёнка он ещё не слышал таких надрывных интонаций! Никогда не видел таких кристально-чистых слёз. Его сердце беспокойно заворочалось, затрепыхалось, заныло… – Малыш, я не знаю, – лукавить не пришлось; Кирилл считал, что давно страдал географическим кретинизмом. Белла смотрела на него, как подстреленная лисичка. В голове у Никольского вспыли тысячи вопросов и воспоминаний. Он вспомнил свою ворчащую маму, отца, раннее детство, книги, чернильные перья, подзатыльники, кляксы… Леночку Гаронскую, которая озарила его юность, словно тонконогая комета. За что он накричал на неё в последний раз? Почему повёл себя как упрямый осёл? Их общего сыночка, Арсения. Пухлые пальчики, что однажды схватили его за запястье со словами: «Киря, не уходи!» Малыш стеснялся называть его отцом вплоть до пяти лет. – Я хотела сбежать к папе, – пролепетало светловолосое создание. – Мне без него очень плохо. А ещё мама говорила, что там, в Сибири, очень холодно. А вдруг он замёрзнет? Кирилл оглядел свою одежду, насколько позволили потёмки. Превосходно обрисовывающий талию сюртук, узорчатый галстук, бархатный жилет, пестрящий шёлковыми цветами, золотая цепь, отяжеляющая шею… Получается, ради этого он дышал? В этих тканях и имперских рублях – весь смысл его жизни? Ему уже больше двадцати лет. Он многого добился . Прошёл тернистый путь. Он прекрасно знал своё дело, много читал, бывал в лучших заведениях Петербурга, носил брюки, которые стоили как две зарплаты учителя или врача. Но неужели… это всё? – Господи, Белочка, – Кирилл отвернул лицо, попутно закрыв малышку от сквозняка. Вот – пример таким идиотам, как он! Отец – преступник, который сгинул в один момент, забрав с собой всякую радость. А дочь пошла его спасать! Набив карманы угощениями и наплевав на запреты! Намеревалась его отогреть… Да тепла Белочки хватило бы не только на Владислава; в этот момент Никольскому казалось, что его хватит, чтобы растопить весь мир. – Пойдём домой, – наконец улыбнулся Кирилл и взял девочку на руки. Та прижалась к своему спасителю, посмотрела на небо с веснушками звёзд, подумала о чём-то своём и задремала. Наверное, было бы неплохо вовсе уничтожить эту чёртову больницу, чтобы у остальных детей не было соблазна торчать там и ждать, пока им что-нибудь свалится на голову. Но сейчас Никольский размышлял о другом. Ему неожиданно захотелось жить, чувствовать и дышать совсем иначе. И всё дело – в этом маленьком сгустке тепла; в белокурой волшебнице и её чистых глазах. – Завтра же пойду к сыну! Завтра же! И перед Леной извинюсь! До усадьбы парень добежал почти вприпрыжку. *** – А который час? – еле слышно спрашивает девушка, наблюдая, как только что завязанные ленты на её запястьях окрашиваются в алый цвет. – Скоро ночь, – отвечает ей знакомый, но неестественно тихий голос. – А что там на улице? – она с жадностью вглядывается в родные черты лица. – Холодно там, – ещё одна лента, смоченная в лекарственном растворе, ложится на свежий порез. – Всё же за короткие месяцы окружающая обстановка может пережить огромные метаморфозы… – Больно, – стонет несчастливица, сжимая протянутую ей ладонь. – Тише, – успокаивающе шепчет парень. – Скоро всё пройдёт. – А что будет завтра? – Новый день. А зачем тебе это? – Не знаю. Так просто… Поговорить с тобой хочу. Я скучала. Сидящая рядом с госпожой кухарка, стоящий в проёме Иван и сам Господь бог видели одно и то же – сломленная горем и противоречиями девушка перевязывала раны на своей левой руке, которые сама же себе и нанесла. Рядом стояла бутылка дезинфицирующего раствора и лежали бинты; она удерживала их зубами и всё время что-то шептала. И лишь Дарья точно знала, что и раствор, и бинты – в руках у сидящего перед ней на корточках Владислава. – Спаси и сохрани. Даже сказать больше нечего, – прошептал обескураженный Иван. – Её бы к бабке отвести. Которая заговаривает… – Да какая бабка? Ей в баню нужно; вместе с паром и горячей водой вся хворь уйдёт. – Я пыталась бороться, – прошептала Дарья, смотря, как возлюбленный завязывает очередной узел на её руке. – Но у меня не вышло… – Вышло, – не согласился Владислав. – Ты у меня очень сильная. – Что Вы натворили?! – пробился откуда-то чужой голос. – Зачем же себя калечить?! Сквозь застилающую глаза зыбкую дымку девушка не сразу поняла, что происходит, и кого Кирилл усаживает ей на колени. Да Никольский и сам не верил своему везению. Может, это сон? Или он приволок в дом потустороннюю сущность, что пряталась в полуразрушенных стенах, приняв облик девочки? И лишь почувствовав знакомый запах красок и сахарных леденцов, Дарья широко распахнула глаза и залилась слезами, уткнувшись в белоснежную копну волос. Белочка между тем ощупывала лицо матери с таким интересом, словно делала это впервые. – Где ты была, чёрт тебя возьми?! – чувства Дарьи менялись с удивительной быстротой. Ей хотелось то до потери сознания обнимать и целовать дочь, то устроить оной настоящую взбучку. – Девочка моя… Замёрзла, да? – Дарья Григорьевна, не нужно... – Не смей меня поучать! – прикрикнула молодая барыня. – Лучше бы воспитанием своего сына занялся! То есть… Ох, что я говорю! Прости, Кирилл, – она впервые переступила через себя, попросив прощения у прислужника. – Если бы не ты… Спасибо огромное. Где же ты её нашел? Кирилл потупил взор. Ему не хотелось разъедать ещё не зажившую душевную рану подруги, но и молчать, наверное, не было смысла. – Изабелла захотела встретиться с отцом, – объяснил он, вмиг почувствовав себя слабым, глупым, и главное – очень плохим родителем. Интересно, сколько раз его собственный сын нуждался в нём, когда он об этом даже догадывался? – Вот и собралась в Сибирь. – Серьёзно? – прошептала Дарья, лицо которой стало напоминать гротескную маску смерти. – Ваша дочь – пример для многих. Она такая чистая, непосредственная, искренняя и любящая! Взрослые обычно любят друг друга «за что-то»: за красоту, ум, заботу, услужливость… А дети же любят просто так. – Белочка, мы обязательно что-нибудь придумаем, – пообещала Дарья своей кровиночке. – Мы напишем папе. Только в следующий раз не убегай без спросу в Сибирь! Прислужники помаленьку выбирались из своих укрытий. Самое худшее было позади и новых поводов для гнева госпожи не предвиделось. Белла пока не произнесла ни слова; сейчас, среди знакомых людей, треска догорающих в камине поленьев и вихря за окном, произошедшее недавно казалось ей лишь интересным сном. – Дарья Григорьевна, – галантно откашлялся Кирилл, – мне кажется, Вам стоит немного поработать над собой, постараться быть спокойнее. Ваши крики и слёзы очень дурно влияют на нежную детскую душу. – Хочешь сказать, что я плохая мать?! – Я этого не говорил! Просто… Нет, я не хочу продолжать, – пыл Никольского вдруг куда-то улетучился. Что говорить, он вправду не имел права поучать знатную даму, да и в воспитании детей ничего не смыслил. – У Вас очень чувствительная и легкоранимая девочка. К ней нужен особый подход. Надеюсь, Вы понимаете, что я имею в виду. Несмотря на сумбурность услышанных слов, Дарья действительно всё поняла. Белочка не была похожа на других детей: она иначе видела мир, у неё был другой спектр эмоций. И для того, чтобы не вырастить малышку такой же испуганной и нервной, как её мама, потребуются немалые усилия. Глубокой ночью девушка принялась за очень непростое письмо: «Здравствуй, Влад, мой любимый и любящий супруг. Сразу развею твои возможные опасения: я нахожусь в здравом уме и трезвой памяти. У меня нет горячки, я не пила ничего крепче чая, и понимаю, что моя просьба прозвучит очень странно. Но не озвучить её не могу. Прошло уже достаточно много времени, но наша дочь по-прежнему не смирилась с твоим отъездом; даже наоборот, с каждым днём она страдает всё сильнее. Я больше не могу на это смотреть и рвать своё сердце в клочья. Пожалуйста, поговори с местными, а ещё лучше, с кем-нибудь из вышестоящих, и узнай, можно ли её отправить к тебе хотя бы на один день. Так будет лучше для всех: я получу долгожданную передышку, ты увидишь свою любимицу, Белла наконец-то успокоится. Мне кажется, ей важно хотя бы единожды взглянуть на тебя, услышать твой голос и понять, что ты в порядке. Её любовь к тебе… какая-то необыкновенная…» Не в силах больше держаться, аристократка выронила чернильное перо и тихо заплакала. Взгляд её серо-зелёных зацепился за разметавшиеся по подушке белые волосы; сегодня Белла легла спать с ней. Пальцы молодой мамы погладили детскую матовую щёку с виднеющимся на ней следом от по подушки. Дарья ещё не догадывалась, насколько трагичными впоследствии окажутся чувства, которые дочь пронесёт с собой через всю жизнь. И что через много лет уже взрослая девушка редкой красоты будет гладить острые скулы на чужом скульптурированном лице и трясти безжизненные худощавые запястья с криками: «Не оставляй меня, папа! Ну как я без тебя жить буду?!» *** На следующий день перед жителями и гостями усадьбы ребром встал ещё один важный вопрос: куда подевался Константин Борисович? – Золотую девочку мы нашли, – сказал Кирилл утром, отутюживая свой костюм из шерстяной ткани табачного цвета. – Осталось найти золотого мальчика. Дарья сидела в углу комнаты, сжавшись в комок. Меньше всего ей сейчас хотелось смотреть на обыденную возню Никольского с пиджаками и штанами. – Как обычно, никто ничего не знает и не видел! – процедила она. – Живёте в одном доме, вроде все такие дружные, общительные, как одна большая семья. Но когда дело касается чего-то серьёзного, выясняется, что вы друг другу лишний раз слова не скажете! Константина Борисовича точно нельзя было назвать беззащитным, ни к чему не приспособленным или глупым. Он хорошо ориентировался в городе, у него было много друзей. Но так же, как и у любого влиятельного человека, у него было достаточно недоброжелателей. Недавно кто-то из имения упоминал, что господин отказывался продавать земли, которые ранее приобрёл почти обманным путём за копейки. К тому же, он встречался с разными женщинами, а Дарья прекрасно помнила, чем закончилась история ловеласа Градского. – Кирилл, ты – человек, заменивший Константину Борисовичу сына! И ты не можешь даже предположить, где он? – Вы сильно преувеличиваете мою значимость в его жизни, – усмехнулся парень. – В первую очередь, я прислужник. Я обычно докладываю милорду, что казна пустеет, таскаюсь с ним по светским мероприятиям, открываю перед ним двери и подношу ему сапоги. Сын у него один, и другого ему не нужно. Дарья уткнулась лицом в ладони. Проще было со стеной разговаривать! Кирилл удовлетворённо кивнул, пропустив между пальцев тесьму фрачных лент; они отделывались шёлковой тканью, чтобы пепел легко соскальзывал с костюма. – Я знаю, что Вы сейчас обо мне думаете, – пояснил молодой человек, посмотрев на свою подругу: – «Вот бездарь, Константин Борисович пропал средь бела дня, а у него на уме по-прежнему одни наряды!» Да? Но, посмею Вас заверить, это не так. Просто Ваша дочь вдохновила меня на нечто очень важное. Завтра утром я поеду к своему сыну, и мне хочется, чтобы он увидел, какой красивый у него отец. – Детям нет дела до таких мелочей. Сын будет рад, даже если ты приедешь к нему в рубище. Может, ты хочешь произвести впечатление на его маму? – Нет, мне это ни к чему. Почему-то Кириллу очень хотелось, чтобы Дарья знала, что его сердце свободно. Или уже нет? В последнее время всё его существо обуял необъяснимый свет, чистота которого была подобна лепесткам лотоса; пламя огня, от которого исходило тепло, греющее не только душу, но и каждую частичку тела. – А что же делать с Константином Борисовичем? – не унималась Дарья. – Мы не можем просто сидеть сложа руки! Нужно найти адреса его близких знакомых, написать им, а ещё лучше, приехать. Если с ним что-то случилось, я не переживу! – Да бог с Вами! – воскликнул Кирилл, и девушка заметила нежность в его глазах. – Я напишу Бакунину и Качалину. Хотя, конечно, если Константин Борисович вернётся к сегодняшнему вечеру, это будет выглядеть глупо; только зря людей потревожу. – Плохо, что мы не знаем адреса Екатерины. Может, он у неё отсиживается? Хотя вряд ли. Во время последней ссоры он был очень зол на неё. – А я уже ничему не удивляюсь и допускаю любые варианты развития событий. За последнее время столько всего произошло… Дарья закатила глаза, и её едва не одолел приступ смеха. Что произошло? Парочка событий, выбивших из колеи привычное течение жизни? Здоровым людям не понять, с чем она сталкивалась ежедневно, а то и ежечасно. Когда у тебя расщепление сознания, каждый твой шаг – непредсказуем. Например, сегодняшней ночью она расплакалась из-за растений; вернее, из-за того, что они цвели все лето, но погибали к осени. Было очень больно. Помогли одеяло и холодная вода. Вечер – это, наипаче, отдельная тема. Каждый вечер она не в себе. Хотя… А когда, спрашивается, она в себе? Вчера она не узнала себя в зеркале. Вроде знакомая девушка, но что-то изменилось. Такое щемящее ощущение… будто обманули; поставили не ту, кого надо. Поэтому дворянка быстро отошла от отражающей поверхности, не дожидаясь, пока туда засосёт руку, и стала умываться. Первый раз, что ли? – Не хотите немного рассказать мне о себе? – спросил Никольский, и барышня мгновенно напряглась. Он что, прочитал её мысли? И теперь начнёт насмехаться? Ей часто казалось, что её кто-то осуждал или смеялся. Этот смех был словно вложен ей в голову. – Обо мне? Вряд ли тебе будет интересно. – Почему же? – искренне удивился друг. – Вы – самый интересный человек, которого я встречал на своём веку! – Если это шутка, то глупая. – С чего Вы взяли, что я шучу? Я давно к Вам присматриваюсь; всё-таки второй год под одной крышей живём, – он попытался заглянуть в её лицо, но ему стало стыдно этих серо-зелёных глаз. – Ты – далеко не первый человек, которого интересует мой внутренний мир, – ухмыльнулась Дарья. – Даже не знаю, что вы все во мне находите. Я не люблю рассказывать о себе . Лучше побеседуй с кем-нибудь достойным: с артистом, художником, врачом, учителем… – Очень странно ставить в один ряд эти сферы деятельности. Да и зачем мне беседовать с артистами и врачами, если меня интересуете именно Вы? Вот Вы рано вышли замуж и родили дочь. Но как Вы жили до этого? – Так себе. Сейчас Дарье казалось, что и Владислава, и детей она знала всю свою жизнь, и по-другому быть не могло. Лишь изредка в её сознании всплывали ностальгические картины из детства и юности, но они были до того расплывчатыми и далёкими, что, казалось, могли безвозвратно исчезнуть в любой момент. – Меня воспитывала тётя по отцовской линии. Простая деревенская женщина, сварливая, но очень хозяйственная. Поначалу мы не ладили, но со временем нашли общий язык. – Просто мне показалось странным, что Вы каждый день ждёте письма от мужа, но никогда – от родственников. Простите, если позволяю себе лишнего. – Да ничего, – вести подобные разговоры с прислужниками было не принято, но сегодня Дарья отбросила формальности. – После всего случившегося мы не списывались с тётей. Поначалу я опасалась её нападок: что вот, мол, приеду или напишу, а она надавит на больное, скажет: «Иди к своему преступнику!» А потом просто из головы вылетело. – Да Вы что?! Получается, от Вас не было вестей больше года? Страшно представить, как она переживает! – Я уже пропадала на более длительное время, – попыталась оправдаться девушка, хотя и понимала, что это прозвучало неубедительно. Ей стало мучительно стыдно. Полина Александровна – уже немолодая женщина, которую частенько подводило здоровье. Кто знал, что с ней могло случиться за этот чёртов год? – Конечно, не мне Вас поучать, – продолжил Кирилл, – но отношения с кровными родственниками нужно беречь. Вот я жалею, что после смерти отца отдалился от его родителей, братьев и сестёр; ведь это мои тёти, дяди, бабушка и дедушка. Они не молодеют, и однажды их не станет… – Хватит, пожалуйста! – взмолилась Дарья. – Я сегодня же напишу тёте. Вдруг ей нужна помощь? А я из-за своего глупого страха почти в подполье ушла! – Я вообще не понимаю, прочему Вы решили, что она не захочет с Вами разговаривать. Возможно, она зла на Владислава Константиновича, но Вы-то тут ни при чём. – Да, ты прав. Спасибо. Уже через полчаса Дарья, разложив на столе бумагу и чернила, начала своё послание к Полине Александровне: «Здравствуйте, тётя. Это Даша; она же «тощая зараза», «вредительница» и «головная боль». Первым делом я хочу попросить прощения за своё длительное молчание. Я смалодушничала и испугалась, что после случившегося в моей семье Вы не захотите иметь со мной никаких дел. У меня всё в порядке. Я понемногу прихожу в себя, живу в Петербурге, у Константина Борисовича – если Вы помните, это отец моего мужа». Девушка нервно прикусила палец. Уйма важных новостей просто не могла поместиться в одном письме, но и строчить поэму на несколько страниц ей не хотелось. «У нас с Владом родился второй ребёнок. Ваш внучатый племянник, Альберт-Иоанн-Модест. Очень красивый и на удивление тихий мальчик. Константин Борисович в нём души не чает. Надеюсь, попозже Вы лично с ним познакомитесь». – Дарья Григорьевна! – раздался позади дворянки голос, сопровождающийся звуком открывающихся дверей. – Там Екатерина Львовна пришла. Вся в слезах, на взводе. Что ей сказать? Что Вам нездоровится? – Что? – молодая барыня обернулась, чуть не выронив перо. – Она что-то знает? С Константином Борисовичем неладное? – Нет, она тоже не знает, где он. Но, судя по всему, во всём винит нас. – Я выйду к ней. *** – Вы довольны? Я догадывалась! Этого и нужно было ожидать! Бегающая по столовой Екатерина была похожа на бабочку бражника. (Такие мохнатые, с узкими крыльями и напоминающими веретено брюшками). И её бирюзовая шаль, на которой виднелись хлопья талого снега, выглядела весьма потешно. – Дарья Григорьевна! При всём моём уважении к Вам, как к верной супруге и просто умной, начитанной даме, не могу не сказать, что Вы прокатились по всем нам, словно повозка с дюжиной лошадей! Дарья сидела за столом и чувствовала, что очень далека от происходящего. О душевнобольных часто сплетничают, рассказывают байки: они, мол, такие страшные, на что угодно способны. Но сейчас она представляла опасность для одного-единственного человека – для себя. Она была ни в чём не виновата, чёрт возьми! Константин Борисович сам привёз её сюда. И она пострадала сильнее остальных. Но Екатерина была очень убедительна; настолько, что на секунду Дарья вновь подумала, что портит всё, к чему прикасается. – Что Константин подарил Вам на зимние праздники? Не отвечайте, я и так знаю: много книг, золотое ожерелье, духи и платье. А мне – заколку для волос! И даже не заметил, что у меня уже есть похожая! Потому что в последнее время его голова была занята только Вашими капризами и истериками! Дарья вспомнила, как неделю назад пригрозила жителям усадьбы тем, что повесится на дверной ручке. Да, наверное, она перегибала палку. Но только потому, что уже не выносила всего этого. – Я всё понимаю, – смягчилась Екатерина. – Вы сыграли огромную роль в жизни Константина. Вы очень дороги ему, как мать его внуков и жена его единственного сына, – она всё ещё не могла назвать эту неврастеничную особу «девушкой, что заменила Константину дочь». – Но Вы открыто этим пользуетесь и всё сильнее наглеете! – Прекратите клеветать на ни в чём не повинную девушку! – снова вступился за Дарью Кирилл. – Дарья Григорьевна никогда ничего не требовала от Константина Борисовича, и с первого дня своего пребывания в усадьбе относилась к нему с благодарностью и уважением. Все его подарки были жестами доброй воли. А то, что он проводил с ней больше времени, чем с Вами… Может, Вам стоило бы попробовать стать немного дружелюбнее и интереснее? – Кирилл, не нужно, – мягко осадила его Дарья. – Не опускайся до оскорблений. Мы сами во всём разберёмся. Екатерина, я понимаю Ваше возмущение, но… – Это неслыханно! – у гостьи чуть пар из ушей не пошёл. – До какой же степени здесь избалованные, бесстыжие прислужники! Кирилл, ты забыл, с кем сейчас разговариваешь? Ничего! Я всё расскажу Константину! Он с тобой за каждое словечко рассчитается! Кирилл лишь закатил глаза. – У нас есть проблемы посерьёзнее, – напомнила Дарья. – Екатерина, я предполагала, что Константин Борисович решил провести несколько дней в Вашей компании. Но оказалось, что это не так. Значит, нам нужно всёрьез озаботиться его поисками. Екатерина вновь заплакала. Сейчас Константин казался ей единственным, кто для неё не чужой, а Дарья и Кирилл – самыми отвратительными личностями на свете. – Я удивлена, что он не ушёл из дома ещё раньше! – всхлипнула гостья. – О нём же здесь никто, кроме меня, не думал и не заботился! – Знаете, это просто смешно, – супруга Владислава выпрямила плечи и посмотрела в глаза оппонентке. – Вы не ведёте себя как женщина, переживающая о дорогом Вам человеке. Дарью тотчас передёрнуло от своих же собственных слов; она всегда считала, что спектр эмоций у каждого свой. Некоторые, например, и в ней не видели убитого горем человека. Но сейчас ей очень хотелось хоть чем-то задеть эту самовлюблённую дурочку. – В Вашей речи проскальзывают ревностные нотки. Ох уж это противное, липкое чувство, да? Так и норовит забраться своей лапой прямо в душу! Чего Вы хотите, Екатерина Львовна? Занять центральное место в жизни Константина Борисовича? Увы, не получится… – А если я скажу, что жду ребёнка? Дарья выпучила глаза. Она не могла сказать, что именно переполнило её в этот момент: злость или обида. Кирилл вздёрнул брови, а затем сжал в руках скатерть и покачнулся; словно уже похоронил господина. Молчание стало угрожающе-бесконечным. – Да что Вы врёте?! – наконец выдохнул Никольский. – С чего Вы это взяли? Дарья Григорьевна, Вы же опытная, у вас уже есть дети; будьте добры, скажите Екатерине Львовне, что не стоит принимать каждую истерику за признак беременности! – Смешного мало, – Дарья смерила его холодным взглядом. Как странно устроены люди! Когда Екатерина и Константин распивали чаи, мило ворковали и обнимались, она умудрялась сохранять спокойствие; хотя в глубине души считала, что хозяин дома мог бы проявить больше такта к ней, сыну и к их общей трагедии. Но теперь… Что же будет? Константин женится на Екатерине и станет воспитывать малыша, а она, бедовая невестка, вместе со своими детьми и его внуками, либо отойдёт на задний план, либо вовсе канет в небытие. В новой жизни свёкра не будет места для её слёз, для вопросов Белочки об отце и писем Владислава с каплями крови на уголках бумаги. – Конечно, он мог бы быть немного деликатнее, – прошептала дворянка, стараясь казаться равнодушной. – Когда в семье такое творится… – Вы даже сейчас не можете угомониться! – закричала Екатерина. – Деликатнее?! Да он уже свою душу перед Вами вывернул! А Вам всё мало! Что ещё ему сделать? С баяном станцевать? Крест на себе поставить? – «Она кривляется. Не поддавайся. Будь выше этого», – пронеслось в голове у Дарьи. Восприятие сузилось до одной крохотной, очень болезненной точки. – Ждёте ребёнка? – вслух спросила она. – Прекрасно! Поздравляю! Не тяните время, прямо сегодня перебирайтесь в покои Константина Борисовича. Она знала, что Екатерине нужны её слёзы, обида и злость. Ну уж нет. Чёрта с два! – Дарья Григорьевна, не верьте ей на слово! – взмолился Никольский. – Она сейчас готова придумать что угодно, лишь бы Вас задеть! – Правду знаю только я! – взвизгнула Катя, понимая, что её план почти провалился. – Возвращайтесь-ка Вы, Дарья Григорьевна, в Москву! Зачем Вы приехали в столицу? Чтобы честным людям жизни отравлять? Знаете, чем дольше я за Вами наблюдаю, тем отчётливее понимаю, что Вы страдаете либо от наркотической зависимости, либо от серьёзного психического расстройства. Посмотрите на себя! Очень худая, вечно растрёпанная, людей за километр обходите! А Ваша речь! Вот Вы вроде начинаете о чём-то нормально говорить, но вскоре Вас уносит не в ту степь: в какой-то сюрреализм, в тайны и заговоры! Вам нужно лечиться! – Так, это уже слишком, – отчеканила Дарья. Кирилл почувствовал ноющую боль в груди. Ему даже захотелось сломать рёбра, чтобы узнать, что именно там так заболело. Лучше бы его самого смешали с грязью! Но только не трогали Дарью, эту прекрасную девушку! Его чувства к ней были подобны мощному потоку, описать который не предоставлялось возможным; это всё равно, что рассказывать слепому, как выглядит цветовая палитра. – Да как Вы могли её обидеть?! – местоимение «её» молодой человек произнёс с особым надрывом: будто речь шла не о человеке, а о мессии. – Никогда больше здесь не появляйтесь! Я обещаю, что открою господину глаза на Вас! *** Дарья рыдала, склонившись над ванной, комки рвоты вновь двигались по пищеводу и просились наружу. Нет, кто-то наверху точно смеялся над ней и заставлял смеяться других! Возможно, даже зарабатывал деньги на травмах её детства. Кирилл стоял около полки с полотенцами. Он знал Дарью уже больше года. И на протяжении всего этого времени она оставалась заплаканной, дрожащей и опустошённой. Господи, почему?! Молодая мать двух прекрасных детей, порядочная жена, интересная собеседница, преданная подруга – она не заслуживала таких несчастий! Как жаль, что он – не знатный господин! Как жаль, что они с Дарьей не познакомились раньше, лет восемь назад. Как жаль, что невестка Константина Борисовича была по уши влюблена в одного человека и в упор не замечала других! Если бы она была с ним, она бы не знала, что такое слёзы, горе и потери. Пропасть на пять лет? Боже упаси! Да он бы находился рядом каждую минуту! – Дарья Григорьевна, Екатерина просто так болтает! – сказал Никольский. – Какая беременность? Знаете, сколько у Константина Борисовича было женщин? Вагон и маленькая тележка! И ни с одной из них он не завёл ребёнка! А тут якобы всё так неожиданно получилось… Поведение и жесты Екатерины: замедленная речь, частое моргание, почёсывание ладоней и шеи, наблюдение за реакцией собеседника – ясно указывают на ложь. Мне даже интересно, как она после будет объясняться с господином. Но даже если предположить, что она на самом деле беременна, далеко не факт, что ребёнок именно от Константина Борисовича! – Не стоит ничего говорить, – еле-еле выдохнула Дарья. – Пусть сами разбираются! Я догадывалась, что похождения Константина Борисовича не закончатся ничем хорошим. Будет, дурак, на старости лет воспитывать чужих детей, а родной сын умрёт в какой-нибудь канаве, даже не похоронят по-человечески! Влад, – девушка вновь согнулась пополам. Её голова загудела, как набатный колокол. – Почему?! Я не могу здесь оставаться… Я хочу к тебе… Самое отвратительное – когда тебя просят перестать плакать, а ты и сама осознаёшь, что пора успокоиться, но не можешь; тебя просто разрывает изнутри, а вокруг все злятся, причитают и обещают передать тебя в руки людей в застиранных халатах. Благо, Кирилл не просил её сохранять спокойствие. Дарья понимала, что рядом с ним можно не притворяться, и от этого её слёзы струились с удвоенной силой. – Я поеду домой. Мне тут больше нечего делать. – Дарья, – Никольский впервые осмелел настолько, что почти вплотную приблизился к молодой барыне. Та выглядела очень беззащитной: подбородок дрожал, глаза покраснели, спутанные волосы струились около хилых щёк. – Я Вас очень прошу, не уезжайте. Останьтесь со мной! – Кирилл, я не смогу. – Давайте поступим так, – Кирилл был согласен на что угодно, лишь бы не отпускать Дарью. Он догадывался, что без неё станет каким-то не таким. Неправильным. Сломанным; как один из двенадцати мучеников-апостолов. – Мы не будем ничего говорить Константину Борисовичу. Это ведь не наши проблемы, верно? А что будет дальше – покажет время. В конце концов, куда Вы сейчас поедете? На улице холода, дети плохо перенесут дорогу, да и Ваши… – он запнулся, подбирая подходящее выражение, – расстройства обострились. – Спасибо на добром слове, – голос такой, словно Дарье сжимали горло обеими руками. – Вы зря боитесь, – напоследок сказал прислужник. – Да, иногда старшие дети после появления младших отходят на задний план, но это явно не наш случай, ибо место Владислава в жизни и душе Константина Борисовича не займёт никто. *** – Ребята, кажется, поиски закончились, так и не начавшись! – объявил Иван через час, когда Дарья немного пришла в себя, а Кирилл заканчивал уже пятое письмо, на этот раз – к господину Верещагину. – Что? – мгновенно встрепенулась дворянка. – Константин Борисович… Его всё-таки отравили?! – Кого отравили? – прислужник взглянул на неё, как на дурочку. – Бог с Вами! Если это и отравление, то алкогольное, – добавил он со смехом. – Даже не знаю, что на него нашло. Ситуация из ряда вон. Поедете забирать? – А куда? Это далеко? – Где-то час в пути. – Я сам могу съездить, – предложил Кирилл, который так вымотался, что даже на столь важную новость отреагировал довольно вяло. – Ну, или можем подождать, пока он оклемается и сам объявится. – Нет, я всё-таки поеду, – решительно заявила Дарья. – Только допишу письмо тёте и переоденусь. *** – Откуда у людей берутся силы и время на увлечения и другую бурную деятельность? Вот сам посуди. В сутках всего двадцать четыре часа. Например, рабочий день врача или учителя заканчивается где-то в семь вечера. К восьми этот бедный человек приезжает домой, умывается, переодевается, ужинает, и уже через час ему нужно ложиться спать… Дарья с опаской смотрела на чужой длинный забор, который становился ближе с каждым её шагом, и удивлялась значимости собственных размышлений. – Честно? И я сам понятия не имею, – ответил Кирилл. – Врач или учитель – наверное, неудачный пример. Когда человек решает посвятить себя такому серьёзному делу, он заранее подписывается на постоянную нехватку свободного времени. Но вот, например, мои родители постоянно что-то делали: то овощи выращивали и возили на рынок, то поделки из шишек для детей лепили. Мама чуть ли не каждый день по новому платью шила! А я многого не успеваю да и не хочу. Возможно, дело в поколениях. Те люди были совсем другими, а мы очень ленивые. – Никого пускать не велено! – тем временем гаркнул стоящий у чужого забора мужик. Дарья и Кирилл даже не заметили, как быстро пролетело время за непринуждённой беседой. – Добрый день, – откашлялся Никольский. – Мы к Константину Борисовичу Оболенскому. Мне сказали, что он здесь. На пару минут мужик задумался. – Я – его доверенное лицо, – самодовольно заявил Кирилл. – А это – его невестка, – и кивнул в сторону Дарьи, которая уже понимала, что если их не впустят сию минуту, то она пойдёт в наступление. – Проходите. Никольский ступил на территорию незнакомого имения и мысленно отметил, что всё-таки усадьба его господина – одна из самых роскошных в округе. А тут… Что такое? Дом всего в два этажа, да и оконные ставни оформлены в каком-то деревенском, узорчатом стиле. Дарья последовала за своим спутником. Она никогда бы не подумала, что заходить в чужой дом будет так волнительно. Взорам гостей первым делом открылся длинный коридор, сплошь заваленный коробками, свёртками с одеждой и ящиками. Поблизости слышалась многоголосая перебранка: – А тётушка твоя, зараза, получила только избушку на отшибе! Чтоб у неё всё прахом пошло! – Настя, что ты об одном и том же! – А тебе ни до чего дела нет! Послышалось клацанье, будто кто-то яростно стиснул зубы. – Чтоб этот стул развалился под тобой, как развалилась моя творческая деятельность! Кирилл, которому тоже не были чужды сравнительные обороты во всех проявлениях, невольно усмехнулся. Дарья попятилась ближе к нему: – Мы, кажется, не вовремя… Но парень уже направился к комнате, которая, судя по габаритам, являлась столовой или гостиной: – Не волнуйтесь. Мы заберём Константина Борисовича и поедем обратно. – И вот есть же семьянины примерные! А ты во всём непутёвый! – Мне уже жаль этого неизвестного мужчину, – усмехнулся Никольский, распахнув двери. За столом сидела темноволосая, полнотелая девушка лет двадцати трёх, одетая в свободную блузку с вышивкой и длинную юбку. Одной рукой незнакомка чесала свой слезящийся правый глаз, второй – перебирала лежащие на столешнице кольца и бусы. В углу на одном из стульев сидел молодой человек лет двадцати. Он смотрел на свою собеседницу взглядом великомученика. На нём были тщательно проглаженные брюки, белая рубашка и серый пиджак. Незнакомец выглядел вполне ухоженно, имел волевой подбородок, длинную шею и густые каштановые волосы. – Кто Вы такой?! – всполошился парень, завидев Кирилла. – Разрешите представиться, Кирилл Александрович Никольский. Я бы хотел увидеть Константина Борисовича Оболенского. Он у Вас? – Здравствуйте, – осмелилась поздороваться Дарья. – Ах, да. Простите, я немного растерялся, – облегченно выдохнул молодой человек. – Он здесь, сейчас я его позову. Я, кстати, Виктор Валентинович. А это – моя жена, Анастасия Сергеевна. – Добрый день, – кивнула полнотелая девушка, отвлекшись от своего монотонного занятия. – Извините, что у нас здесь такой бардак. Мы попозже всё распределим по комнатам, – добавила она, по-видимому, имея в виду бесконечные коробки и свёртки. – Да вы садитесь, гости. Кирилл пропустил Дарью вперёд и стал дожидаться продолжения балагана. Уже через минуту в столовую вбежала юная особа, явно страдающая неизлечимой болезнью – комплексом сороки, которые, как известно, всегда любили тащить в свои гнезда всё красивое и блестящее. Руки, уши и волосы девочки в избытке украшали драгоценности, и даже её появлению предшествовал звон бьющихся друг о друга безделушек. На ней было платье средней длины, обнажающее плечи и ключицы. Несколько секунд юная леди стояла неподвижно, а затем во все глаза посмотрела на Кирилла и восхищённо хлопнула в ладоши: – Настенька, что же ты не сказала, что у нас гости? Я совсем не готова! – А ну-ка угомонись! – оборвала её Анастасия. – А что я такого сказала? – Вы не обижайтесь, дорогой гость. Она у нас, кажется, на голову больная. Вот так и отвесила бы, прости господи, подзатыльник! – Неправда! Никакая я не больная! – крикнула оскорблённая до глубины души девица. – Где-то я её, кажется, упустила, – продолжила жаловаться Анастасия. – Да что с неё взять? Родителям никогда до нас дела не было, вот я и тащу на себе этот крест. Сестра это моя младшая. – Меня, кстати, Варварой Сергеевной зовут. – «Варварой Сергеевной!» – передразнила сестра. – Подожди, а что ты на себя нацепила, горе луковое? Это мои браслеты? Ты где их взяла, свинья молодая? Кирилл затрясся от беззвучного смеха, и Дарья посмотрела на него, будто на классового врага. – Настя, ну что ты прямо, как я не знаю кто! – подал голос Виктор. – Варя же ещё ребёнок… – А ты защищай, защищай! За всех заступаешься, кроме меня! – Может быть, пойдём отсюда? – как можно тише спросила Дарья, толкнув Никольского в бок. В самом деле, зачем они здесь сидели? Константин Борисович и сам найдёт дорогу домой! – Нет, мне здесь нравится, – ответил Кирилл, и дворянка заметила, что он впрямь выглядел как довольный мальчишка, которого родители в воскресный день привели в цирк. – Подайте чай! – крикнул Виктор в коридор. – Неужели додумался! – съехидничала Настя. – Вот есть же мужья на свете: и вежливые, и жён на руках носят, и слова плохого от них не услышишь. А тебе лишь бы целыми днями ходить по улицам со своими дружками… – Что ты при гостях-то?! – А что, разве я неправду говорю? Пусть тоже знают, как я мучаюсь! – Три дня осталось! – неожиданно заявила Варвара. – Чего это – три дня? – уточнила старшая сестра, приготовившись к новой перебранке. – Через три дня на бал поеду! Хоть отдохну от вас! – Нет, Вы видели? – Анастасия посмотрела на Дарью, по-видимому, ища у той сочувствия. – Полжизни на неё положила, а что получила в ответ? Чёрную неблагодарность! Тебе, Варя, лишь бы балы да развлечения! Была бы здесь мать, сразу бы тебя без ушей оставила! Совсем молодёжь распустилась! Ты бы лучше о девичьей чести думала! Варвара покраснела, Дарья закашлялась, а Кирилл напрягся, силясь не пошутить на эту тему. – Что же ты на неё накинулась? – вступился Виктор. – Она у нас порядочной растёт. – Будешь тут порядочной, если с тобой в одном доме живёшь! Каждый день живой дурной пример перед глазами! – Да не было у меня ничего с той певичкой! – не выдержал парень и вскочил на ноги. – Как доказать-то тебе? В этот момент в столовую зашла прислужница, чтобы поставить на стол поднос с чаем, виноградом и печеньем. – Я бабушке пожалуюсь, что ты ко мне придираешься! – взвизгнула Варвара и убежала, звеня побрякушками. Через пять минут на пороге появилась бабушка в пуховом платке; шаркая тапочками, она подошла поближе к основным участникам действа: – Ну шо они, опять аруть? Ни днём ни ночью покоя нетути! – Глафира Петровна, Вы-то хоть уйдите! – взмолился Виктор. – А что Вы пожилого человека выгоняете? – пропищала Варя из-за широкой бабкиной спины. Кирилл улыбнулся, приготовившись к новому эпизоду представления. – Здрасуте, – поздоровалась пожилая женщина. – Вы, наверное, наши новые соседи? – Познакомьтесь, Глафира Петровна, это… – начал Виктор, но жена не дала ему договорить: – Представляете, бабушка, что наша непутёвая задумала? На бал ей захотелось! Перед кавалерами плясать, хвост задрав! – А сейчас у молодёжи бардак в головах! – кивнула Глафира Петровна, и Анастасия облегчённо вздохнула. – Помню, мы с женихами даже переглядываться стеснялись, а у них мозгов хватает у заборов стоять, цуловаться… – Вот и я о том же! – Предайте мне яблоки из девственных деревенских садов, – брякнул Кирилл. Что-то подобное крутилось у него на языке с того момента, как Анастасия заговорила про «девичью честь». Дарья довольно сильно ущипнула друга за локоть, но не смогла сдержать смех. Варя подвинула гостю блюдо с яблоками и уселась за стол. В этот момент в коридоре раздались неуверенные шаги, и все присутствующие мигом посмотрели на дверь. На пороге столовой появился мужчина в состоянии сильного опьянения. – Господи, дядя, Вы опять за своё! – вплеснула руками Анастасия. – Сколько пить-то можно, окаянный! Вот печень откажет, будете знать! – Поставили кривой порог, скоты, – проворчал мужчина, потирая ушибленную ранее коленку. – Семён Маркович, не выражайтесь при ребёнке! – Где здесь ребёнок? – немедленно отозвалась Варвара. – Пожалуйста, познакомьтесь с нашими гостями, – наконец вспомнив про молчаливых зрителей, всполошился Виктор. – Они пришли, чтобы забрать Константина Борисовича. Кстати, никто не знает, почему он так долго собирается? – Милая дама, а мы раньше не встречались? – улыбнулся Семён Маркович, бросив оценивающий взгляд на Дарью. – Вряд ли, – смутно улыбнулась та. – Вот ирод! – посетовала бабушка. – Второй год от бутылок не отходишь, чтоб тебе все эти бутылки в одно место засунули! Варя рассмеялась, прикрыв рот ладонью. – Глафира Петровна, прекратите выражаться! – Да я десять лет назад… Да я такой был… Ух! – промолвил мужчина, присасываясь к бутылке. – И вообще, я трезвый! Просто с друзьями увиделся. – Чтоб ты с ними больше никогда не увиделся! – Дорогие, гости вы уж простите нас великодушно, – смягчился Виктор. – Какая-то комедийная постановка вышла. У нас здесь не всегда такой бардак… Не подумайте ничего плохого. – Был бы я помоложе! – снова проскандировал Семён Маркович. – А я всё равно поеду на бал! – закричала Варвара. – Мы, пожалуй, пойдём, – засобирался Кирилл, увидев, что Дарья начала сдавливать свои виски; ещё не хватало, чтобы у неё снова разболелась голова! – Пожалуйста, передайте Константину Борисовичу… Но ничего передавать не пришлось. В следующую секунду в проходе как по мановению волшебной палочки появился долгожданный господин Оболенский. Его внешний вид совсем не соответствовал атмосфере вышеописанного балагана: уложенные волосы, обшитый тесьмой жакет, длинные брюки, галстук в виде узкой ленты с плоским бантом. От мужчины за версту разило парфюмом, от которого у Дарьи едва землю из-под ног не выбило. Это был аромат миндаля! Так пах Владислав… – О, дети мои пришли! – смущённо улыбнулся Константин. – Уже успели соскучиться? Дарья насилу взяла себя в руки. Да она всё это время себе места не находила! Уже планировала устроить всем прислужникам хорошую взбучку и лично обратиться к жандармам. А свёкор был спокоен, словно ничего и не произошло! – Дарья Григорьевна очень волновалась, – озвучил мысли своей подруги Кирилл. – Да и я – тоже. – Пойдёмте отсюда, – прошептала девушка. – Как? Уже? – засуетился Виктор. – Приходите к нам ещё! – предложила Анастасия. – Мы ведь даже не поговорили. Эти бездари мне мозги запудрили, я сидела, только глазами хлопала. – Спасибо за гостеприимство, но нам действительно пора, – произнёс Константин Борисович. – Я и так потерял много времени. Анастасия Сергеевна, если увидите господина Кручинина, пожалуйста, передайте ему мои извинения за недавние резкие слова в его адрес. – «Ого! – пронеслось в голове у Кирилла. – Видимо, у него выдались весёлые выходные». – До свидания! – бросила Дарья. – Было приятно познакомиться, – ответила Настя, с явной неохотой ненадолго прервав перечень грехов своих опального мужа. – Всего доброго, – улыбнулся Константин Борисович. – У вас замечательная семья. Дарья быстро выбежала на свежий воздух. Последовавший за ней Кирилл тотчас дал волю эмоциям и ещё минут пять громко смеялся, не видя ничего вокруг. – Вот это семейка! – пробормотал Никольский, утирая слёзы. – С такими родственниками не соскучишься. А я думал, что у нас в усадьбе – сумасшедший дом! Константин наклонился ближе к Дарье, и та чудом удержалась от истерики, уловив нотки до боли знакомого парфюма: – Даша, я надеюсь, о произошедшем никто больше не знает? – Послушайте, у меня нет слов! – молодая барыня смотрела то на провинившегося старшего родственника, то на веселящегося друга: как дети малые, честное слово! – Что за безалаберность, Константин Борисович? Я понимаю, Вы поссорились с Екатериной и захотели развеяться. Но могли хотя бы предупредить нас, где именно Вы будете! – В имении всё в порядке? – спросил Константин, пропустив мимо ушей, в общем-то, справедливые упреки невестки. Дарья замолкла на полуслове. Может, поведать свёкру правду? Рассказать, что она в тот же вечер напилась до беспамятства, что Белочка чуть не сбежала в Сибирь, кто-то из прислужников разбил раритетную вазу, а Екатерина устроила скандал и заявила, что беременна? Неизвестно, что ещё бы приключилось, если бы Константин вернулся днём позже! – Всё хорошо, – солгала девушка, а потом вдруг разрыдалась, повиснув на шее у свёкра. – Просто я очень за Вас волновалась! Папа! Не делайте так больше никогда! Пожалуйста! – Да ты что, моя хорошая? – нервные, но крепкие пальцы погладили чужие смоляные пряди. Сердце Константина сжалось. Даже жена не всегда настолько сильно за него переживала! – Что со мной станется? Так, решил вспомнить молодость: заигрался в карты, перебрал с вином… – Зато у нас появились новые знакомые, – протянул Кирилл, нарушив трогательный момент. – И мы им определённо понравились. – Мне очень жаль этого Виктора. И за что жена его так изводит? Никогда не буду такой сварливой! – заявила Дарья. – Анастасия глубоко несчастна, это сразу видно. Может, их с Виктором брак изначально был заключен по прихоти родителей, а может, они просто друг друга разлюбили. – Ты ещё со своими шуточками. Как дурак! – Ну, я неисправим. Несколько секунд Дарья молчала, но затем звонко рассмеялась. *** Владислав запихивал в рот уже второй кусок круто посыпанного солью хлеба, и тот казался ему невероятно вкусным. Остатками разума бывший дворянин понимал, что дело не в голоде, а в какой-то курительной дряни, которую ему подсунули идиоты из соседнего поселения; именно из-за неё у него разыгрался аппетит. Хотя что значит «подсунули?» Он же не пятнадцатилетняя девочка-гимназистка в коротком платьишке! Взрослый человек должен сам отвечать за свои поступки и за их последствия. В начале вечера Оболенский пошёл к лесу, чтобы наломать сухих веток, и там наткнулся на двух юнцов, что-то бренчащих на шестиструнной гитаре. На лице у Владислава тотчас появилась лунатическая улыбка; увиденный музыкальный инструмент, пусть и такой старый, словно ненадолго вернул его в период счастливой и свободной жизни. – Что вы делаете, бездари? – прямо спросил Владислав; его гибкие пальцы заскользили по струнам, и те мгновенно ожили, будто почувствовав, что оказались в умелых руках. – Учитесь, пока я жив. Оболенский наиграл и напел куплет одной известной песни прошлого века и вернул инструмент незнакомцам, которые теперь смотрели на него, открыв рты и округлив глаза. – Парень, а что это за композиция? – спросил один из них. – А это притча о душегубце в потрёпанном тулупе, который замечательно играл не только на чужих нервах, но и на гитаре. – Подожди, не уходи! Давай покурим! Дальнейшие события вспоминались Владиславом смутно. Он словно оказался вне времени и пространства и вернулся в поселение уже ближе к ночи, давясь от беспричинного смеха. Остался лишь один нерешённый вопрос: где парни взяли марихуану среди зимы? Заранее насушили? – Слушай, а как ты жить будешь? – вдруг раздался озябший голосок с правой стороны. Оболенский утёр лицо рукавом, попытавшись сосредоточиться хоть на чём-то реальном. Он и забыл о Линде, что сейчас прижималась к его руке, попивала настойку и болтала о чём-то своём. – Что ты имеешь в виду? – Ну, после того, как ссылка закончится. Что там интересного, в твоей Москве? – Я к жене вернусь. – А ты уверен, что ещё будешь ей нужен? – усмехнулась девушка, сделав очередной глоток из бутылки. – Не обижайся, конечно, но всякое бывает. Она же не македонская девственница на выданье, чтобы пять лет выжидать. Да и куда тебе теперь брак с дворянкой? – Ты говоришь чушь! Ой, что-то мне нехорошо, – Владислав обеими руками сжал своё горло. Ещё не хватало, чтобы его стошнило прямо здесь! – Но если обстоятельства изменятся, и тебе некуда будет пойти, найди меня, хорошо? Мы с тобой заработаем много денег и куда-нибудь уедем; например, в Париж, к швейцарцам. – Линда, Париж во Франции. – Да хоть у коровы в ноздре! Будем землю пахать, овощи выращивать, сиротам помогать, газеты читать; если я, конечно, научусь читать. Владислав не был тактильным человеком; по крайней мере, в здешних условиях. Он обычно избегал рукопожатий, заменяя их кивками, частенько отстранялся, если Линда пыталась его обнять, и не любил, когда кто-то стоял слишком близко. Но сейчас он был открыт и уязвим. Артистка не смогла упустить такую возможность и прижалась к другу всем телом. Успокаивающее тепло тотчас проникло под её куртку и отдалось покалываниями в пальцах. – Я научу тебя читать, – на лице Владислава промелькнула едва заметная улыбка. – Это не так сложно, как думают многие. – Было бы здорово, – кивнула Линда. Мысленно она уже успела унестись в другую реальность. – Не отодвигайся, пожалуйста. Я хочу согреться. Она и представить не могла, насколько пьянящими окажутся чувства тепла и защищённости. – Знаешь, я наверное, никому не доверяла так, как тебе. – А мне вообще многие доверяют, – заметил Оболенский. – Ты очень надёжный. – Думаешь? Парень был рад присутствию адекватного человека рядом, так как из юношеского опыта знал, что после курения травы может наступить делирий – спутанность сознания, иллюзии и паранойя. И ему не хотелось бы остаться с этим один на один. – У тебя такие нежные руки, – прошептала Линда, проведя ногтями по неровной «линии жизни» на чужой бледной ладони. – Что? – осоловело засмеялся Владислав. – Ты всё-таки напилась! Но сейчас у меня нет сил тебя отчитывать. Артистка взглянула исподлобья. Её губы коснулись чужого худощавого запястья, оставив на коже влажный след. В душе колыхнулся буря смешанных чувств. Она словно стала ближе к чему-то очень прекрасному, драгоценному, вечному; превратилась в благозвучную клетку Вселенной, которая наконец-то не одинока. – Ты знаешь легенду о Марии Тюдор? – спросил бывший аристократ. – Она за всю свою жизнь имела огромное количество мужчин. Но каждого из них сразу после знакомства непременно отводила в подвал, чтобы показать его содержимое. После больше половины мужчин либо падали в обморок, либо выворачивались наизнанку, ведь там лежали отрубленные кисти рук предыдущих кавалеров Марии; королева говорила, что они отрубались лишь тем, чьи пальцы она сочла недостаточно мягкими и нежными для ублажения высокопоставленной особы. Линда замерла, смотря в глаза друга; они потемнели и стали напоминать сладкую патоку. Девушка не стала расспрашивать Владислава о том, зачем он ей это рассказал. Она уже привыкла к странностям своего товарища по несчастью. Оболенский знал всякую всячину: старые сказки, стихи, разные факты об исторических деятелях, и всегда с удовольствием делился ею с окружающими. – Не беспокойся, ты бы стал её главным фаворитом. Линда и сама удивилась реакциям своего тела. Оказывается, можно так легко возбудиться? Просто от мягкости и запаха кожи? Девушка раскрыла чужую поникшую ладонь с явным намерением приложиться к ней губами, но Владислав вовремя одёрнул руку. – Линда, спасибо тебе за то, что ты сидишь со мной в этом бардаке, слушаешь мои дурацкие истории и не уходишь. Их окружала запущенная обстановка полуразрушенного здания. Оболенский уже не помнил, как они сюда попали. Кажется, Линда сама привела его сюда со словами: «А вот здесь можно посидеть в одиночестве и привести мысли в порядок». – Влад, – прерывисто прошептала Артистка. – Знаешь… Мне всю жизнь не хватало нежности. Я всегда хотела, чтобы меня любили… Но мне лишь заламывали руки и утыкали лицом в подушку. Даже Павлик был скуп на ласки. Я никогда не жаловалась, но… поцелуй меня, а? Владислав взглянул на подругу в упор. И чем ближе было его лицо, тем явственнее в Линде пробуждалось желание делать всё, что он говорил. Пусть эти секунды, минуты, часы принадлежат только им… – Линда, я очень дорожу нашими отношениями. Ты – моя единственная подруга. Мне очень нравится общаться с тобой и изучать тебя как личность. Поэтому давай оставим всё как есть. Всё же Владислав никогда не был «ловеласом» или «похотливым животным». Даже в юности. И неважно, что Константин Борисович говорил: «Да тебе все нравятся, лишь бы в штанах шевелилось! Таскаешь в дом кого попало, а мне приходится краснеть!» К каждой из своих девушек тогда ещё совсем молодой дворянин относился с уважением и заботой. – Скажи честно, ты считаешь меня уродиной? – спросила Артистка. – Что за глупости? Ты очень симпатичная. – Может, тогда думаешь, что со мной только ленивый не переспал? – Мы это уже обсуждали. Я никогда не считал тебя распущенной лярвой. Нет, Владислав давно научился направлять свою сексуальную энергию в творческое русло. И уже всё решил. Ему очень хотелось быть верным. – Ты же знаешь, что у меня есть жена. – Заладил! – порядочность друга сводила Линду с ума. Ей хотелось влить в оного несколько бутылок самогона и посмотреть, что из этого получится. – А если она тебя не дождётся? – Дождётся, – возразил парень. – А даже если и нет, ты всё равно не займёшь её место. Звуки метели и плюющееся мокрым снегом пространство на улице поспособствовали быстрому приходу сонливости. Владислав выпал из реальности и очнулся ближе к утру, почувствовав рядом шевеление и сухой запах волос Линды; она, похожая на маленькую озябшую куклу, сопела, склонив голову на его плечо. Даже на её ресницах виднелся иней. – Линда, просыпайся. Пойдём отсюда. Артистка приоткрыла матовые глаза. – Я хочу музыкальную шкатулку и карандаши, – произнесли её посиневшие губы. Девушка видела замечательный сон: красивую маму в белоснежном платье и Павлика с ангельскими крыльями за спиной. Владислав прислушался к бормотанию подруги, и его душа заныла от тоски. И сколько ещё таких добрых, но несчастных и ненужных людей разбросано по забытым богом уголкам империи? – Вставай, – вновь попросил он, погладив чужую бескровную щёку и борясь с подступившими слезами. – Пойдём в дом, отогреваться. – Ты очень добрый, – пролепетала Артистка, перехватив его ладонь; может, она не узнала своего боевого друга. А может, увидела в оном ангела. – Я пойду за тобой. Сделаю всё, о чём ты меня попросишь. *** – Влад! Подойди сюда. Оболенскому очень не понравился этот тон: командный, полный непонятной претензии. И вообще, парень ненавидел обращение «Влад» от кого-либо, кроме близких; во-первых, оно фамильярно звучало, а во-вторых, ассоциировалось у него с именем Влада Цепеша. – Ефим? Что тебе нужно? Владислав привык к тому, что люди старой закалки не заводили с ним разговоров. Несмотря на своё семейное положение и множество пройденных ранее испытаний, он оставался для оных олицетворением «подбитой ветром» молодёжи. – Во-первых, поздравляю, тебе пришло письмо, – сказал Ефим и протянул бывшему дворянину конверт с красной печатью. – Ничего себе! Спасибо! – обрадовался Оболенский. Но не успел он распечатать послание, как Ефим нахмурился сильнее. Было видно, что мужик хотел сказать что-то важное, но не мог подобрать подходящих слов. – Что-то ещё? – прервал неловкую паузу Владислав. – Да. Влад, не будь потаскуном. – Что ты имеешь в виду? – Не надо строить из себя дурака! Тебе своих знатных матрон не хватило? Решил на наших девок перейти? Это может плохо закончиться! Если уж спишь со своей… подругой, то хотя бы делай это не так открыто. Владислав почесал переносицу. Он не сразу понял, в чём его обвинили. Его сознание словно слепило снежный ком из событий прошедших дней; уже и не разберёшь, где жизнь, а где – фантазии и воспоминания. – Ты о Линде? Но между нами ничего нет. – Конечно! – Ефим чуть не засмеялся во весь голос. – Так я тебе и поверил! В общем, я тебя предупредил. И да, следи, чтобы она в подоле не принесла. Нам здесь лишний рот не нужен. – Ты соображаешь, что несёшь? – Оболенский улыбнулся, показав белые, как морская пена, зубы. – Если вы все здесь считаете, что мужчина не может просто дружить с женщиной, это – сугубо ваше мнение и ваши проблемы. И впредь не заводи со мной подобных разговоров. – Ничего, гад, не боится! – разочарованно вздохнул крестьянин. *** Широкая юбка тёмного платья расстелилась на полу и напоминала ночной млечный путь. Фигура плачущей Дарьи сейчас выглядела совсем миниатюрной. – Не плачь, – маленькая детская ручка погладила сведённое судорогой чужое плечо. Белоснежная шевелюра Белочки создавала невообразимый контраст тёмным прядям её молодой матери. Но Дарья уже привыкла к тому, что рядом с Беллой выглядела как цыганка, укравшая чужого ребёнка. – Я не плачу, моя хорошая, – ответила девушка, высморкавшись в платок. – Всё хорошо. На её коленях лежал разорванный конверт. Послание в нём было неутешительным: «Дашенька, я бы тоже хотел увидеть тебя и детей. Да что говорить, ты и сама всё знаешь. Но то, о чём ты меня просишь, – это невозможно. И дело не только в опасной дороге. Здесь просто-напросто губительная атмосфера для ребёнка». Кажется, Влад не понимал очевидного. «Губительная атмосфера для ребёнка» – рядом с такой мамашей, как она! А любимому отцу Белла была бы рада, независимо от обстоятельств. Дарья читала все послания своего мужа к дочери и наоборот, и от каждого её душа болела, как один большой ушиб. В последнее письмо к папе Белочка вложила несколько своих рисунков. Среди них был её собственный автопортрет, пейзаж летней поляны и натюрморт под названием «Во время завтрака». «Восхитительно! Словно над портретом работал художник с многолетним опытом! Как ты повзрослела, Изабелла! Это новое платье? Очарован твоим вкусом!» «Жду новых зарисовок. Мне нравится видеть, с какой любовью ты это делаешь. У тебя настоящий талант!» Но на полу лежал и ещё один конверт; он выглядел гораздо аккуратнее первого. В графе отправителя неровным почерком было написано имя тёти. Этот конверт Дарья не решалась распечатывать целых полчаса. Кто знал, что он в себе таил? Возможно, всего одну строчку: «Иди к чёртовой матери». Благо, опасения девушки оказались ложными: «Здравствуй, блудная племянница. Конечно, я знала о том, что произошло, но была уверена, что ты отправилась вслед за своим супругом, осваивать новые земли, поэтому и не писала. Но ты поступила умнее. Умница. Твой отец поначалу рвал и метал; свернул мне кровь так, что после мы не общались полгода. Но сейчас утихомирился. Поздравляю с рождением сына, хоть это и не вовремя. Я совсем разболелась; ноги с трудом передвигаю. Приезжай, как будет возможность. Не забывай меня». Это «не забывай меня» в сочетании с известием о тётиной болезни вывернуло Дарью наизнанку. Она почувствовала себя самым чёрствым и неблагодарным человеком на свете. Около минуты бедняжка сидела в раздумьях, а затем вскочила на ноги и выбежала из покоев. – Константин Борисович! – на этот раз появлению невестки в спальне Константина Борисовича не предшествовал стук в двери. – Даша? – немало удивился хозяин дома. – Проходи. Садись. Что-то случилось? – Нет, ничего… Вернее, – барышня переминалась с ноги на ногу, всё ещё стоя в дверном проёме. – Мне нужно уехать! – Нет, – это слово Константин отчеканил таким тоном, что невестка подпрыгнула на месте. – Константин Борисович, послушайте… – Сорок с лишним лет Константин Борисович! Об этом не может быть и речи! Я пообещал Владу никуда тебя не отпускать и держу своё слово. На этом у тебя всё? – Да как Вы смеете?! – почти взвизгнула от возмущения Дарья, по-детски топнув ногой. – Дашенька, – Константин Борисович сбавил обороты и заговорил отеческим тоном. – Я всё понимаю, правда. Ты соскучилась по Москве и по дому. Да и со мной тебе не очень весело. Но ты ведь сама от всего отказываешься! Я не очень хорошо знал тебя до твоего переезда, не предполагал, что ты настолько замкнута. Я надеялся, что ты будешь сопровождать меня на приёмы, что я покажу тебе музеи и дворцовые аллеи… – Боже, Константин Борисович! У меня муж в ссылке! Неужели Вы всерьёз думали, что я буду посещать разные приёмы, мероприятия, танцевать и смеяться? – А зачем строить из себя великомученицу? Зачем запираться в четырёх стенах и устраивать спектакли с воплями? Для кого? Тут благодарных зрителей нет! Ну ничего. Сейчас не лучшее время для развлечений: холодно и многие заведения закрыты. Но в середине весны мы с тобой обязательно пойдём в поход; возьмём побольше закусок, удочки… – Да в какой поход?! – простонала Дарья. – Константин Борисович, мне действительно нужно уехать; но не в Москву, а в деревню, к тёте. Я получила от неё телеграмму… – Так бы сразу и сказала! Езжай, но без детей. – Да Вы, смотрю, совсем… – девушка замолкла, не зная, как помягче выразиться. – Обнаглел? – со смехом уточнил Константин. – Возможно. Но подумай сама: несколько дней в кибитке с двумя детьми, одному из которых даже года нет! Дарья пару минут стояла молча и неподвижно, но потом вдруг зашмыгала носом: – Как же я без них поеду? Последний раз тётя видела Беллу, когда та была совсем крохой! А о существовании Модеста она и вовсе не знала! – А ты не задумывалась, почему всё так сложилось? У Полины Александровны всегда была возможность приехать хотя бы на один день рождения Беллы: посмотреть, как выросла внучатая племянница, чем она живёт и увлекается. Но твоя тётя этого не сделала; потому, что её это не интересовало. Подожди со своими вздохами! – добавил Константин Борисович, увидев, что невестка уже открыла рот в виде буквы «о». – Я всего-то озвучил простую истину: Полина Александровна равнодушна к своим внучатым племянникам. – Вот зачем Вы так? – Как «так?» Я её даже не осуждаю, потому что сам – такой же: я люблю Влада, души не чаю во внуках, но мне нет никакого дела до своих племянников и прочих дальних родственников. – Я хотела задержаться в деревне хотя бы на две недели. Как же дети без меня? Нет, без них никуда не поеду! – Ну и правильно, не езжай, – возрадовался хозяин дома. – У меня как гора с плеч! Лучше вот, возьми деньги, – с этими словами он достал из кармана рубашки несколько купюр. – Купи себе что-нибудь красивое. – Константин Борисович! – Дарье становилось всё труднее сдерживаться. Хотелось разрыдаться от несправедливости и обиды. – Что Вы мной командуете, будто пятилетней девочкой?! Я, между прочим, взрослая женщина! Константин усмехнулся уголками губ. Он всё ещё не мог переступить через себя и начать относиться к невестке как к самостоятельному человеку, которому не нужна опека. – Хорошо, давай поступим иначе, – предложил мужчина. – Ты поедешь с детьми. И с Кириллом. – Нет, это уже вообще ни в какие рамки! Забыли, какие гнусные сплетни о нас с Кириллом распускала Ваша бывшая пассия? – Пожалуйста, не напоминай мне о Екатерине! – Константин зажмурился изо всех сил, постаравшись отогнать от себя тотчас всплывший в сознании образ светловолосой девушки. – Как оказалось, я в ней очень сильно ошибался! – Да дело даже не в ней! Просто со стороны наши отношения с Кириллом Никольским вправду выглядят подозрительно. Он и так всюду за мной таскается, а Вы ещё хотите отправить его со мной к тёте! В деревню, где каждый шаг приезжих обсуждается местными! А что дальше? Может, он ещё спать рядом с моей кроватью на коврике начнёт? – Знатных дам везде и всюду сопровождают прислужники, это абсолютно нормально, – Константин фыркнул, не решившись продолжить мысль: «тем более, если каждый самостоятельный шаг этой дамы – катастрофа». – Вот Вы вроде бы интеллигентный человек; и прислужники у Вас образованы и одеты с иголочки, и друзья – непременно из высшего света. Но временами меня передёргивает от Вашего отношения к людям! – девушка осознавала, что рисковала наговорить лишнего, но решила действовать по принципу «сгорел сарай, гори и хата». – Что ты имеешь в виду? – Вы так дорожите Кириллом, чуть ли не своим сыном его называете. А Вы интересовались, хочет ли он везде ходить за мной по пятам и, тем более, ехать в какую-то глушь? У него ведь есть своя жизнь, родной сын и друзья. Может, он предпочёл бы пойти на свидание, а не сидеть рядом со мной, наблюдая, как я читаю книгу или пью чай? На висках Константина Борисовича заходили желваки. На первый взгляд, слова его невестки звучали глупо. Знатные господа никогда не интересовались желаниями своих слуг. Но ведь Константин всегда отличался от всех этих самодуров человечностью, за которую его все так любили. Получается, Дарья права? Не такой уж он лояльный и понимающий? С гнильцой? – И со мной – похожая история. Вы обвиняете меня в отсутствии самостоятельности, но откуда же она возьмётся, если Вы мне совсем не доверяете? То думаете, что я уеду в Москву в первом попавшемся купе, как только выйду за пределы имения, то не хотите отпускать со мной в деревню моих же детей! – Хватит, – мужчина сделал останавливающий жест ладонью. – Разошлась, будто холодный самовар! Ты права, я перегнул палку. Детям будет лучше рядом с мамой. Езжайте к тёте, но, пожалуйста, позволь мне прежде выбрать для вас купе и снабдить всем необходимым. – Хорошо, – разговор так измотал Дарью, что она уже готова была согласиться почти на любые условия. – И не беспокойтесь, Влад не узнает, что Вы меня отпустили. *** Дарья пришла в себя под вечер. Сколько проспала или находилась в прострации – было непонятно. Но она была очень голодна, что удивительно. Так уж сложилось, что чувство голода посещало её крайне редко. Обычно ей на весь день хватало пары стаканов чая и бутербродов. И снова этот липкий, непонятно откуда взявшийся страх! Сердце стучало где-то под языком. Может, во время одного из таких «наплывов» она умрёт от сердечного приступа? Фантазируя на тему своей неминуемой кончины, Дарья вышла в коридор. – Белочка, иди ко мне, – донеслось оттуда. Молодая барыня увидела, как дочь послушно засеменила к подозвавшему её дедушке. – Тебе здесь нравится, верно? – спросил Константин Борисович, усадив внучку на свои колени. – Очень интересно, – прошептала Дарья и замерла, наблюдая за дальнейшей беседой. – Здесь нет папы, – в привычной для себя манере ответила девочка. – Но здесь очень красиво… – Воот, – довольно протянул дедушка. – А в деревню ты хочешь? – Я хочу, чтобы папа вернулся. – Белочка, только подумай! Несколько дней в кибитке по просёлочной дороге, а после – старый дом, в котором не будет такой роскошной кровати, ванны, живых цветов и библиотеки! И тебе придётся провести там семь дней, а то и больше… – Не хочу ехать. Белла сказала это лишь из-за желания угодить дедушке и побыстрее закончить диалог. На самом деле ей было всё равно, где рисовать, учиться и писать отцу. Дорогу она обычно переносила хорошо; ей даже нравилось наблюдать за мелькающими в окошке кибитки домами. – Ну и отлично! – ещё больше просиял Константин. – А хочешь на выходных побывать в музее? Там очень здорово! Увидишь, какие платья носили королевы прошлого столетия, как одевались простые люди, как жили наши далёкие предки… – Наверное, хочу. – Тогда иди к маме и попроси: мам, давай, мол, поедем в деревню в следующий раз, а пока останемся здесь… Это была такая наглость, что Дарья не выдержала и вышла из своего укрытия: – Константин Борисович, что Вы делаете? Доченька, иди погуляй. – Предпринимаю последнюю попытку остановить тебя, – глухим голосом ответил свёкор. – Вы хотите поссорить меня с Белочкой! Настраиваете нас друг против друга! – Да боже упаси! Что ты говоришь! – А как это, по-вашему, называется? Константин Борисович почувствовал себя очень глупым и уязвимым. Ему не хотелось признаваться даже самому себе, что дело было не только в его опасениях за Дашу и внуков. Он просто не желал отпускать их от себя и вновь оставаться наедине со своими прислужниками и чванливыми друзьями. За последний год жизнь Константина круто изменилась. Ему даже начало казаться, что он всегда был семейным человеком, всегда терпел капризы дочери и читал книги внучке. Он старался не думать, что это когда-нибудь закончится; ведь впереди был ещё целый год, а там, кто знает, может, ему удалось бы уговорить Дашу остаться вплоть до возвращения Влада… – Понимаешь, я… – Константин Борисович не договорил, потому что невестка вдруг закрыла лицо ладонями и разрыдалась. – Дашенька, ты что?! Подойди ко мне. – Я очень скучаю, – еле выговорила Дарья, уткнувшись в ткань чужой рубашки. – Да ты вся горячая! И когда заболеть успела? Тебе нужно прилечь. Дарья отрицательно помотала головой. Она знала, что дело было не в простуде, а в нервном срыве, – её тело частенько реагировало на них потливостью, повышенной температурой, болью в горле и мигренью. (Тётя в таких случаях мазала её гусиным жиром). – Я очень хочу увидеть Влада, – всхлипывала бедняжка, пока свёкор укутывал её в предварительно сдёрнутый с кресла плед. – А он в последнее время отвечает мне сухо и очень коротко. Если я не буду ему нужна, я с моста сброшусь… – Да ты что говоришь, дочь! Константин заметался по комнате, мысленно проклиная свою несобранность. Каждый раз он пытался предугадать, когда невестку настигнет очередная истерика, но это было невозможно. «Приход» начинался ровно тогда, когда его ждали меньше всего. – У него ограничены запасы бумаги и чернил, – мужчина сел на диван и прижал к себе девушку. – Да и разучился он уже витиевато выражаться. Отвечает так, как может. Но это не значит, что он тебя разлюбил! Как тебе такое в голову могло прийти! Константин вспомнил тот холодный, полный криков, слёз и противоречий день, когда он впервые увидел будущую жену своего сына. Как Дарья терзала воротник его рубашки и умоляла «не забирать у неё Влада». Тогда она показалась ему крошечной рыбкой, выброшенной на берег… А ведь с тех пор мало что изменилось. – Вы не понимаете, что это за чувство, Константин Борисович. А меня трясет от нехватки любимого человека и желания оказаться рядом с ним. Стоило взглянуть в глаза Дарьи, которые сейчас были похожи на покрытые льдом лужи, как становилось понятно, что бедняжка ничуть не преувеличивала. – Всё будет хорошо, – Константин понимал, что его бормотание, по большей части, было бесполезным, но был готов говорить что угодно, лишь бы немного отвлечь невестку. – И поженитесь снова, и платье тебе самое роскошное подберём… Истерика начала уходить; рассасываться, как дым, становиться похожей на воспоминание из прошлого, которого и не было. Вскоре Дарья уснула. *** Дарья проснулась среди ночи на диване в гостиной. Всё её существо состояло из оцепенения. Абсурд среди абсурда! Наверное, во всех её припадках и слезах действительно было что-то мрачно-весёлое. А главное, что далеко не каждому были доступны такого рода «развлечения». Пространство вокруг освещалось светом восковых свечей и заглядывающей в окно луны – единственной неизменной спутницы людских жизней. Говорят, если долго смотреть на луну, можно сойти с ума. Но Дарье это не грозило, ведь она уже была сумасшедшей. – Дарья Григорьевна, – тягучий деликатный голос заставил девушку вздрогнуть. – Кирилл? Что ты здесь делаешь среди ночи? Дарье не было страшно или неловко; как и не было различия между «правильно» и «неправильно», «плохо» и «хорошо». Её связь с миром ещё восстанавливалась. – Ваш сон показался мне нездоровым. Я решил понаблюдать и послать за доктором, если Вы в скором времени не проснётесь. – Как видишь, всё в порядке. Я проснулась. Ха, нездоровый сон! Что Кирилл мог знать об этом? В шестнадцать лет, в один из первых дней своего самостоятельного проживания в Москве, Дарья приняла ударную дозу успокоительных; она даже не стала считать их, просто доставала из баночки и глотала. И проснулась через два дня с адской головной болью и неспособностью контролировать тело; доползла до угла комнаты, вызвала рвоту, выпила воды, потом ещё проспала часов семь. – Ты что-то хотел? – спросила дворянка, видя, что Никольский не спешит уходить. Что-то в нём было не так. Его карие глаза рассеянно бегали по комнате, прядь волос горчичного цвета спадала на лоб, выглядывающая из-под пиджака яркая рубашонка свободного покроя была измята, и лишь широкополая шляпа с кокетливым заломом выглядела стильно. – Константин Борисович сказал, что Вы уезжаете, – тускло бросил молодой человек. – Да, всего на неделю. К тёте, вместе с детьми. Хотя, знаешь, возможно, мне было бы правильнее уехать насовсем. Домой, в Москву. Засиделась я под надёжным крылом. – И Вы будете там совсем одна? – Рано или поздно каждый должен начать учиться самостоятельности. – Ну да. Кирилл переместил взор на окно. Далёкая луна заливала своей тихой грустью утончённые ковры, дорогую мебель, картины; и словно несла с собой какую-то тайну. – Иди к себе, – велела Дарья. – Уже очень поздно. – «Не прогоняйте меня!» – прочла бы она на лице Кирилла, если бы была более сосредоточена. – Дарья Григорьевна… Я, конечно, не умею так красноречиво молчать и так красиво выражаться, как Ваш супруг. Наверное, я и вовсе не должен об этом говорить. Но мне очень хочется, чтобы Вы знали… В горле у Никольского встал комок; может, это страх поднялся вверх и попросился наружу? Красное зарево разлилось по щекам, шее и плечам. – В чём дело? – уточнила девушка, заранее приготовившись к чему-то незначительному. Неужели этот обормот снова разбил любимую кружку Константина Борисовича и теперь надеялся, что она возьмёт его вину на себя? – Наверное, Вы догадываетесь, что в Вас очень сложно не влюбиться. Кирилл нахмурил брови, словно от плача. Только вот слёз не было; ему, напротив, было радостно от того, что внутри него бурлили такие страсти. – Что? – Дарья продолжила прожигать пространственно-временное полотно требовательным взором. И какого чёрта друг говорил загадками? – Я знаю, что Вы считаете меня самовлюблённым дураком, который не видит ничего дальше красивых нарядов и красных вин. – О, я так давно не считаю! – Дарья не слукавила. За последние несколько месяцев Кирилл действительно открылся для неё с лучшей стороны. – Что, если каждый из нас рождается с огромной дырой в душе? – заискивающим тоном продолжил прислужник, – и на протяжении всей жизни старается её чем-то заполнить? – Я бы свою оставила пустой, – усмехнулась девушка. – А я свою заполнял галстуками, пиджаками и начищенными ботинками. Но Вы и Ваша дочь помогли понять мне истину и показали настоящие ценности жизни. – Это очень здорово, – на благородном лице Дарьи промелькнула одобрительная улыбка. – Ты проделал большую работу над собой, я горжусь тобой. – Но дело не только в Ваших убеждениях и в словах, сказанных Беллой в тот безумный вечер. Я должен признаться… Я влюбился в Вас в ту самую секунду, как впервые увидел. – Что? Ой, ну тебя! Дарья не могла поверить, что чужой прислужник, светский тунеядец и её хороший знакомый прямо в эту секунду признавался ей в любви. Происходящее казалось ей розыгрышем. – Но влюбиться – это так, несерьёзно, – продолжил Никольский. – А полюбил, когда Вы плакали у меня на груди; в тот день, когда Белла сбежала. Слова «я люблю тебя» Дарья прежде слышала лишь от одного человека, в чувствах которого не сомневалась. Знаки внимания и вздохи восхищения от посторонних мужчин ею просто не воспринимались. – Чёрт знает что собираешь, ей-богу! Даже слушать неловко, – залепетала барышня, показавшись себе очень глупенькой: и бог, и чёрт в одном флаконе! – Я каждой клеточкой души, каждой частичкой тела чувствовал, как Вы меня покоряете, очаровываете, плените, завоёвываете. Наверное, в последнее время у меня всё было написано на лице. Не отвечайте ничего, нет, – Кирилл возвысил голос, стоило ей разомкнуть губы. – Просто знайте. Я очень люблю Вас. Люблю так, как не любил ни одну женщину в своей жизни! Ему захотелось сомкнуть руки в замок, набросить на голову одеяло и спрятаться, потому что душа обнажилась до предела. К Дарье наконец пришло понимание происходящего. Она захлопала ресницами, как ученица, которую отчитывали на виду у всего класса, и была бы рада придраться хоть к чему-нибудь, чтобы выйти из неловкого положения. И куда все подевались? Хоть бы Модест заплакал! – Кирилл, но… что же я могу с этим сделать? – Мне ничего не нужно, – он приблизил лицо так, что она смогла разглядеть каждую крапинку в радужке чужих карих глаз. – Вы и так, сами того не желая, сыграли главную роль в моей судьбе. В ту же секунду запредельная лёгкость и восторг перенесли Никольского в другую реальность. Еще ничто в мире не казалось ему таким искренним и правильным, как это признание! Из груди жены Владислава вырвался звук, похожий на всхлип. Её худощавая рука легла на плечо парня, а затем бледные пальцы переместились на чужую шею и прошлись вдоль спины. Дарье посчастливилось не испытать на себе горечь безответной любви, но почему-то она явственно поняла всё, что сейчас чувствовал Кирилл. – Наверное, глупо тебя утешать, но ты ничего не потерял, правда. Ты плохо меня знаешь. Я больна, причём давно и серьёзно. У Константина Борисовича спроси, как он ежедневно со мной мучается! К тому же, я совершенно ничего не жду от жизни, кроме её окончания. Наверное, нам с тобой не стоило так часто общаться… – Вы прекрасны; и внешне, и внутренне. И эти игривые бесенята в Вашем взоре… О, у меня каждый раз перехватывает дыхание! Я уверен, что у Вас всё будет замечательно. И пусть Владислав Константинович бережёт Вас, будто зеницу ока. Спасибо. Кирилл круто развернулся, намереваясь пойти к выходу. Но тут Дарья почувствовала, что должна сказать или сделать нечто очень важное. – Подожди! – терпкие девичьи губы коснулись прохладной мужской щеки. – Это тебе спасибо. – Дарья Григорьевна… Дашенька! – Никольский вцепился в чужое запястье, едва не толкнув дворянку на себя. На его щеке теплился лёгкий поцелуй, голова кружилась, колени ослабли, а золотой свет заполнил всё существо. – Спокойной ночи, – с непомерной жалостью бросила Дарья и, отняв руку, вышла из гостиной. *** Он смотрел на неё, обезоруживающе улыбаясь, и она уже знала, как будут развиваться дальнейшие события. Шагнув в комнату, Владислав отодвинул холст с незаконченным портретом. Дарья не решалась пошевелиться, боясь спугнуть наваждение. Муж ласково провёл ладонью по её лицу и через мгновение требовательно прижал к себе. – Вижу, ты меня ждала. Его губы коснулись её губ – сначала несмело и нежно, но затем более откровенно и настойчиво. Она обхватила его шею и поползла пальцами вверх, к мягким волосам. Их языки встретились, переплелись в жгучем порыве… – Барыня, мы приехали! – прозвучал чужой голос. Дарья закашлялась и схватилась за руку сидящей рядом с ней Белочки. Дорога оказалась не такой тяжёлой, как говорил Константин Борисович. Белла постоянно сочиняла стихи вслух, так что скучать не пришлось. Модест большую часть пути провёл во сне. В купе было тепло, посторонние люди к ним не приближались. А разве что-то ещё нужно? – Барыня! Богом забытая деревня, знакомый пейзаж, который почти ничем не отличался от того, что здесь можно было наблюдать в начале весны или в конце осени, за исключением огромного сугроба у старого тётиного дома. Кони нетерпеливо заржали, дворовые собаки начали лаять. Извозчик – краснолицый мужик лет сорока – почесал кончик носа и высморкался в рукавицу: – Ну и глушь! – Мы приехали? – спросила Белочка. Дарья боязливо посмотрела на Модеста. Но, к счастью, укутанный во множество одеял малыш не успел замёрзнуть. Девушка расплатилась с извозчиком, схватила сумку, помогла дочери спрыгнуть и подошла к деревянному забору, который уже покосился и немного ушёл в землю. – Ну что, пойдём? Белочка кивнула. Дарья потянула на себя ручку калитки, дошла до крыльца и постучала в дверь – сначала осторожно, а потом настойчивее. Хозяйка не спешила открывать. Разбушевавшиеся собаки быстро умолкли и теперь вокруг стояла такая тишина, что можно было подумать, что деревня вымерла. – Тётя, откройте! Это я! За дверью послышалась возня, а затем на порог вышла заметно постаревшая Полина Александровна; спина её была сгорблена, волосы поседели, губы втянулись в лицо, глаза казались водянистыми. – Мама родная! – выдохнула женщина. – Какие люди! Племянница улыбнулась – мягко, словно извившись за столь спонтанный визит. – Здравствуйте, тёть Полин. Что-то Вы долго не открывали! – Здравствуй, Даша. Что же мне, по первому зову нестись? Спала, вот и не открывала. А девки, видимо, не слышали. – А мы вот к Вам, в гости, – Дарья сделала шаг назад, выставив дочь на передний план. – Да я вижу, – Полина Александровна кивнула как-то странно: то ли дружелюбно, то ли укоризненно. – И с таким малышом! Проходите скорее. – Моего сына зовут Альберт-Иоанн-Модест, – уже в коридоре улыбнулась блудная племянница. – Я сначала боялась брать его с собой, но потом решилась. Куда же он от меня… – Ну хоть без вещей, – проворчала немолодая женщина и помогла гостье снять шубку. – А я поначалу боялась, что твой преступник тебя за дверь выставит! – Зачем Вы так? – отпрянула Дарья, во все глаза посмотрев на старшую родственницу. – Владислав – не преступник! – В самом деле? А кто же он? – Прекратите! Вы на глазах у моих детей поливаете грязью их родного отца! Это не по-людски! – Душегубство – вот что не по-людски, – заспорила Полина Александровна, но утихомирилась, как только посмотрела в печальные глаза Беллы. – Я тебя, конечно, рада видеть. Но учти, что сплетни по деревне быстро поползут… И люди здесь озлобленные. – Я ведь не к людям, а к Вам приехала, – Дарья стиснула кулаки. – Какое мне дело до чужих разговоров? – Знаешь, будь на твоём месте кто-то другой, я бы его и слушать не стала! И с Владиславом – то же самое: если бы подобное зверство совершил другой член нашей семьи, я бы впредь даже имени его вслух не произносила! Но с вами всё по-другому. – Спасибо, – пролепетала племянница, поняв, что тётя настроена не так враждебно, как ей показалось пару секунд назад. – Я очень по Вам соскучилась. *** Казалось, за несколько лет в комнате не изменилось ровным счётом ничего. Тот же ковёр цвета запёкшейся крови, те же цветочные горшки на подоконнике, кто же кресло с поцарапанными подлокотниками, та же книжная полка, скрипучая кровать и унылая картина за окном. Только пыли прибавилось и воздух был чересчур холодным. Обычная атмосфера помещения, в которое давно никто не заходил. Дарья смотрела на всё это с нескрываемым равнодушием. Она давно не замечала за собой литературной тоски по малой родине. Зато Белочка была в восторге от смены обстановки, с неподдельным интересом рассматривала пахнущие стариной тетради, размахивала сдёрнутым с кровати пледом и даже хотела залезть на подоконник и поковырять пальцем в горшках, но была вовремя остановлена мамой. Полина Александровна сидела напротив племянницы и с несвойственной ей нерешительностью раздумывала, как начать разговор. Ещё полчаса назад она была готова высказать Даше всё, что о ней думала, попутно упрекнув её в безрассудстве, беспутстве и эгоизме, но сейчас чувствовала себя смущённой. Дарья тоже не спешила беседовать. – Ты сменила причёску? – наконец спросила хозяйка дома. Гостья усмехнулась уголками губ. И что на это ответить? В последний раз они с тётей виделись три года назад; немудрено, что та начала забывать облик своей воспитанницы. – Раньше муж заплетал мне косы. Но теперь мои волосы всегда распущены. – Вот я и заметила. В прошлый раз ты выглядела аккуратнее. – Вас только это тревожит? Да, лезть на рожон – глупо, но напряжение Полины Александровны было заметно невооружённым глазом, и очевидно, что перед тем, как они пойдут пить чай и обсуждать местные байки, между ними должен был состояться не особо приятный разговор. – Да меня многое тревожит, Даша. Сейчас ты спряталась за спину Константина Борисовича. Я не сомневаюсь, что ты дорога ему как мать его внуков, но его снисхождение и забота не будут бесконечными. Рано или поздно всё это закончится. И что дальше? Как ты планируешь жить? – Дело не только во внуках, – барышня заглянула в лицо лежащего у неё на коленях сына. – Константин Борисович – очень хороший человек, но ему не повезло в семейной жизни: сильные чувства к супруге обернулись трагедией, а из детей остался только Влад, с которым он длительное время не мог наладить общение. А я заменила ему дочь, о которой он мечтал. – Ох, сама скромность! Но хорошо, что всё сложилось именно так. Я уж грешным делом обдумывала самые неприятные варианты развития этой истории. Такие люди, как Константин Борисович, способны на многое. Он бы мог запихнуть тебя в лечебницу для душевнобольных и забрать детей. Вопреки опасениям Дарьи, Полина Александровна пока не спешила кричать или охать; она лишь шевелила бровями, кусала указательный палец и бормотала что-то непотребное. – А этот твой… Чем он думал? Ты же была беременна! А он такое натворил! – Во-первых, не говорите о моём супруге в столь пренебрежительном тоне. «Этот твой!» Что за выражения? У него есть имя. А во-вторых, он не знал о моей беременности. Белочка продолжала листать тетради, не обращая внимания на взрослые разговоры. Её очень привлекали эти пожелтевшие страницы и хрупкие переплёты; интереснее были только оставшиеся от папы цепи, но их она ещё не достала из сумки. – Тогда я вообще не понимаю, за каким чёртом ты родила! Пусть бы и дальше ничего не знал. Мало тебе проблем было? Услышанное резануло Дарью, но она быстро взяла себя в руки. Во-первых, как говорил Константин Борисович, Полина Александровна никогда не отличалась любовью к детям. А во-вторых, она была в чём-то права. – Ну не смотри на меня так! – продолжила Полина. – Есть пары, которым лучше не заводить детей. Взять хотя бы Сергея Долматова и Таисию Яскевич, чья история когда-то облетела всю Москву. Он такие махинации с деньгами проворачивал, что сам дьявол бы позавидовал, а она страдала истощением на нервной почве, пока не попала в богоугодное заведение. Когда я о них слышала, всегда говорила: «Слава богу, хоть детьми не обзавелись!» Что они могли им дать? Чему могли научить? – У нас с Владом всё иначе, – ответила племянница. Жалкая попытка реабилитации. Полина Александровна озвучила горькую истину. Они делали вещи гораздо хуже. Владислав утирал слёзы с лица дочери своими окровавленными ладонями. Прижимал малышку к своей грязной, мокрой от пота рубашке, которая была на нём, когда он закапывал труп недруга на заднем дворе. А сама Дарья неоднократно устраивала перед Беллой истерики: плакала, била посуду, кричала. – Ваш союз всегда был ярким, но странным. Греховная связь, обременённые чужим протестом чувства… Когда я узнала, что ты родила, – женщина тряхнула головой, попытавшись отогнать от себя воспоминания, – не скрою, не обрадовалась. Но, к счастью, мои опасения оказались ложными. Белла растёт сообразительной и кроткой девочкой. Но на этом вам нужно было остановиться! Воспитайте дочь, выведите её в свет, сделайте из неё достойного человека! – Хотите сказать, что я не воспитываю Беллу? Не обучаю? Да она уже свободно рисует, читает, пишет и считает! А многие дети её возраста даже не могут умножить два на два! – Вот для кого, скажи на милость, ты родила сына? Для себя? Да сроду не поверю! Для теперь уже бывшего мужа? – Откуда столько желчи? Вас кто-то обидел? Владислав вернётся, мы поженимся вновь, и всё наладится. – Ох, мама дорогая! А пока его нет, ты будешь жить как в монастыре? Ведь и Белла с Модестом повзрослеют, и ты изменишься. Зачем дурить, когда можно познакомиться с хорошим человеком? У тебя богатое приданое, ты молода и хороша собой… – Никогда больше не поднимайте эту тему, – ледяным тоном оборвала тётю Дарья. – Ни о каких других мужчинах в моей жизни и речи быть не может! А если Вы продолжите гнуть свою линию, я снова уеду. Но уже навсегда. – И чего взбеленилась так? Я ведь о тебе беспокоюсь! Любовь у неё великая, видите ли! Что толку-то от твоей любви? Любила, любила, и вон как вышло, – Полина Александровна небрежно махнула рукой и поднялась с кровати. – Я в столовую. Не желаешь перекусить? – Я попозже подойду. Белла подошла к маме и уткнулась лицом в подол её голубого платья. Дарья с нежностью потрепала дочь по волосам. – Мам, давай ослика нарисуем? Девушка горько усмехнулась. Вот Владислав мог изобразить что угодно и кого угодно: и котёнка, и ослика, и целый город. А она совсем не умела рисовать! Но сейчас это было неважно. Достав из ящика стола тетрадь и карандаш, Дарья сделала несколько штрихов на бумаге: круг для головы, большой овал для тела, а после – уши, гриву, ноги и хвост. – Только перед сном на этого ослика не смотри, а то потом кошмар приснится. *** День был обычный, среда. Дарья дремала, полулёжа в кресле, девки уже закончили стирку и перестали бегать туда-сюда, гремя тазами и размахивая полотенцами, а Белла прекратила копаться в ящиках письменного стола и засела у колыбели брата, что-то ему напевая. За окном снег покрывал землю белоснежным ковром. Двор напоминал чистый лист. В спальне было прохладно. Полина Александровна, как обычно, ворвалась без приглашения и покачала головой, осмотрев царящий вокруг беспорядок; её племянница и раньше не отличалась рвением к чистоте, неделями не обращая внимания на пыль на комодах, а сейчас оной, тем более, было плевать на окружающую обстановку. – Батюшки мои! Лежишь как в мусорном ведре! А ещё знатная госпожа! Видел бы тебя сейчас твой ненаглядный – перекрестился бы! – Он меня всякую видел, – понуро отозвалась Дарья. – И вообще, с Вашей стороны очень жестоко напоминать мне о Владиславе. – Можно подумать, что если я буду молчать, ты о нём забудешь! – фыркнула тётя, проведя пальцем по подлокотнику кресла. – Мало того, что ты сама дышишь пылью, так ещё и детей на это обрекаешь! Хоть бы девкам разрешила убраться! – Я не хочу никого видеть, – Дарья продолжила думать о своём. – Кроме Вас и детей. – Ещё раз спасибо за подарок. Замечательный набор посуды! Правда, что-то мне подсказывает, что его Константин Борисович выбирал. У тебя-то со вкусом беда. – Спасибо на добром слове. – Перестань, на правду не обижаются. Давай ты всё-таки посидишь полчасика на крыльце и подышишь свежим воздухом? А девки пока наведут здесь порядок. – Ладно, уговорили, – согласилась девушка. Поднявшись на онемевшие ноги, она потрепала Белочку по белокурым локонам и вышла из спальни; кивнула девкам, накинула плащ, толкнула входную дверь. От морозного воздуха у дворянки сразу закололо в носу. Снег был рыхлым и совсем не пачкал обувь. Вглядываясь в краски зимнего неба, Дарья подошла к забору. Потянул ветер и пухлая туча заволокла горизонт. – Извините, пожалуйста. Девушка вздрогнула и оглянулась в поисках нарушителя своего спокойствия. В нескольких шагах от забора стоял молодой человек лет двадцати трёх в аккуратном драповом пальто. У него было симпатичное круглое лицо, выпуклый лоб и короткие волосы шоколадного цвета. – Что? – Простите за беспокойство, – парень немало смутился под взглядом чужих серо-зелёных глаз. – Я всего лишь хотел… Понимаете, я художник. А у Вас выдающаяся внешность: благородная и породистая. В наше время очень много симпатичных барышень, но таких, как Вы, – единицы. Позвольте Вас нарисовать? Это не займёт много времени. Я всего лишь сделаю набросок, а продолжу уже дома. Дарья вскинула брови. Да, когда-то она была обладательницей манкой внешности, но после стольких стрессов начала выглядеть скорее как тень, а не как живой человек. Её измождённое лицо обычно не выражало эмоций, впалые глаза поражали своей отрешённостью, а руки белым пятном выделялись на фоне тёмных одежд. Но она всё же оттянула воротник кофты и кивнула. – Замечательно! – просиял незнакомец, достав из-за пазухи альбом. – Надеюсь, Вы не пожалеете. А можете встать у той берёзы? Там свет удачно падает. – Нет, я останусь на месте. – Хорошо, как скажете. Тогда я подойду поближе. Вы позволите? – Да подходите уже, – Дарья явно желала, чтобы это поскорее закончилось. – Вы очень добры! – молодой человек сделал несколько размашистых шагов вперёд и заскрипел грифелем карандаша по бумаге. – Пожалуйста, не двигайтесь. Вот так… – Художник произошло от слова «худо», – язвительно произнесла темноволосая красавица, наблюдая за чужой работой. Она хотела накрутить на палец прядь своих волос, но уловила недовольный взгляд юного творца и сложила руки как прежде. – Уникальное сочетание! Такой насыщенный тёмный цвет волос и такая белоснежная кожа! Вы пользуетесь белилами? – спросил парень, но тут же прикусил язык, ибо вопрос получился очень некорректным. – Нет, это от природы. – Удивительно! – Долго там ещё? Мне пора идти. – Пожалуйста, подождите ещё пять минут! – взмолился молодой человек, обратив на натурщицу полный протеста взор. – Куда Вы спешите? Искусство важнее дел! – У меня двое маленьких детей и ворчливая тётя. Я не могу отвлекаться на всякие глупости. – Двое детей? По Вам и не скажешь! Творец горестно вздохнул и, сделав над собой усилие, показал натурщице неоконченную работу. Та прищурилась, разглядывая уверенные штрихи и копну волос, в которой её лицо было едва заметно. – Неплохо. В цвете будет ещё лучше. – Вам вправду понравилось? Это так неожиданно! Я очень старался, правда! – Не сомневаюсь, что старались, – Дарья уже собиралась уходить. – Подождите! Могу я прийти к Вам через пару дней, чтобы показать портрет в цвете? И ещё, как к Вам обращаться? Меня можете называть Сашей. Дарья ухмыльнулась. Настойчивость парня одновременно забавляла и раздражала её. Разве он не увидел кольцо на её безымянном пальце? Зачем ему знакомиться с замужней дамой? – Дарья Григорьевна, – ответила девушка, взглянув на символ любви и верности на своей правой руке. – Я человек тактичный, фамильярностей не люблю. – Хорошо! Как Вам будет удобно! Дарья Григорьевна, так могу я на днях прийти, чтобы подарить Вам уже завершённую работу? – Приходите, – разрешила дворянка и пошла к дому, оставив художника с придыханием смотреть себе вслед. Но стоило Дарье появиться на пороге, как Полина Александровна одарила её лучезарной, но насквозь фальшивой улыбкой: – Так приятно смотреть, как ты общаешься с приличными людьми! Не век же тебе душегубцев около себя собирать! – Вы опять за своё? – встала на дыбы племянница. – А что я такого сказала? – это был один из любимых приёмов Полины Александровны: после чреды упрёков и каверзных вопросов делать вид, что всё в порядке, и что она не понимает возмущения своего оппонента. – Наоборот, похвалила тебя! Я из окна видела, как ты разговаривала с внуком Тамары Филипповны. Он очень приятный парень! Вежливый, живописью увлекается. Правда, он сюда на время приехал. Но для тебя так даже лучше – не успеет прознать о твоём неприличном прошлом. – Неприличном прошлом?! – барышня чуть не перешла на визг, но вовремя взяла себя в руки. – Да как Вы смеете?! У меня один мужчина был за всю жизнь, но в распутницах я у Вас с четырнадцати лет хожу! Вы можете что угодно думать о Владиславе, но не забывайте, что у нас с ним двое общих детей! И что он любит меня так, как уже никто и никогда не полюбит! – Ох, какие мы гордые! – Полина Александровна скривила уголки губ в ехидной усмешке. – Жанна Дарк нашлась! Что же ты не угомонишься никак? И не беременна уже, чтобы перепадами настроения страдать. – Давайте прекратим этот разговор. Не волнуйтесь, послезавтра я уеду, и больше Вам не придётся видеть ни ставшую позором семьи племянницу, ни её детей, рождённых от преступника. – Владислав был хорошим отцом, – отозвалась женщина, подумав, что впрямь могла бы подобрать более щадящие выражения. – С этим никто не спорит! – Оставьте меня в покое, – попросила Дарья и скрылась в спальне. Там она обняла Белочку, укачала плачущего Модеста, собралась с мыслями и села писать очередное непростое письмо: «Здравствуйте, Константин Борисович. Сразу сообщу неприятную новость: моя поездка к тёте была плохой идеей. Понятия не имею, зачем она присылала мне столь дружелюбное послание, если всё, с чем я столкнулась по приезду, – это упрёки и обвинения: и муж-то у меня преступник, и сама я – распутница, и второго ребёнка зря родила. А теперь перейду к самому главному – я возвращаюсь в Москву. Догадываюсь, как Вы на это отреагируете; не исключено, что уже через неделю приедете, чтобы забрать меня обратно. Но, смею заверить, что это не каприз, не мимолетная глупость и, тем более, не заранее спланированный побег. Данное решение я приняла прошлой ночью. Владислав просил Вас помочь мне пережить самый острый период, и Вы прекрасно справились с поставленной задачей. Целый год я была окружена теплом и заботой, ни в чём не нуждалась и чувствовала себя Вашей любимой дочерью. Но рано или поздно это должно было закончиться. Мне пора научиться самостоятельности. Я очень хочу, чтобы Влад мною гордился; чтобы видел, что я способна не только кричать, плакать, рожать детей и сваливать заботу о них на других людей, но и на что-то большее. (И не волнуйтесь, он не узнает, что я уехала в Москву). Я безразмерно благодарна Вам за помощь. Вы – замечательный человек, Вашей добротой и сочувствием можно осветить весь мир. Пожалуйста, оставайтесь таким и дальше. Люблю Вас и жду в гости. Мои платья можете оставить себе на память, но картины, пожалуйста, передайте обратно как можно скорее – они очень много для меня значат».

Ваша названная дочь и головная боль по имени Даша.

*** На улице ещё темно, и на лазурном небе можно было разглядеть несколько неярких звёзд. Заснеженные деревья стояли неподвижно, ветер поднимал с земли снежинки, льдинки, частички мусора и закручивал их в вихре. Вокруг не было души, лишь в парочке соседних домов виднелось слабое освещение: сонные люди бродили по комнатам, готовясь к новому дню. И лишь для Дарьи сегодняшнее утро началось очень странно: она уже второй час сидела в ванной, делая глубокие порезы на своей правой ноге старой бритвой. Волосы закрывали её лицо, руки подрагивали, кровь струилась на мягкий коврик. Девушка не кричала, не плакала и даже находилась в здравом уме. В очередной раз царапая кожу, она совершенно холодно думала о том, что тёте точно не понравятся алые пятна на коврике, и что в ближайший месяц ей нельзя будет оголять ноги даже при дочери. Глубокой ночью Дарья долго пыталась дать отпор своему очередному приступу, порвала на мелкие кусочки лист бумаги и расколупала ногтем поверхность стола, но в итоге концентрация безумия всё-таки взяла над ней верх. Из столовой доносились шорохи. Девки проснулись и принялись за домашние дела; значит, хозяйка дома тоже скоро встанет. Дарья отложила подальше инструмент, которым только что терзала свою плоть, всхлипнула и приложила к ранам полотенце. Неоднозначное, но очень полезное умение – приходить в себя в два счёта. Девушка не смогла удержаться от улыбки, вспомнив, с каким важным выражением лица она недавно убирала осколки посуды, которую сама же разбила. Да ещё бормотала: «Руки бы мне оторвать!» Бежевое полотенце окрасилось в красный цвет. Немного подумав, Дарья принялась стирать коврик в одном из тазов. – Даша! – вдруг раздался крик проснувшейся тёти. – Ты куда подевалась? – Я здесь, – откликнулась племянница. – Ты умываешься? Как закончишь, зайди в столовую. – Да что ей опять нужно? – прошептала Дарья, закрыв лицо мокрыми ладонями. После вчерашних обвинений она уже не ожидала от бывшей попечительницы ничего хорошего. Девушка убрала таз, расстелила на полу отстиранный коврик и пошла в столовую. Как и всякий человек, не спавший вторые сутки, она выглядела крайне болезненно. – Что-то ты совсем квёлая, – покачала головой Полина Александровна. – Небось, заболела? – Да всё нормально, – гостья опустилась на стул и стала быстро растирать свои плечи. – Конечно! Кого ты пытаешься обмануть? – Прекратите. Я просто не выспалась. – Давай-ка мы с тобой чаю выпьем, – поступило дельное предложение. – Травяного, с молочком. Барышня кивнула и прикрыла глаза, слушая, как гремит посуда и трещат поленья в печке. Летний день подходит к концу. Солнце клонится к линии горизонта, которая сегодня особо хорошо просматривается. Облака несут в себе множество красок: от приятного глазу розового до ядовитого оранжевого. – Поймаешь? – смеётся Владислав и кидает подушку. Перья разлетаются в стороны. Дарья улыбается в ответ и чуть не падает с крыши, на краю которой они сидят. – Можно я тебя потрогаю? – вдруг спрашивает девушка. – Хочу убедиться, что ты настоящий. Солнце исчезает из виду. Сумерки окутывают землю. – Конечно, – Владислав двигается ближе, совсем не боясь потерять равновесие. Не веря своему счастью, Дарья касается его скул и подушечки её пальцев обжигает лёгкий холодок. Это происходит на самом деле! Владислав щурится, подобно коту, и подставляет вторую щёку для поглаживаний. – Что же ты прямо за столом носом клюёшь! – затрезвонил знакомый голос, и Дарья в страхе распахнула глаза. – Лучше бы пошла в комнату и поспала как нормальный человек. Ночью всякой ерундой занимаешься, а утром с ног валишься! – Да, я пожалуй, ещё немного посплю, – согласилась племянница. – Чай-то выпей! – напомнила тётя. – Зря заваривали, что ли? А потом иди. Перед носом гостьи оказалась кружка дымящегося напитка с приятным запахом. Насилу отогнав сонливость, она сделала маленький глоток. – И что ж тебе на месте не сидится? Всё куда-то несёт! – завела новую арию Полина Александровна. – Куда ты собралась? Обратно в Петербург? Ох, дождёшься, Константину Борисовичу это надоест… Дарья открыла рот, чтобы возразить, но вдруг в дверном проёме появилась одна из прислужниц – пухлая, розовощёкая девка лет двадцати. – К Вам пришел молодой человек! – объявила она. Собеседницы переглянулись, не поняв, к кому именно обратилась крестьянка. – Пойду, посмотрю, – вздохнула Полина и направилась в коридор. Она отсутствовала около десяти минут, а вернулась с блаженной улыбкой на лице, от вида которой Дарья содрогнулась. – К тебе гости, – прошептала тётя. – Что? Кого там принесло? Сейчас Дарье хотелось греться под одеялом и видеть сны с участием своего любимого мужчины, а не беседовать с незваными гостями. Но она всё же встала из-за стола и пошла в коридор. На пороге стоял её новый знакомый, лицо которого было трудно разглядеть из-за царящего вокруг полумрака; Дарья не увидела, но почувствовала, что он добродушно улыбался. – Здравствуйте, Дарья Григорьевна! – начал парень, заметив импонирующую ему особу. – Простите за столь ранний визит. Мне просто не терпелось показать Вам готовый портрет! – Какого чёрта? Кто Вам дал право врываться в чужой дом? – Прошу прощения, но я не врывался, – взгляд художника заметался по коридору. – Женщина, преставившаяся Вашей тётей, сама пригласила меня, и сказала, что Вы уже не спите. – А если я не сплю, это непременно значит, что я хочу вести разговоры с непрошеными гостями? – Простите, – в который раз извинился парень. – Я не должен был тревожить Ваш покой. Больше такого не повторится. Но, может, всё-таки возьмёте свой портрет? – Давайте уже, – ответила Дарья. В следующую секунду в её ладонь лёг альбомный лист. Темноволосая красавица вгляделась в картину. Что ж, для начинающего художника это было очень даже неплохо. Детализировано прорисованы волосы, удачно подобрана цветовая палитра… Если бы портрет был нарисован на большом холсте, он бы выглядел ещё лучше. – Портрет мне понравился, но забирать его я не стану. Вам он пригодится для сравнения с другими работами. Советую Вам и дальше развивать свой навык. – Но я хотел сделать подарок… Хотя, конечно, дело Ваше. – Извините, мне пора. Я бы хотела ещё немного поспать. – Постойте! – обычно Александр не отличался смелостью и настойчивостью, но осознание того, что он мог навсегда упустить Дарью, подтолкнуло его к решительным действиям. – Возможно, это прозвучит нагло, но не подумайте ничего дурного… – Договаривайте, раз начали. – Я бы с удовольствием сходил с Вами в театр, в музей или на ярмарку, но в деревне ничего такого нет, поэтому… могу ли я пригласить Вас на прогулку? – Погодите. Вы не заметили обручальное кольцо на моём пальце? – Но Ваша тётя сказала, что Вы в разводе… – Тётя сказала? Прекрасно! – Дарья заговорила прямо-таки как заправская актриса. – Может, ещё у бабушки-соседки спросите, замужем я или нет? Оказывается, окружающие знают куда больше о моей личной жизни, чем я сама! – Простите, – незваный гость осунулся и попятился к двери. – Я не хотел Вас обидеть. – Вы меня не обидели, а разозлили. – Я уже ухожу. Всего доброго. Надеюсь, мы ещё увидимся. – Надейтесь, – хмыкнула Дарья, которая уже знала, что не появится в этих краях ближайшие несколько лет. Держась за голову, молодая барыня направилась в свою комнату. Ей нужно было собрать детей в дорогу и послать за ямщиком. Ещё одна её проблема заключалась в почти полном отсутствии наличных денег. Отправляясь в деревню, Дарья взяла с собой лишь парочку купюр, которые быстро разошлись на хотелки Белочки. Вот ведь… Двух детей родила, а ума так и не нажила! – А чего ты гостя за стол не пригласила? – послышался позади девушки родной, но раздражающий голос. – Он вылетел на улицу, точно ошпаренный! Разве я тебя так воспитывала? – Закройте рот! – прошипела племянница. Больно. Мерзко. Тошно. У них с Владиславом были особенные чувства; странные, нездоровые, но зато какие сильные! А Полина Александровна вот так просто записала её в разведёнки! Да как у этой старой крысы язык повернулся сказать такую чепуху?! – Кто тебе дал право так со мной разговаривать? – возвысив голос, вопросила хозяйка дома. – Взрослой себя почувствовала? – А какая я? Не взрослая? У меня за плечами несколько лет брака! И двое детей! – Выскакивать замуж и крикунов плодить – много ума не надо. Я думала, что ты поумнела и начала уважать старших, а ты как была дурной, так и осталась. – Это даже для Вас слишком! Регулярно выскакивать замуж? Решили ткнуть мне в лицо моим первым браком? Захотели побольнее задеть? Проснувшаяся от звуков ссоры Белла сначала долго прислушивалась к голосам в коридоре, дрожа от нехорошего предчувствия, а затем выбежала из своей спальни, топоча босыми ногами по холодному полу. Она знала, что если мама злилась, всем вокруг становилось плохо. – Мама! У меня горло болит! – заголосила девочка. – Меньше надо было ходить босиком, – раздражённо бросила Дарья. – Где твои тапочки? Собирай вещи, поедем домой. – Мам, правда болит! – заканючила дочь. – Дай мне молока с мёдом! – Что Вы сказали этому Александру? – невзирая на мольбы своей кровиночки, Дарья продолжила идти в наступление. – Что я свободна? Удивительно, как быстро Вы списали со счетов моего любимого мужчину и отца моих детей! – Перед кем ты кривляешься? – Полина Александровна сомкнула губы в снисходительной ухмылке. – Артистка погорелого театра! Разве я неправду сказала? Ты ведь в разводе! – Да это не имеет никакого значения! – молодая аристократка ощутила, как коридор, вместе с огромным шкафом, полкой для обуви, зеркалом и ветхими стенами, поплыл у неё перед глазами. Её дыхание участилось, сердце отчаянно заворочалось. – Женаты мы с Владом или разведены, он – мой единственный мужчина! Других у меня не было, нет и не будет! – Мама, мне плохо! – снова закричала Белла. Последняя отчаянная попытка спасти положение. – Пойдём в комнату! – Да прекрати! – Ты что на дочь орёшь, бешеная? – вступилась тётка. – Хочешь её такой же дурной вырастить? Гляньте, как взбеленилась! Гордость так и прёт! Мария Антуанетта недоделанная! В Петербурге наверняка сидишь тише воды ниже травы, а здесь решила характер показать? – Заткнись, сволочь, – эти слова Дарья произнесла на редкость спокойно: не заикаясь, не пытаясь унять своё бешеное дыхание и не проглатывая окончания. – Дочь, начинай собирать вещи. Белочка побежала в спальню. Она решила разбудить Модеста, ведь если брат заплачет, мама сразу кинется к нему. – Сволочью меня назвала! – прошипела Полина Александровна. – Совсем распустилась! Да что б у тебя язык отсох! Её не так сильно зацепило само оскорбление, как невозмутимая интонация племянницы. Это была не чепуха, сказанная во время вспышки гнева, а осознанные слова. И, судя по лицу Даши, та ни о чём не жалела. Ещё минуту назад такая злая и своенравная женщина вдруг помрачнела и побледнела. Голос её стал ниже. – Ненавижу, – произнесла Дарья. У Полины Александровны вновь побежали мурашки по спине, но едва она открыла рот, чтобы достойно ответить на оскорбление, как её взгляд зацепился за пятно крови на нижней части плаща племянницы. Дарья не заметила, как её раны снова начали кровоточить. Тётя указала пальцем на причину своего беспокойся: – Боже упаси, что за гадость? – Пошла вон! – на этот раз молодая барышня повысила голос, но по-прежнему не изменилась в лице. – Посылай за ямщиком! – приказала она девке, что замерла в столовой с чайником в руках. – Господи, такая кроткая девушка была! Вежливая, немногословная… Мы ведь с тобой почти не ссорились! В кого этот ирод тебя превратил, что б ему пусто было! Так испортить, так мозги человеку задурить… Дарья схватилась за голову. Её первой мыслью было броситься в спальню и поплакать, но она словно приросла к полу. – Чего ждёшь? Отомсти ей! – точная копия девушки стояла напротив и смотрела на неё с явным вызовом. – Позволишь втоптать себя в грязь? – Нет… – сипло выдохнула Дарья. – Не надо. Уйди… – И не понимаешь ведь, что гордость свою нужно куда подальше засунуть! – сквозь пелену прорезался голос Полины Александровны. – С тобой приличные мужчины знакомятся, комплименты тебе говорят, а ты нос воротишь! – Пожалуйста, – продолжала хрипеть девушка. – Я просто уйду и всё… – Тряпка! Ты хочешь это так оставить? – Нет! – уверенно выкрикнула Дарья. – Никогда! В следующую секунду она подлетела к тётке и отвесила той настолько звонкую пощёчину, что стёкла в окнах задребезжали. Полина Александровна охнула и во все глаза посмотрела на взбешенную младшую родственницу. – Да ты что творишь, полоумная?! Я тебе мать заменила, бестолочь! Щека женщины горела и чесалась. Казалось, даже её зубы разом заныли. И как у хрупкой девицы могла быть такая сила удара? – Сволочь ненавистная! – зло прошептала Дарья. В случае с Ольгой раскаяние пришло довольно быстро, но сейчас она была уверена, что не пожалеет о содеянном. Она никому не позволит плохо отзываться о Владиславе. Пусть идут к чёрту эти кровные узы и идиоты, орущие о необходимости сохранения хороших отношений между «родными людьми!» – Пошла вон отсюда! – уже с безопасного расстояния приказала Полина Александровна. – Тварь неадекватная! Умалишённые все сильные, конечно… – Заткнись! – бросила воспитанница, мысленно поблагодарив всё на свете за то, что у неё под рукой не оказалось ничего тяжёлого. Скандал мог бы продолжиться, но в этот момент из спальни послышался плач Модеста, и Дарья тотчас бросилась туда. Теперь, когда дети стали единственным, что осталось у неё от мужа, она готова была трястись над ними, как над бриллиантами. – И чтобы через час тебя здесь не было! – напоследок крикнула хозяйка дома. – Живи как знаешь. На меня больше не рассчитывай! Девушка ничего не ответила. Влетев в спальню, она прижала к себе плачущего сына и принялась оглядываться в поисках Беллы. Она думала, что дочь пряталась в шкафу или под одеялом, но вдруг услышала всхлипы из-под стола. Не отпуская Модеста, Дарья опустилась на колени. Белочка сидела, сжавшись в комок и вцепившись пальцами в свои худые плечи. – Что ты там сидишь, доченька? Прямо на холодном полу! Вставай. Белла отодвинулась дальше и замотала головой, тем самым выразив немой протест. – Испугалась? Не бойся, моя хорошая. Мы с тётей немного повздорили. Так делают все взрослые. – Ты так на неё кричала, – ответила девчушка. – Зачем? В её сознании снова всплыли воспоминания о добром светловолосом человеке в чёрных одеждах. Он иногда кричал на людей, что сновали туда-сюда по коридорам московской усадьбы, но это были совсем другие крики – незлобные, даже шуточные. И он бы никогда не устроил такой скандал на глазах у ребёнка! – Папа бы так не сделал! – заявила Белла. – У тебя только папа хороший, а все остальные – плохие! – с ноткой ревности фыркнула Дарья, которой жутко надоели рассказы дочери об отце-благодетеле. Владислав тоже совершил немало ошибок, но всё равно стал для Белочки авторитетом! А она всегда была на втором месте! – Вылезай, – без лишних церемоний приказала девушка и потянула упирающуюся дочь за руку. Не желая больше спорить, Белочка стала складывать в сумку привезённую с собой одежду. Сквозь суматоху, шуршание зимних штанов и шарфов, робкие вопросы дочери и размеренное сопение сынишки, Дарья слышала, как тётя вышла в столовую и начала греметь посудой. На мгновение барышню в самое сердце кольнуло чувство жалости. Полина Александровна была уже не молода и не могла похвастаться крепким здоровьем. Что она будет делать в этой глуши, оставшись совсем одна, в окружении пыльных ковров, пожелтевших газет и вязанок сушёных трав? Ведь она даже со своими девками общалась редко, только приказы им отдавала! А ведь в детстве этот старый дом с треугольной крышей казался Даше единственным гнёздышком, где можно было укрыться от всех бед. Тут не было ни угрюмых соседей, ни подозрительных, пугающих мужчин, ни сдувающего всё на своём пути ветра. Даша всегда знала, что даже если кто-то захочет её обидеть непосредственно в стенах усадьбы, тётя этого не допустит. Полина Александровна могла сколько угодно ворчать на свою воспитанницу, но всегда была готова защитить её. Надёжная, сильная, волевая – словно скала. С этой женщиной было сложно подружиться, но это того стоило. – К чёрту, – произнесла Дарья, отогнав от себя лишнюю сентиментальность. – Я уже давно не маленькая девочка, чтобы завлекать меня деревенскими байками и подкупать мнимым дружелюбием! Тётя дожила до пожилого возраста, но так и не научилась уважать окружающих! Пусть теперь общается со своими газетами и с узорами на стенах! Через полчаса ко двору подъехал молодой ямщик, то и дело грозящий своим лошадям пальцем и улыбающийся в реденькие усы пшеничного цвета. Полина Александровна поспешила зайти обратно в комнату. На душе у неё было гулко и тяжело. Она не хотела видеть племянницу. А ведь всё началось из-за пустякового визита того малознакомого парня! Внука Тамары Филипповны! И какой чёрт его принёс?! Чего ему дома не сиделось в ранний час? Сидя на продавленной кровати, женщина слушала, как её бывшая воспитанница поторапливала дочь, укачивала сына, шуршала плащом, хлопала дверью… – Ничего, – сказала Полина, желая успокоить саму себя. – Помощь понадобится, так сразу прибежит, как миленькая! И куда только гордость денется! *** – Кирилл, объясни мне, что происходит? Глаза молодого прислужника забегали, как у мальчишки, которого поставили на ковёр. В радужке горчичного цвета отразились высокий потолок, мраморный пол и другие дизайнерские идеи, основанные на использовании классицизма с точностью и симметричностью линий и изяществом второстепенных деталей. – Я всегда относился к тебе очень хорошо. И даже сейчас разговариваю с тобой по-человечески, как с другом. Так что же мне, как тирану, ударять кулаком по столу? Или сразу браться за розги? С чем связаны столь разительные перемены в твоём поведении? В последние пару недель Кирилл, казалось, делал всё для того, чтобы Константин Борисович вышвырнул его из усадьбы: допустил серьёзную ошибку в одном из денежных подсчётов, не вышел на утреннюю зарядку, симулировав пищевое отравление, проигнорировал приказ подать барину костюм для вечернего приёма, якобы забыл ответить на важное письмо и разбил чашку. – Ты забыл, с кем имеешь дело? И на правах кого живёшь на моей территории? – Я всё понимаю, Константин Борисович, – надтреснутым голосом ответил опальный прислужник. – Если бы ты «всё понимал», ты бы себя так не вёл! Как можно было допустить такой грубый просчёт? Чем забит твой разум? – Больше этого не повторится, – заученно отрапортовал Кирилл. – Я даже не знаю, что с такими, как ты, делают! – Из усадьбы высылают. – Что? – Константин Борисович решил, что ослышался. – Значит, я был прав, думая, что ты этого и добиваешься? Но зачем? Кирилл всегда был прытким и продуманным. Этим он напоминал Владислава, который тоже нигде не пропадал. Но в то же время он всегда с гордостью и уважением относился к своему положению в петербургской усадьбе и боялся подорвать доверие господина. Константин не мог понять, что стало сейчас с его другом. Захотел вольной жизни? Но его здесь и так почти ни в чём не ограничивали! – Да, я бы хотел уйти. – И давно у тебя такие мысли? – от растерянности Константин даже не знал, о чём спросить в первую очередь. – Вернее… Погоди, дай мне прийти в себя! – У меня на них есть серьёзная причина. Но, если Вы позволите, я бы предпочёл её не озвучивать. – Кирилл, мы много лет живём под одной крышей. Между нами ни разу не было серьёзных разногласий. И тут ты вдруг заявил такое! Нет уж, если причина есть, мне необходимо её услышать. Никольский молчал. Он знал, что со стороны всё сказанное им прозвучит нелепо. А дело было в том, что через день после отъезда Дарьи Константин Борисович возобновил свои отношения с Екатериной. Может, это ещё и нельзя было назвать окончательным воссоединением, но они провели вместе целый вечер: что-то обсуждали, смеялись, пили кофе. И это после тех гнусных слов от Екатерины в адрес самой прекрасной и порядочной девушки на свете! Как Константин Борисович мог её простить? Значит, невестка была для него не так уж важна? Увиденное произвело на Кирилла неизгладимое впечатление. Он был подавлен, раздражён, и считал господина предателем. И пусть с ним теперь делают что угодно: хоть плетью наказывают, хоть в забытую богом деревню высылают! У него есть принципы и очень сильные чувства к Дарье, а это куда важнее хорошей кормушки. – Я жду объяснений, – поторопил Константин Борисович. – Я не понимаю, как Вы могли так поступить, – процедил Никольский, вклинив в оппонента осуждающий взор. – Да эту Екатерину Львовну даже на порог не надо было пускать! – Да ты совсем ополоумел?! Забыл, с кем говоришь? Тебе жить спокойно надоело? Захотелось в Сибирь, поближе к Владиславу? – Екатерина Львовна оскорбила Дарью Григорьевну! Любимую девушку Вашего сына и мать Ваших внуков! Меня с самого начала, мягко говоря, смутило, что Вы не заставили её ответить за свои слова. В человеческом обществе существуют правила: всегда думай, прежде чем что-то сказать. Подбирай подходящие выражения. А если пустил ложный слух или незаслуженно кого-то в чём-то обвинил – признай свою неправоту и попроси прощения. Константин Борисович бессмысленно зашагал по комнате. Он был очень зол на своего подопечного, но не мог не признать, что тот мыслил в правильном направлении. – Но Вы пошли дальше и сели пить с ней кофе, будто ничего не произошло! А Дарье Григорьевне, между прочим, после той ссоры было так плохо, что она впервые в жизни притронулась к вину! – Что тебя так понесло? В этом конфликте Константин занял нейтральную позицию. Он не ссорился и не мирился с Екатериной. В тот день она пришла к нему, чтобы заявить: «Я беременна, и это твой ребёнок!» Но её губы при этом так нелепо подрагивали, а глаза блестели от слёз, что мужчина сразу понял, что она лгала. А когда он прямо спросил: «Катя, зачем ты это делаешь? Чего ты хочешь добиться?», нервы девушки сдали, и она разрыдалась. Константин Борисович не выносил слёз миловидных барышень, особенно когда являлся их причиной, поэтому решил успокоить свою бывшую пассию и пригласил её выпить кофе. Екатерина согласилась, и впоследствии они неплохо провели вечер, в завершении которого Константин сказал, что отныне их будут связывать лишь приятельские отношения. – Дарья Григорьевна – замечательная девушка! Настоящая, приличная, верная! За ней можно пойти хоть на край света, – тем временем разглагольствовал Кирилл. – Ты влюбился, что ли? Прямо соловьём заливаешься! – Даже если и так. Разве это запрещено? – Ну… Заглядываться на чужих жён – как минимум, некрасиво. – Да, я люблю её! – выкрикнул Никольский и окончательно растерял внутренние силы от перенапряжения. – Люблю, как не любил ещё ни одну женщину в своей жизни! Толкните меня за это с обрыва, вырвите мне сердце, перережьте горло. Что я могу с собой сделать?! Да я даже в её сторону старался не смотреть. Это только мои заботы и моя боль! – Кирилл… – это был голос, который прислужник не узнал: не хладнокровный и чопорный, а мягкий, почти ласковый. – Теперь мне многое стало понятно. Но это не повод уходить в неизвестность. Твой дом – здесь. Константин Борисович снова подумал, что Кирилл очень благороден и умён. Взял и вступился за честь дамы, которая отвергла его чувства. – Знаешь, я тоже поступал неправильно. Ранее Дарья неоднократно упрекала меня в том, что я навязываю ей твоё общество. Я должен был предугадать такой исход событий, ведь чем больше времени мужчина проводит с молодой, красивой женщиной… – дворянин решил не продолжать, перехватив полный мольбы взгляд собеседника, – но у меня есть для тебя ещё одна новость; даже не знаю, хорошая или плохая. Дарья Григорьевна решила вернуться в Москву. Первая реакция Константина Борисовича на полученное письмо, как и предполагала невестка, была очень бурной. Он не знал, что сделать: прямо сейчас забрать Дарью от тётки или подождать несколько дней, чтобы встретить её в Москве? Это ведь не просто глупость, а настоящий побег! Но на следующий день Константин взглянул на ситуацию другими глазами, взвесив все «за» и «против». Да, он дал сыну обещание, но Дарья ему – не жена и не дочь; у неё есть свой дом и семья, и он не вправе устанавливать ей жёсткие запреты. – Как? И Вы позволили? – опешил прислужник. – Мне тоже очень нелегко это принять, – красивые пальцы аристократа быстро постучали по столу. – Я так привык к ней и внукам! Усадьба вмиг опустела… Да что там усадьба! Мне теперь вся жизнь кажется пустой. Но рано или поздно это должно было случиться. – Это я виноват, – придушенно промолвил Кирилл, душа которого завыла, точно раненое животное. – Я признался ей в своих чувствах, а она испугалась… – Не вини себя. Может, всё это к лучшему. Мы все когда-то взрослеем и вырываемся из-под чужой опеки. Вот и для Дарьи настала пора перевернуть свою жизнь. Парень слушал своего собеседника вполуха. Его мир разваливался на части. Хотелось исходить криком, но его бы никто не услышал. Чернота отчаяния, в которой он был наедине с собой. Он больше никогда её не увидит. А даже если и увидит, то уже в свадебном платье, рядом со светловолосым красавцем. Почему она так близка ему? Он не подпустил её к своему телу, но впустил в своё сердце. – Но я буду частенько навещать её, – продолжил Константин Борисович. – Конечно, могу брать тебя с собой. Но я бы на твоём месте хорошенько подумал, нужно ли тебе это. Зачем лишний раз рвать свою душу в клочья? – То есть, Вы меня не отпустите? – Нет, Кирилл. Ты нужен здесь. Но очень прошу, возьми себя в руки. Я всё понимаю. Безответная любовь – очень губительное чувство. Но тебе идёт третий десяток, и пора научиться слушать не сердце, а разум. Пережить можно всё на свете, только нужны дела, которые будут тебя отвлекать. *** – Тимофей! Дарья уже десять минут стояла около забора своей усадьбы. На руках у неё посапывал укутанный в несколько одеял Модест. Благо, погода сегодня располагала к прогулкам и поездкам. Белочка стояла рядом; она успела вспотеть и проголодаться. – Да что они там, заснули? – прошипела Дарья и заколотила в калитку с удвоенной силой. Через минуту за забором послышалась возня. Вопреки ожиданиям молодой барыни, калитку отворил не Тимофей, а незнакомый ей молодой человек. Его лицо обрамляли рыжие волосы, лоб был усыпан крупными веснушками, на щеках играл румянец. Нос пуговкой придавал внешнему виду ещё больше озорства, а искрящиеся глаза выдавали нрав человека, которому не сидится на месте. В следующую минуту парень улыбнулся, и у Дарьи в голове всплыло выражение: «Улыбка на лице, что солнце в окне!» – Добрый день. Вы Дарья Григорьевна? Очень приятно познакомиться, я Никита. Константин Борисович поручил мне присматривать за имением в период Вашего отсутствия. – «Да сколько же у него таких оболтусов?» – подумала девушка. – Здравствуй. Надеюсь, ты справился с поставленной задачей? – Обижаете! Здесь всё в полном порядке. В комнатах чисто, крепостные накормлены. Но устал, если честно, до невозможности! Чуть не одурел в этих четырёх стенах! Целыми днями слонялся по гостиной, дремал и читал газеты. Меня скоро должны были сменить, но хорошо, что Вы вернулись раньше. Правда, Константин Борисович меня почему-то не предупредил. – Это спонтанное возвращение. Белла крепче сжала руку мамы и потянула её на территорию усадьбы. – А господин говорил, что у Вас с Владиславом Константиновичем только одна дочь, – удивился парень, посмотрев на укутанного младенца. – Лучше помолчите. – Мама, не надо, – попросила Белочка, опасаясь ещё одной «взрослой перебранки». – Это мой брат, его зовут Модест. – Кто тебе дал право вмешиваться в чужие разговоры? – одернула её мама, поняв, что теперь от объяснений не уйти. – Полное имя мальчика – Альберт-Иоанн-Модест. Это мой сын и внук Константина Борисовича. – Альберт-Иоанн… – собеседник запнулся, не без стыда осознав, что с первого раза не расслышал, как произносить эту абракадабру. – Как необычно! Едва Дарья зашла в дом, как к её ногам тотчас рухнул Тимофей. Мужик наблюдал за происходящим из окна и не сразу поверил своим глазам. Шутка ли – сначала господин, которому он верой и правдой служил много лет, был сослан в Сибирь, а потом и жена оного уехала, оставив крепостных на попечении посторонних людей. Но теперь Дарья Григорьевна вернулась? И всё станет по-прежнему? – Встань, дурак, – улыбнулась девушка. – Наверное, не ожидал меня увидеть? – Мы так тосковали по Вам, барыня! – заголосил крестьянин. – Так волновались! Постоянно узнавали, всё ли с Вами в порядке! – Это правда, – кивнул Никита. – Я уже устал отвечать на один и тот же вопрос! – А как дочка-то Ваша выросла! Прямо не узнать. Настоящая русская красавица! – Да, Белла уже большая, – сказав это, Дарья почувствовала странную грусть. Свёрток в руках у госпожи не произвёл на Тимофея сильного впечатления, не вызвал ступора или многочисленных вопросов. Он сам был старшим ребёнком в многодетной семье и трижды просыпался от криков рожающей матери, а однажды утром вовсе обнаружил неподалёку от себя пятую новорождённую сестрёнку. Хорошо, что Дарья Григорьевна уехала рожать в Петербург, подальше от злых языков. – Какой малыш прелестный. На Владислава Константиновича похож. – Ты так считаешь? Вообще-то это ребёнок нашей соседки. Никита засмеялся, показав перламутровые зубы. – Да я пошутила, Тимофей! А где же Ефросинья? Спит? Обрадуй её, скажи, что я приехала. Мужик радостно кивнул и скрылся из виду. – У Вас очень душевные прислужники, – хмыкнул ему вслед гость. – Да, простые и преданные люди. – Поверить не могу, что завтра я отправлюсь в Петербург! Как долго я этого ждал! Белочка, воспользовавшись замешательством взрослых, проскользнула в свою комнату. Ей понравилась усадьба дедушки, но дом всё-таки остался для неё самым родным местом на свете. – Пожалуйста, пожмите своему мужу руку от моего имени, – вдруг выдал Никита. – Однажды он, сам того не ведая, навсегда изменил моё мировоззрение. – В самом деле? – Дарья понемногу привыкала к всеобщему восхищению, что вызывали у людей Владислав и его творчество. – Лет десять назад к нам приезжал один французский деятель. Точно не помню, зачем, кажется, рассказывал о своей новой книге. Так наши светские лодыри чуть ли не в рот ему заглядывали. А дамы… Знаете, типичные дурочки, о которых можно ноги вытереть! Выучили приветствия на ломаном французском, всё хихикали и вешались на этого господина. Никакого самоуважения и гордости! У меня даже сейчас эта картина перед глазами стоит. – Но при чём тут Владислав? – Ваш будущий супруг тогда был единственным, кого тошнило от происходящего. И он произнёс слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: «Я хорошо знаю французский и другие языки, но иностранец, приехавший в мою империю в качестве гостя, должен сначала поздороваться со мной по-русски. И я точно не позволю какому-то французу хлопать меня по спине, словно старого приятеля. Не ради этого мои предки на войне погибали!» Дарья горделиво улыбнулась. Что ни говори, её муж – единственный в своём роде! *** – Какие красивые дети получаются у наших господ! Ефросинья сидела на кухне и безуспешно пыталась удовлетворить любопытство других крепостных рассказами о малыше, к которому Дарья Григорьевна никого не подпускала. Позиция госпожи была предельно проста: «вы – не члены нашей семьи» и «ребёнок – не серебряный рубль, чтоб на него глазеть». К Модесту подходили лишь Белла и Тимофей; последний вымолил данную возможность тирадами о «многолетнем служении барину верой и правдой». Сама Ефросинья успела разглядеть малыша, когда помогала барыне его купать. – На Беллу посмотрите – такая красавица, невозможно взгляд оторвать! Щёчки, словно персики, глазки очень выразительные. А походка-то какая изящная, сразу видно, будущая звёздочка! А мальчик… – женщина запнулась, боясь сболтнуть лишнего. Перед ней стояла очень сложная задача: ответить на вопросы крестьян, не дающие оным спокойно спать по ночам, но при этом не прослыть сплетницей и не подставить Дарью Григорьевну. – Ну, что с мальчиком-то? – поторопила взбудораженная Аксинья. – На кого похож? – Ну, он тоже очень милый ребёнок: пухленький, сильный, уже с пушком на голове. Я не успела разглядеть, на кого он похож. Барыня его очень оберегает; то ли сглаза боится, то ли ещё чего. – Да тьфу на тебя! – выкрикнул низкорослый парень в широком кафтане. – Так и знали, что толку не будет! Видела, а рассказать ничего не можешь! – Да чего там рассказывать? – подала голосок девка Наталья. – Маленьких детей никогда не видели? Они все на одно лицо: сморщенные, толстенькие, кричащие. Что вы так всполошились? Можно подумать, барский ребёнок какой-то особенный! – Конечно, особенный! – сидящая слева от неё товарка подскочила на месте, настроившись на долгий спор. – Обычные дети как рождаются? В законном браке и в стенах родного дома. А это что-то неслыханное! Госпожа уехала в Петербург с дочкой, а вернулась ещё и с сыном! И непонятно, откуда он взялся! – Ты совсем дура? – щёки Ефросиньи запылали от злости. – Оттуда же, откуда все дети берутся! Если бы вы, олухи, были повнимательнее, то заметили бы, что Дарья Григорьевна ещё до отъезда прибавила в весе, да и настроение у неё часто менялось. – Это всё понятно, – стушевалась уличённая крестьянка. – Но зачем она из дома уехала? – Затем и уехала, что здесь покоя не было! Ей нельзя было волноваться, а разве в такой обстановке это возможно? То соседи кости перемывали, то жандармы разговорами изводили. – И всё равно что-то здесь нечисто! – бесцеремонно прервала её Аксинья. – Думаете, на неё в Петербурге просто молились, словно на икону? Да у отца нашего господина, между прочим, полный дом молоденьких прислужников… – На что ты намекаешь? – Ефросинья изумлённо приоткрыла рот. – Тут и намекать не нужно. Всё и так понятно. Господи, бедный барин! Знал бы он, что его жена вытворяет, удавился бы с горя! – Ну тебе, Аксютка, бог мозгов отсыпал, – низкий голос с хрипотцой заставил всех присутствующих повернуть головы в сторону дверного проёма. Там стоял Тимофей За прошедшее время он стал ещё выше и крепче. – Чего несёшь-то, дурная? – А что? Разве я неправду сказала? Сам посуди, как всё это выглядит со стороны! И как тщательно барыня прячет малыша от своих же крепостных. С Беллой такого не было, потому что всем было понятно, что та рождена от законного мужа. – Сказала! Да такую неправду, что слушать тошно! Если бы ты посмотрела в глаза мальчика, все вопросы отпали бы сами собой. – Ты-то сам здорово в его глаза насмотрелся? – скорчил издевательскую гримасу парень в широком кафтане. – Тебе его только издали показали! – Я увидел достаточно. И я знаю, что такой выразительный взгляд может быть только у Владислава Константиновича и у его кровных родственников. Впрочем, – голос мужика стал суровым и злым, – какая разница, кто на кого похож? Дарья Григорьевна – кто угодно, но не изменщица! Думайте, что говорите, идиоты! Иначе я поведаю барыне, какие гадости вы тут плетёте. Можете меня ненавидеть, но очернять любимую женщину Владислава Константиновича я вам не позволю! – Да ну тебя! – Аксинья прикусила язык. Испытать на себе гнев молодой дворянки боялись все жители имения. – В узком кругу ничего обсудить нельзя! Между прочим, об этом не только я говорю. Наш конюх, например, тоже не верит, что мальчик приходится сыном Владиславу Константиновичу. Иди и выскажи ему всё, раз такой смелый! – Выскажу, не беспокойся. Если будет нужно, всем здесь рты заткну. Нечего Дарью Григорьевну грязью поливать! Лучше бы своими делами занимались. – Он правильно говорит, – одобрительно кивнула Ефросинья. – Негоже такие вещи обсуждать, даже между собой. Если барыня узнает, беды не оберёшься. Я с ней очень давно знакома, и она точно не та женщина, которая может быстро переметнуться к другому мужчине. Не спрашивайте меня больше ни о чём! Не желаю я с вами разговаривать! – с этими словами немолодая крестьянка встала и направилась к выходу. Остальные крепостные обратили взоры на Тимофея. Но тот, махнув рукой, ушёл вслед за Ефросиньей. *** Прошло два года. Поначалу Дарья, как и прежде, не хотела мириться с потерей своего любимого человека, верного мужа, главного предмета вожделения, опоры и неиссякаемого источника вдохновения в одном лице. Она всё ещё рыдала над каждой вещью, принадлежащей Владиславу и кричала в подушку ночи напролёт. И лишь по истечению полутора лет Дарья притихла. Нет, она не потеряла надежды, не забыла и не разлюбила супруга, но приняла своё положение как данность. Теперь она не стремилась увидеть галлюцинации, часами сидя в пустой комнате, не пила горстями успокоительные, не пыталась превратить спальню в музей, посвящённый Владиславу, не носила его плащей. Дарья жила спокойной жизнью, ждала редких писем, воспитывала детей и не выносила сор из избы. Можно было бы сказать, что она выздоровела, но её глаза до сих пор были наполнены такой тоской, что остальным жителям усадьбы было трудно в них смотреть. А ещё она никогда не улыбалась; по крайней мере, широко и жизнерадостно. Максимум – лёгкое искривление уголков губ, больше походившее на болезненную гримасу. Лишь дети знали, что у мамы изредка случались приступы грусти, о которых та говорила: «мне нужно побыть одной». Тогда, закрыв двери и ничком упав на кровать, Дарья вспоминала своё прошлое: первую встречу с будущим мужем, пылкие поцелуи, родные объятия, бестолковые разговоры до рассвета, незначительные ссоры. Дарья не боялась не дождаться или забыть Владислава. Во-первых, она точно знала, что не полюбит никого, кроме него, а, значит, может ждать сколько угодно. Во-вторых, пока она помнила взгляд избранника, его образ не мог выйти из её головы; а чтобы увидеть этот взгляд, ей было достаточно посмотреть в глаза Беллы или Модеста. Девушка продолжала писать мужу письма, в которых рассказывала ему о своей жизни, погоде и увиденных накануне снах. Со временем послания из романтично-наивных превратились в будничные, но свою функцию – не дать сойти с ума от горя – выполняли прекрасно. Дарья почти не изменилась внешне и была так же привлекательна, как и много лет назад. Её кожа выглядела свежо, хотя многим казалась чрезмерно бледной, волосы отросли до лопаток, телосложение оставалось худощавым. Отношения с тётей девушке наладить не удалось. Первое время она ждала писем от Полины Александровны и даже ловила себя на мысли, что скучала по ней, но, хорошенько подумав, поняла, что тётя никогда не принимала участия в её взрослой жизни; после рождения Беллы так и не появилась в московском имении, и даже дни рождения внучатой племянницы раз за разом пропускала, ссылаясь на плохое самочувствие. А если вспомнить, как она отзывалась о Владиславе… Нет, к чёрту. Увы, иногда родственным отношениям приходит конец. Это как старое пальто: в детстве оно казалось тебе очень удобным, но влезть в него сейчас не получится, да и не ни к чему это; лучше убрать его в шкаф и забыть. Зато отношения Дарьи с Константином Борисовичем оставались тёплыми. Через неделю после отъезда невестки Константин привёз оной картины Владислава, платья и подарки, и пообещал в дальнейшем приезжать как можно чаще. Дети росли не по дням, а по часам. Повзрослевшая Белла выглядела как сошедшая с полотна известного художника королевская особа: белоснежные волосы, густым водопадом падающие на спину, смоляные брови и стрельчатые ресницы, маленькими крылышками закрывающие серые глаза. Пронзительная мощь отцовского взгляда была особенно заметна, когда девочка сердилась или обижалась. Аристократический профиль, острые скулы, беломраморные плечи… Помимо прочего, маленькая барыня обладала безупречной осанкой и балетной походкой. Изабелла, как и прежде, любила рисовать и постоянно оттачивала своё мастерство. Чаще всего она изображала котов, цветы и людей. – Белочка вобрала в себя лучшие умения Владислава, – иногда горделиво говорила Дарья. Через пять дней после седьмого дня рождения Беллы в усадьбу пришёл мужчина лет сорока: представительный, высокий, в наглаженной одежде, с пушкинскими бакенбардами и с едва заметной лысиной в тёмных волосах. – Изабелла, это твой учитель, Александр Павлович, – кивнула Дарья, вспомнив своё раннее детство. Когда-то она так же сидела за письменным столом, и сияющая от торжественности момента тётя Полина представила ей Николая Леонтьевича. Учитель принёс несколько тетрадей, чернила, пару запасных перьев и прочие учебные принадлежности, и для Беллы потянулись муторные учебные дни. Александр Павлович углублённо занимался с Беллой письменностью и чтением. Вальяжно расхаживая по комнате, он диктовал ученице словосочетания и предложения, но девочка, давно понявшая суть уроков, превращала их в весёлую игру. – Нина вышла на прогулку, – говорил мужчина. – Бабушка печёт пироги. На Ваню напала собака. Нет, это не записывайте! Ну и система образования! Такие ужасы детям диктовать! – «Бабушка напала на Нину», «собака печёт пироги», – выводила в тетрадке Белла. – Отец съел яблоко, – продолжал Александр Павлович. – Собака грызёт кость. Соседка пригласила нас в гости. Кошка свернулась калачиком. – Как? – с лукавым прищуром спрашивала ученица. – Кошка пригласила нас в гости? Соседка свернулась калачиком? Не в силах сдерживаться, Белла заливалась смехом, а мужчина улыбался в редкие усы. – У Вас особенный ребёнок, – говорил учитель смущённой Дарье Григорьевне, когда занятия подходили к концу. – Она на лету схватывает учебную программу, у неё не по годам развито воображение. Но, боюсь, ей будет сложно пробиваться в жизни. Люди обычно не любят гениев. Даже среди нас, учителей, есть те, кто намеренно занижают оценки таким детям. Всем нравятся ребята, которые из кожи вон лезут, чтобы чего-то добиться, готовые ночи напролёт корпеть над учебниками. Которые не сдаются, получают нагоняи от родителей, не боятся задавать вопросы… Но Изабелле Владиславовне всё дано от рождения: и грамотность, и отличная память, и смекалка. Она бедокурит на занятиях, но я не сержусь, потому что понимаю, что ей просто-напросто скучно. Она и без меня давно всё знает и умеет. Дарья лишь тяжело вздыхала. Она сама понимала, что в обществе прощается что угодно, кроме врождённых талантов и красоты. И её дочь навсегда останется белой вороной. Помимо Александра Павловича, в усадьбу частенько приходил Фёдор Сергеевич – седовласый мужчина с крючковатым носом – учитель арифметики. Белла не любила цифры, хотя и не испытывала с ними сложностей; она просто не понимала, зачем нужны странные и неинтересные примеры на сложение и вычитание, чёрточки, скобочки и закорючки, когда на свете столько всего красивого и увлекательного. – Зачем нужны сложения и вычитания? – часто спрашивала Белочка у мамы. – Ну, как же? Вот захочешь ты, например, что-нибудь купить, а для этого нужно будет оплатить стоимость товара. Не научишься считать – уйдёшь ни с чем. А вообще, я тебя понимаю. В детстве я тоже не любила арифметику. Однажды зимой Дарья приказала вытащить на середину гостиной клавесин, к которому никто не прикасался со времён отъезда Владислава, и на следующий день в усадьбу пришла прямая, как палка, и трещащая, как сорока, дамочка в ярком платье. – Это Мария Генриховна, учительница музыки, – торжественно провозгласила Дарья, а Белла лишь помотала головой; в последнее время в дом входили и выходили так много людей разных полов и возрастов, что даже такая сообразительная девочка, как она, изрядно замешкалась. Мария Генриховна попросила Белочку что-нибудь спеть. Девочка встала на стул и спела «Во поле берёзка стояла». Учительница похлопала и сказала, что у её новой ученицы есть слух. – У Вашей дочери уникальная внешность! – шептала Мария Генриховна, пока Белла, раскрыв нотную папку, разучивала свою первую композицию. – Подумать только! Такие белоснежные волосы и чёрные брови! Лермонтов в своей «Тамани» назвал такую красоту признаком породы. Но ей есть, в кого быть красавицей, – с этими словами она кивала в сторону Дарьи. – У Вас идеальный профиль лица. Прямо мечта художника! – Мой муж – художник. Он часто писал мои портреты. – Ваш муж, должно быть, тоже красавец. А почему он сейчас не с Вами? – Он уехал на время. Белла занималась музыкой около четырёх месяцев, после чего мама над ней смилостивилась. Маленькая барыня была очень рассеянной и все композиции играла долго, путаясь и забывая, где находятся нужные ноты, а, ища их, попадала по другим клавишам. Конечно, Дарья понимала, что если уделять урокам больше времени, результаты будут гораздо лучше. Но в таком случае у Беллы не останется времени, чтобы заниматься её любимой живописью, не говоря уже о других детских радостях, вроде прогулок во дворе или игр с котом. Дарья помнила, с какой досадой о своём детстве отзывался Владислав: ни одной свободной минуты – иностранные языки, музыка, арифметика, хорошие манеры. Она не хотела повторять ошибки Константина Борисовича. Поэтому, однажды, когда Белла сидела в кресле, поглаживая кота, Дарья сообщила, что отныне ей можно не заниматься музыкой. Но напоследок добавила: – Если в дальнейшем ты захочешь научиться игре на клавесине или на другом музыкальном инструменте, обязательно скажи мне, и я сделаю всё, чтобы помочь тебе в этом. Но пока ты будешь разучивать лишь основные предметы, чтобы у тебя оставалось время на отдых. С тех пор в имение приходили лишь учителя арифметики и письменности, к которым со временем присоединился молодой учитель географии, с упоением рассказывающий Белочке о горах, чистых водоёмах и горизонте – границе неба с земной или водной поверхностью. Несколько раз Дарья предлагала Белочке пригласить ещё учителя рисования, но у дочери на это был заранее готов скупой ответ: «Я сама хочу». Белла не любила ограничений и даже раньше на уроках включала фантазию не из-за желания насолить учителю, а просто потому, что пыталась изучать буквы и предложения в лёгкой и интересной для себя манере. Потому сейчас заниматься рисованием ей, наипаче, хотелось без постороннего вмешательства. Девочке было дико от мысли, что учитель будет диктовать ей, как прорисовывать линии и смешивать краски. Неужели она добровольно подпишется на такую нервотрёпку, превратив дело всей своей жизни в ещё один урок с кучей нотаций? Единственный, кого ей хотелось видеть во время занятий живописью, – это тот светловолосый мужчина в чёрных одеждах из её раннего детства. Изабелла перестала ждать отца в один момент. Однажды она долго смотрела на нарисованный им эскиз домика у речки, а после у неё случилась настоящая истерика. Никогда прежде ни Дарья, ни крепостные не видели её в таком состоянии: малышка кричала, колотила кулачками в стену и размазывала слёзы по лицу. Дарья пришла в ужас и, поняв, в чём причина дочкиного сумасшествия, впервые за много лет по-настоящему обозлилась на мужа. – Идиот! – тем же вечером шипела она, укрывая одеялом охрипшую от криков девочку. – Чтоб ему пусто было! Натворил дел, и концы в воду, а дочка страдает. Слыханное ли дело – почти три года прошло, а она ещё не успокоилась. Я понимаю, что, как мать, должна помочь своей кровиночке, но чем? – с этими словами дворянка посмотрела на стоящего рядом с ней Тимофея. – Надеюсь, на его глупую голову свалится что-нибудь тяжёлое! – Но ведь он не хотел, – ответил мужик, сдержав скупые слёзы. – Вы это неосознанно говорите. Все знают, как Вы его любите. – Ума не приложу, чем помочь Белле! Письма от Влада она уже наизусть выучила, но толку от них нет. Господи, хоть к бабке-шептухе отводи! На следующий день Белочка проснулась в мрачном настроении. Она не разговаривала, отказывалась есть и вставать с кровати. Дарья, видя, что дела совсем плохи, отменила визиты учителей на неделю вперёд и послала за доктором, а сама села рядом с дочерью и долго перебирала её волосы. Она прекрасно её понимала. Скучать по этому человеку – как-то особенно больно. Просто невыносимо. Через час приехал доктор. Он долго переворачивал девочку на живот, ощупывал её лоб, слушал биение её сердца, оттягивал вниз её глазные веки и просил высунуть язык, не забывая при этом сопеть, важно откашливаться и пожимать плечами. – Состояние Вашей дочери в норме, медикаменты и уколы ей не требуются. Подумайте, что могло спровоцировать такое настроение, – сказал он по окончанию осмотра. – Дело в том, что Белла потеряла отца. Ох, боже мой, что я говорю! Отец жив, просто был вынужден уехать на длительное время… – Кхм. Он уехал недавно? Тогда это естественная реакция… – Нет, он отсутствует уже третий год, но Белла до сих пор с этим не смирилась. – Главное, не давайте дочери грустить, – изрёк доктор, и Дарье захотелось вцепиться ему в лицо. – Исполняйте любые её желания. Вспомните, что ей нравилось раньше: игрушки, книжки, песни. – Она любила рисовать, но сейчас ей ничего не хочется. – Предложите ей нарисовать что-нибудь вместе, – подал идею мужчина. – Отведите её на воскресную ярмарку или в цирк, пригласите гостей. Каждый совет служителя панацеи раздражал Дарью всё сильнее. И самое паршивое, что она понятия не имела, как вести себя в данной ситуации! Если она сядет напротив Беллы и будет днями напролёт рассказывать ей, каким замечательным человеком был её отец, раны на детской душе заболят с новой силой. А если запретит обитателям усадьбы упоминать имя Владислава, дочь вовсе забудет папу, что тоже неправильно. – Тебе что-нибудь нужно? – чуть позже спросила Дарья, усадив безвольное тело Белочки на свои острые колени. – Хочешь, пойдем на прогулку? Девочка помотала головой. – Хочешь, прикажу девкам танцевать? А, может, тебе кота принести? Белла продолжила молчать. – Помнишь, ты хотела завести ослика? – вдруг осенило мать. – Тимофей его хоть сейчас приведёт! Дочь даже не изменилась в лице. Все её прежние желания и мечты куда-то улетучились. – Хочешь, расскажу тебе о папе? – наконец сдалась Дарья. «Вот что ты за человек? А может, и не человек вовсе? Почему по тебе так больно скучать? Я все эти годы на стену лезу от горя, а сейчас моё состояние передалось Белле! Наша дочь страдает, но самое гадкое, что от меня ничего не зависит. Она тоскует именно по тебе. Даже за столь длительное время я не смогла стать для Белочки таким близким человеком, каким когда-то был ты. Да, она любит меня, но это совсем другая любовь. Обнимая тебя, она понимала, что в её руках целый мир. Мне трудно что-либо сформулировать, потому что я сама плачу. Влад, родной, почему всё так вышло?» Желая утешить маму, Белла гладила её плечи, но по-прежнему не произносила ни слова. Девочка провела в постели целый день. Иногда она засыпала, но сны ей снились отрывистые и скучные. Проснувшись среди ночи, Белочка подошла к окну и долго всматривалась в темноту на улице, а затем взяла белый носовой платок и начала махать им, пока не устала рука. Белла сама не до конца понимала, зачем делала это. Наверное, надеялась, что тот, кого она так ждала, увидит белое пятно среди сгустков темноты и поймёт, что она не спит; а может, он даже вернётся. Но «маяк» не сработал ни в эту ночь, ни в следующую. На третью ночь Дарья изумлённо смотрела дочке в глаза, пытаясь выяснить, зачем та сидела на подоконнике и размахивала платком, но Белла продолжала отмалчиваться. А на шестой день Белочка не захотела ждать. Она ещё раз поплакала – тихо, чтобы никто не услышал, – убрала платок под подушку и заснула в одиннадцать вечера, а не под утро. К обеду она проснулась немного бодрее, чем всегда, пожелала доброго утра маме, посмотрела на сопящего в кроватке брата, убрала разбросанные по полу кисти, поела и сказала, что хотела бы уже завтра вернуться к учёбе. – Ты уверена? – уточнила Дарья. – Я не настаиваю, можешь отдыхать сколько захочешь. – Всё в порядке, – кротко ответила дочь. – Я не больна. Пришедший на следующий день учитель не заметил изменений в поведении ученицы, и жизнь вошла в привычное русло. Через пару месяцев знакомый с детства образ почти улетучился из головы девочки, и она свыклась с мыслью, что у неё не осталось никого, кроме мамы. Правда, иногда Белочка всё же напрягала память, и ей вспоминался высокий человек с волосами цвета первого снега. У него было много звенящих цепей, а ещё он любил подкидывать её до потолка и ловить в самый последний момент. Страх перед и падением сменялся смехом, и тогда девчушке казалось, что даже мир треснет пополам, этот человек придёт на помощь и подхватит её. Но он пропал слишком рано и неожиданно. Лишь Модест рос беззаботным и весёлым мальчиком. Вспоминая тихого младенца, Дарья и представить не могла, что к двум годам тот превратится в вечный двигатель – неугомонный, шумный, но очень симпатичный. Он развивался так же, как большинство детей, и не умел многого из того, с чем в его возрасте справлялась старшая сестра. Модест быстро научился бегать и подниматься по лестнице, открывать и закрывать двери, перешагивать через препятствия и строить башни из кубиков. Излюбленным занятием Альберта было, сидя на полу, стучать ложками и смеяться над получающимся в процессе звуком. Он уже умел произносить около двухсот слов и складывать их в простые предложения. Чаще всего мальчик говорил: «мама», «дай» и «я сам». Сестрёнку он называл просто и мило – Буся. Как и ожидала Дарья, внешне Модест был очень похож на Владислава: светловолосый, сероглазый, с уже заметными очертаниями острых скул. – Какие у наших господ красивые дети! – в сотый раз повторяла Ефросинья, победоносным взглядом осматривая потупившихся крепостных, – теперь-то ни у кого не было сомнений в родстве мальчика со старшим Оболенским. – Любо-дорого посмотреть! – С лица воды не пить, – отвечала Аксинья. – Ребёнок должен быть любимым, а красота вторична. – Ефросинья права, – поддерживал подругу Тимофей. – Можно сколько угодно твердить, что красота неважна, а толку? Если сама живёшь с плоским лицом, а потом рожаешь от оболтуса с неправильной осанкой и узкими глазами, ребёнку придётся всю жизнь скрывать от окружающих свои недостатки. А у наших господ… У них порода! Изабеллу Владиславовну хоть в мешок одень, всё равно красавицей будет. И мальчик – прехорошенький. – А какие грязные сплетни распускали! – не утихала Ефросинья. – Не его, мол, сын, нагуляла. Теперь смотрите на «нагулянного». – Только имя у него, конечно… Язык сломать можно. – Чего непонятного, дурак? Альберт-Иоанн-Модест! Как и в случае с Беллой, Дарье не доставляли удовольствия развивающие игры с сыном. Она зевала, сооружая для малыша башни из кубиков, без интереса показывала ему картинки с разными животными, и засыпала, пытаясь научить его новым словам. – Был бы здесь Влад, – часто говорила девушка, вспоминая, с каким восторгом её муж обучал дочку всему новому, – он бы ему всё показал и рассказал. А я не могу. Мне скучно. Но раздражение сменялось слезами умиления, стоило ей только взглянуть на сына. – Иди ко мне, – просила она, и малыш, деловито перебирая ножками в серых колготках, спешил на голос. – Красавец! Так на отца похож! А носик мой… Ой, горе мне с тобой будет. Ещё лет тринадцать, и барышни за тобой табунами начнут ходить. Не веришь? Честное слово! Из своих прежних знакомых Дарья общалась только с Дмитрием Сергеевичем. Через неделю после её возвращения молодой жандарм пришёл, дабы поинтересоваться, пригодился ли данный им адрес, и как поживает Владислав Константинович. Дарья пригласила его на чай, и с тех пор он стал частым гостем в усадьбе. Молодой человек проработал в полиции меньше двух лет, но уже успел заработать нервный тик в глазном яблоке и склонность к нездоровому сну. Он катастрофически недосыпал, и в светлое время суток, если появлялась свободная минутка, мог спать где угодно и как угодно: сидя на стуле и склонив голову на плечо, стоя на улице и оперевшись о твёрдый предмет, или же на скамейке, поджав под себя ноги. Неоднократно Дмитрий, собираясь уходить из усадьбы, засыпал в кресле в коридоре. Поначалу Дарья возмущалась и обращалась к крепостным с вопросом: «Какого чёрта он тут делает?», но затем привыкла. У неё появился настоящий друг, а у девок – приятный знакомец, с которым можно перемигиваться. Первое время молодая дворянка опасалась повторения истории с Кириллом, но вскоре поняла, что Ильин «женат на службе, в перерывах между которой не знает никого, кроме неё и ещё парочки людей, чьи дела ведёт». Он никогда не влюблялся и не планировал вступать в серьёзные отношения раньше тридцати лет. Из головы жандарма долгое время не выходил тот злополучный день: жаждущая крови и страданий толпа, полные страха и отчаяния глаза Дарьи, бескровные губы, холодные руки, надменное и по-прежнему гордое лицо обвиняемого, его красивые слова, сказанные непосредственно перед наказанием. Звук рассекающей воздух плети, кровь, ужас, который сковал душу Дмитрия в тот момент, когда он решил, что для Владислава всё кончено… Эти события произвели на молодого служителя закона столь сильное впечатление, что он поначалу даже боялся закрывать глаза по ночам, дабы в голове снова не всплыла та кошмарная картина. В суматохе он неоднократно задавал себе вопрос: «Зачем мне это нужно?» Ведь всё уже решено, приговор вынесен, виновный отбывает заслуженное наказание. Зачем ему ехать в поместье, напоминающее средневековую крепость, разговаривать с бывшей женой убийцы, глотать архивную пыль, выискивая сведения из биографии человека, который для него – никто? Увы, но на все эти вопросы парень не мог дать внятного ответа даже самому себе. Он мог лишь предположить. Во-первых, Ильин всегда был ярым борцом за справедливость и считал, что выносить серьёзное наказание человеку, который не хотел никого убивать, и у которого остались двое маленьких детей и любимая женщина, – неправильно. Если и высылать в Сибирь, то на меньший срок. И уж точно не избивать жертву обстоятельств, будто скотину! А во-вторых, он стремился стать нужным и полезным хоть кому-нибудь. Вышестоящие пока отказывались воспринимать его всерьёз, лишь поручали работу с бумагами, да и молодые сослуживцы над ним частенько подтрунивали. Конечно, можно было бы раскрыть незначительное дело, вроде пропажи какой-нибудь ценной вещи, и впоследствии получить благодарность от хозяина, но это забудется через пару дней. А вот если он добьётся пересмотра дела господина Оболенского или хотя бы поддержит семью оного в непростой период… Почему-то парень был уверен, что эта помощь не забудется. Дмитрий не стремился получить денежное вознаграждение или стать другом известных аристократов. У него были самые чистые намерения. Ему просто было невыносимо жить, зная, как страдает оставшаяся без опоры Дарья Григорьевна, и как мучается господин Оболенский. Сама Дарья не чувствовала большого интереса к проворному служителю закона, но тот был одним из немногих, кто остался с ней, когда остальные отвернулись. Слушая, как соседи пересказывали друг другу её грехи и ловя на себе косые взгляды первых встречных, она отплёвывалась и закатывала глаза, а повзрослевший Дмитрий Сергеевич касался её плеча и умолял не проявлять агрессию. – Подумать только, какие нелюди! – скрипела пожилая женщина, тихим вечером сидя на лавочке. – На всю округу себя ославили! А эта ведьма и не стесняется ничего, расхаживает, словно произошедшее её не коснулось! – А чего от них ещё было ожидать? – удивлялась сидящая справа от неё подруга. – Эта история уходит корнями в далёкое прошлое. Дарья неизвестно откуда приехала, спуталась с этим проходимцем, своего первого мужа на тот свет отправила. Я точно не знаю, – добавляла она, заметив округлившиеся глаза старухи. – Может, и не она его извела. Там сложно до правды докопаться. Но когда они с Оболенским поженились, чуть ли не весь город гудел. – Говорили, он на ней из-за ребёнка женился… – Почём я знаю? Может, из-за ребёнка, а может, по любви. Хотя какая любовь у иродов? – Да чего ты старое ворошишь? Тут три года назад такое произошло, что в голове не укладывается! Вроде сын влиятельного человека, а вырос душегубцем! – За что он Градского убил, не знаете? – Если правду кто-то и знает, то только жандармы. А разве они скажут кому? Но я думаю, жёнушка постаралась: задирала юбку то перед одним, то перед другим, он и не выдержал, решил устранить соперника. – Как же надо ревновать, чтобы на убийство пойти! – Да, на такое только сумасшедший решится. Но Оболенский всегда был не в себе. – А ведь она его ждёт. Три года прошло, а до сих пор в разведёнках ходит. Неужто не нашлось желающих на ней жениться? Дама богатая, очень хороша собой. – Она стерва расчётливая. Ты видела, какие хоромы ей от Оболенского достались? Живёт, горя не знает, и целая ватага крепостных при ней. Зачем же ей выходить замуж, если можно сохранять статус и гулять налево – направо? Дабы не попадаться никому на глаза, Дарья велела оградить имение ещё более длинным и высоким забором. Тимофей при этом крестился, а девки перешёптывались, что барыня совсем с ума сошла. Усадьба и раньше выглядела как крепость, а теперь они окончательно лишились возможности видеть, что творилось снаружи! – Знаете, что я сегодня услышала от соседей? – однажды спросила молодая аристократка у попивающего чай Дмитрия Сергеевича. – Одна из проходящих мимо юных особ назвала меня мудрой, а вторая… – Не обращайте на них внимания, Дарья Григорьевна, – устало ответил парень. – Я всегда уважал Вас за то, что Вы не зависите от мнения окружающих. Есть арабская пословица – собаки лают, а караван идёт своей дорогой. Будьте выше всего этого. – А её подруга ответила, что мудрая женщина не станет рожать детей от преступника, – невзирая на его слова, продолжила Дарья. – Как глупо! Модест, прекрати шуметь! – Они завидуют Вам. Несчастные люди. – А разве есть, чему завидовать? – Конечно. Вы очень красивы. Владислав Константинович Вас так любил, что сказать страшно! На руках носил, боготворил! Им такие чувства и не снились! И дети у Вас замечательные, и дом роскошный. Неудивительно, что все эти идиоты от зависти на удобрения исходят. Ведь сами сидят в неказистых домишках с нелюбимыми супругами и с бестолковыми детьми. Видите, как я Вам доверяю? Мне так по долгу службы не положено выражаться, но я не хочу притворяться. Говорю то, что думаю. – Может, Вы и правы, – пожала плечами Дарья. – Только эти люди не знают, что я им завидую куда сильнее. Они, возможно, глупые и нелюбимые, но зато здоровые. И от припадков они не страдают, и видений у них не случается. А вот я… Да что говорить, Вы сами всё видите. А в начале весны Белле пришло очередное письмо от отца. В конверт были вложены крохотные семена: «Белочка, посади их в саду, и вскоре там зацветут цветы – в память о нашей с тобой дружбе. Что бы ни случилось, знай, что я всегда рядом». *** Для Владислава, не обременённого ничем серьёзным, время тянулось мучительно медленно. Почти два года он провёл в избушке в окружении хлама и в компании посторонних людей, и лишь на третий год после очередной крупной ссоры с остальными жильцами соорудил себе что-то вроде шалаша. К счастью, в лесу оказалось достаточно мха, травы и веток разной длины и величины. Линда, узнав о планах друга, смеялась, мужики крутили пальцем у виска, тётя Глаша охала, а Оболенский пытался воссоздать в памяти свои умения из детства: установить прочную опору, глубоко вкопав её в землю, вбить жерди и застелить их толстым слоем мха. Кто-то говорил, что в конусном шалаше можно даже костёр разводить, если позаботиться о наличии дымохода, но молодой человек не разбирался в таких тонкостях. Сооружение жилища заняло около пяти дней, после чего Владислав с чистой совестью улёгся на собранную траву, укрылся фуфайкой и наконец-то отоспался. Вплоть до осени он жил в шалашах и землянках, а с наступлением холодов по настоянию неравнодушных знакомых перебрался обратно в избу. Ссыльные крестьяне не умели долго злиться на странного, но доброго буржуя. Он привлекал их своей непосредственностью – несмотря на звучную фамилию и дворянское происхождение, парень ничем не кичился и не пренебрегал чёрной работой. Мылся в холодной воде, стирал свою одежду обмылками, перекапывал землю, рубил деревья. К тому же, здесь он был единственным, с кем можно было открыто побеседовать. На любое замешательство собеседника у Владислава был заранее готов ответ: «Я понимаю и принимаю жизнь во всех её проявлениях. Знаю, что случается всякое. Просто будь честным со мной». С разлукой с Дарьей Оболенский смирился в один момент, хотя этому предшествовал припадок, напоминающий истерику Беллы. Он даже хотел утопиться, но пришёл в себя, как только зашёл в воду; а потом накинул на плечи полушубок и долго курил трубку. – Не можешь без неё жить? – спросил он сам у себя. – Значит, прыгни с обрыва. Ничего другого не остаётся. Не хочешь? Тогда возьми себя в руки, потому что ты – сильный человек. А сильные люди не склонны пускать свою жизнь под откос из-за отсутствия рядом другого человека. Именно принятие происходящего позволило Владиславу выживать дальше. Внешне бывший дворянин мало изменился. Он выглядел таким же молодым и привлекательным, только волосы отросли, и реденькая бородка появилась. – А руки-то аккуратные, – иногда горделиво произносил он, рассматривая свои длинные пальцы. – Потому что перчатки ношу. А как иначе? А то вернусь домой и буду обнимать родных людей заскорузлыми огрызками. Нет, так не пойдёт! – Да ты сначала вернись, – отзывалась на это Линда. – Они тебе в любом случае будут рады. Отношения этих несчастных людей напоминали ту самую дружбу, ставшую основой для многих анекдотов: с кучей придирок, злободневных шуток и споров, понятных только им одним. – Владислав Аристократов, – приседала в реверансе Артистка, представляя своего друга новым прибывшим ссыльным. – Повар, жнец и на дуде игрец. Гордость здешних обитателей. – Какая ты неутомимая, – усмехался стоящий рядом Оболенский. – А это Линда. Глупенькая, своенравная, но добрая. После девушка отвешивала ему подзатыльник, и все вокруг заливались смехом. Ещё ни к одному человеку на свете Артистка не испытывала настолько смешанных чувств. Поначалу саркастичный блондин казался ей привлекательным до такой степени, что она задумывалась о влюблённости, но по истечению нескольких лет поняла, что это – уже что-то большее. Она то раздражалась, смотря на друга, то боялась, что по окончанию ссылки не сможет без него прожить. А ещё Владислав обучил её письму и чтению; да, приложил немало усилий, но это того стоило. – Ну и напарник у тебя! – часто качал головой кто-нибудь из мужиков. – Дёрганный, себе на уме. И почему он не может быть нормальным? – Это вам нужно набивать себе цену и казаться другими, – со злостью отвечала Линда. – А он… просто настоящий. Сам же Владислав давно понял суть своих отношений с Артисткой. С появлением Дарьи и дочери у него появилась потребность о ком-то заботиться и быть нужным. И теперь, когда его лишили семьи, по-детски наивная Линда стала для него единственным спасением. Ему нравилось просыпаться от толчков в бок и выходить на улицу со словами: «Пойдём, посмотрим, что ты там видела». Ведь если Артистка обратилась именно к нему – значит, увидела в нём защитника. В начале весны, когда Линда сообщила, что у неё появился ухажёр, Владислав замешкался и даже испугался. Ведь теперь девушка наверняка по любому вопросу будет обращаться к своему молодому человеку и, скорее всего, их дружбе придёт конец. И о ком ему заботиться? С кем общаться? – Ты бы нас познакомила, что ли, – задумчиво произнёс Оболенский. – Ты просто ревнуешь, – заявила уверенная в своей правоте Артистка. – Нет, – честно ответил Владислав, которому не было знакомо это чувство: Дарья не давала ему поводов для ревности. – Просто слишком хорошо тебя знаю. Наткнёшься на какого-нибудь паршивца, а мне потом тебя утешать. – Конечно, ревнуешь. Или завидуешь. Ведь у меня появился мужчина… – Надеюсь, у меня никогда не появится мужчина, – съязвил Владислав. – Я не хочу, чтобы ты водилась с негодниками. А приличных парней здесь очень мало. Может, дождёшься окончания ссылки? После возвращения я познакомлю тебя с кем-нибудь из своих старых приятелей. – Да мне всё равно. После длительного перерыва Линда возобновила отношения с Михаилом, но решила сохранить это в тайне. Но Владислав одним из первых стал замечать, что поведение подруги изменилось: она стала тщательнее следить за своим внешним видом, часто смотрела вдаль и думала о своём. – А может, всё гораздо прозаичнее? – рискнул предположить Оболенский. – Ты не думала, что дело в… как бы потактичнее сказать. – Я догадываюсь, что ты имеешь в виду. Хочешь сказать, мне недостаёт плотской любви? – Так прямо я бы не выразился, но ход мыслей верный. Хочу посоветовать тебе направлять свою сексуальную энергию в творческое русло. Например, напиши картину… Хотя здесь красок нет. Тогда попробуй написать стихи. Творец должен быть голодным. Во всех смыслах! – Ты поэтому таких реалистичные зарисовки делаешь? – Линда уже откровенно хохотала. – Думай головой, хорошо? – Я вас потом познакомлю. Но Линда не сдержала своё слово. Последующие разговоры о своём ухажёре она обрывала на корню, хотя её ночные похождения в соседнее поселение уже ни для кого не являлись секретом. Бабы старой закалки плевали ей вслед, мужики чесали в затылках, обладатель библейского прозвища Ваня грустнел и отказывался есть. Владислав его понимал и искренне сочувствовал: в таком же состоянии пребывал Архип, когда Ольга закрутила роман с Градским. – Не пришла ли пора посвятить некогда лучшего друга в свои любовные дела? – часто интересовался он, наблюдая за сборами Артистки. – Ой, Влад, давай потом, – отмахивалась та и скрывалась за дверью. Однажды Оболенского окликнул упитанный мужчина европейской наружности, которого парень до этого видел пару раз, да и то мельком. Проще говоря, этот человек подходил под категорию «знаю, но лично не знаком». – Ты что-то хотел? – спросил бывший дворянин. – Да. Хотел узнать, на кой чёрт тебе молодые бедовые девки. – Ты ухажёр Линды? – Я просто хотел предупредить, что она та ещё… Не хочу такие слова употреблять. Вообще, она не ко мне бегает. – Да пусть бегает к кому хочет, – Владислав посмотрел на мужика как на идиота. – Мне-то что? – Я думал, между вами что-то есть. – Да, есть. Культурная пропасть и дружеская привязанность. – И только? Мне кажется, она тебя очень любит. – Даже если так, что плохого? Лучше уж меня любить, чем всяких проходимцев. Меня вообще любить удобно – никаких последствий! Отныне Владислав не расспрашивал подругу о её личной жизни. Захочет – сама расскажет. Он ей – не учитель, не отец и не муж. И отчитываться она не обязана. *** Лучики раннего солнца затронули и пробудили всё вокруг. Запели неугомонные птицы, перелетели с цветка на цветок разноцветные бабочки, нагрелся воздух, задрожали листья на деревьях, заискрились налитые медовым соком садовые яблоки. Белла вытащила на террасу мольберт и краски, но рисовать так и не начала; просто сидела на крыльце, следила за стрекозой, ждала, когда та сядет ей на плечо, и периодически морщилась, потому что Модест снова стучал ложкой по перилам. Одна Дарья привыкла к шумной обстановке. Она читала книгу, закладкой для которой служило одно из писем Владислава, и даже не раздражалась. – Мам, у меня голова болит, – пожаловалась Белочка. – Модест, прекрати! Не расстраивай сестру! Мальчик засмеялся, обнажив рот с молочными зубками, и принялся обсасывать принесённый с собой леденец, которым не сразу попал в рот, – рука была короткой, а одежда неудобной, чтобы её согнуть. Наступило долгожданное затишье. – Мам, я хочу нарисовать Алика, – произнесла Белла, осматривая руку брата с крохотными пальчиками и слюдяными ногтями. – Скажи, чтобы он не вертелся. – Боюсь, это невозможно. – Дарья готова была заранее схватиться за голову. Если дочь загоралась какой-то идеей, её было очень трудно остановить. Но ещё труднее будет заставить её брата сидеть на одном месте. – Он очень подвижный и не годится для натурщика. – Ну он такой симпатичный! И цвет волос у него приятный, прямо как у меня. Только у меня брови темнее. Мам, а почему так? Белочка хотела ещё что-то спросить, но тут за забором послышалась возня, голоса и шаги. Дарья прислушалась и смогла уловить обрывки фраз: «Хватит скакать», «осторожно» и «не цепляйся». Тимофей, который и как всегда находился неподалёку от госпожи, насторожился. – Пожалуйста, посмотри, кто там, – обратилась дворянка к своему верному соратнику. Сама она особо не удивилась. Наверное, Дмитрий Сергеевич пожаловал. А, может, Константин Борисович. Третьего не дано. Соседи к ним не наведывались. Тимофей вернулся через пару минут. На его лице застыло удивление, смешанное со страхом. – Барыня, к Вам… Даже не знаю, как сказать, – он смотрел на калитку, словно ожидая, что сейчас во двор ворвётся чудовище. – Наверное, будет лучше, если Вы сами выйдете. – Что? – одними губами спросила побледневшая девушка. Какие ещё беды свалились на её голову? – Говори внятно, кто пришёл. – Ваша подруга. – Что? Какая подруга? Бредишь, старый чёрт! – Барыня, да я бы никогда… – Помолчи, я сама посмотрю. Ворча и проклиная дом, в котором «нет никакого покоя», Дарья подошла к забору. Снаружи послышались звуки кашля и шёпот, напоминающий молитвенный. – Ну и кого тут принесло? Ох, боже мой! – Дарья так и замерла на месте. Перед ней стояла Ольга. Её стриженные ярко-рыжие волосы обрамляли личико, половину которого занимали широко распахнутые глаза изумрудного цвета, приплюснутый нос дышал быстро и тяжело. Щёки и лоб девушки были усыпаны веснушками. – «Тебя солнышко поцеловало!» – часто изумлялась Дарья в первые дни знакомства со своей будущей лучшей подругой. На гостье было платье её любимых оттенков – светло-коричневое, с воланами на подоле и рукавах, и аккуратные туфельки. А шею украшало ожерелье то ли из пуговиц, то ли из осколков цветного стекла. Ольга почти не изменилась, лишь её щёки стали округлее, и фигура перестала походить на юношескую. – Здравствуй, – поздоровалась гостья из прошлого. – Здравствуй, – эхом пророкотала Дарья. Взгляд последней остановился на двух мальчиках, сопровождающих незваную визитёршу. Один из них – темноволосый, с густыми бровями и светло-карими глазами – смотрел на незнакомую барышню с опаской. Черты лица малыша были грубоватыми, а телосложение – крепким, и на вид ему шёл третий-четвёртый год. Второго ребёнка Ольга держала на руках, прислонив к шее. – Какие люди! – присвистнула Дарья. – Тебя я меньше всех ожидала здесь увидеть, Оля. – Да я… Я вот, – гостья заикалась, как ребёнок на семейном празднике. – Просто ты так неожиданно вышла. Я была не готова к разговору… – Так я вроде не Мария – Антуанетта и даже не герцогиня Екатерина Ивановна. Зачем передо мной заученные речи толкать? К Дарье пришло понимание происходящего, и теперь она смотрела не сколько на Ольгу, сколько на малышей. И когда эта кулема успела родить двоих? Без жилья и без гроша в кармане! Темноволосый бутуз тем временем крепче сжал пальцы матери. – «Этот на Градского похож», – пронеслось в голове у аристократки. – Я понимаю, ты не рада меня видеть. Да я ни на что и не рассчитывала, просто… – Давай без этого, – в голосе Дарьи послышалось явное нерасположение к общению. – От тебя не было вестей три года, а теперь ты надеешься, что я поверю, что тебе просто стало интересно, как у меня дела? Ольга ухмыльнулась. Дашенька совсем не изменилась: такая же прямая, несдержанная и грубоватая. К этому визиту девушка подготавливалась на протяжении нескольких месяцев; обдумывала возможные варианты развития событий, составляла план разговора, радовалась, боялась. А увидела Дарью, и всё из головы вылетело. – Оль, у меня мало времени, – поторопила молодая барыня. – Говори, что нужно. В глубине души Ольга опасалась именно такого исхода. Нетрудно догадаться, что Дашенька её ещё ненавидела; ведь если бы не она, ничего бы не произошло. – Знаешь, я приехала одна, – Оля соврала. Архип отказался отпускать свою возлюбленную к «сумасшедшей дамочке» в одиночестве. Он находился поблизости и был готов в любой момент выйти и защитить её. – Мне хотелось поговорить с тобой, увидеть, как ты живёшь. Перенесённое горе почти не сказалось на внешности Даши. Ольга с ужасом ожидала увидеть потрёпанную, а то и спившуюся барышню, на которую будет противно смотреть, но её бывшая подруга была так же привлекательна; разве что глаза ввалились и погрустнели. – Какой у тебя заботливый супруг. Отправил тебя чёрт знает куда, ещё и с детьми на руках. Хотя я всегда знала, что с него не будет толку. – Зачем ты так? Он не хотел меня отпускать, но я настояла. Архип очень хороший. У нас уже двое ребятишек. – Было бы чем гордиться. Я ведь могу связаться с родственниками Градского. Они катком по тебе проедут и заберут первого ребёнка. – Что ты такое говоришь?! – Ольга бросила испуганный взгляд на своего старшего сына. – Да ладно. Мне это ни к чему. – Ну, а ты-то как? Столько времени прошло… – Что ты надеешься услышать? Что я свыклась с произошедшим? Что живу припеваючи? Или что, наоборот, лезу на стены от горя? Я живу спокойной жизнью, с Владиславом тоже всё в порядке. Тебя это огорчило? – Даша, я никогда не желала смерти твоему мужу... – Не нужно строить из себя святую, – Дарья ещё не понимала сути разговора. – Это всё, что ты хотела узнать? Ольга почувствовала себя последней дурой. Зачем она сюда приехала? Да ей больше всех досталось! Отца её первого ребёнка по вине этой безумной семейки теперь не было в живых! Она всё простила и была готова пойти на примирение, а на неё смотрели с презрением! Будто она отправила ни в чём не повинного Оболенского в ссылку, просто потому, что ей так захотелось! – Ладно, я пойду. Прости за беспокойство. – Ольга, – голос Дарьи вдруг стал ниже. Она впервые назвала гостью полным именем. – Ты действительно думаешь, что я такая чёрствая? Да я сразу пожалела о том, что тогда избила тебя. И я давно ни в чём тебя не обвиняю. Но приглашать тебя в дом и чаёвничать с тобой как ни в чём не бывало я, увы, не смогу. Ты неглупая девушка, сама всё понимаешь. Подругами мы уже не станем, а что тебе ещё от меня нужно, я ума не приложу. – Нет, ты ничего не поняла, – Ольга удручённо покачала головой. – Ещё раз извини, что потревожила. Всего тебе хорошего. Гостья постояла несколько секунд, ожидая ответа, но так и не получила его, и побрела прочь. – Тебе тоже не хворать, – прошептала Дарья, собираясь закрыть засов. На душе у неё было горько, оглушённое ностальгическим приступом сердце билось через раз. Ольга обернулась, смотря на уходящий силуэт своего некогда самого дорогого человека. Она чувствовала, что должна сказать что-то очень важное. А если это их последняя встреча? Вдруг у неё больше не будет возможности задать свой главный вопрос? – Даша! Дворянка хотела сделать вид, что не услышала окрик, но поняла, что это будет выглядеть глупо, и обернулась. – Неужели тебя ничего не гнетёт? Ты даже не скучаешь? Дворянка беспорядочно усмехнулась. Какая же Оля наивная! Который год живёт с мужчиной, воспитывает двух детей, но в душе – совсем девочка! – Я в детстве потеряла мать, несколько лет не виделась с отцом и два года не общаюсь с родной тётей. Я, чёрт возьми, научилась жить без Владислава, своего самого близкого и любимого человека! И ты спрашиваешь, не гнетёт ли меня разлука с тобой? Серьёзно? Подойди поближе, – попросила девушка и поманила немногословную гостью пальцем. Оля вздрогнула. Ей совсем не хотелось приближаться к Дарье, но она помнила, что Архип находился неподалёку и наблюдал за происходящим. Отведя старшего сына за спину, девушка сделала несколько шагов вперёд. Но Дарья и не думала нападать на свою бывшую подругу. Засунув руку в карман, она достала оттуда несколько купюр: – Держи, пригодятся. – Нет, нам ничего не нужно! – Ольга выпучила глаза и отмахнулась от денег, будто те хранили в себе смертельную болезнь. – Я пойду. На этот раз она уходила быстро, не оборачиваясь. Дарья убрала купюры и задвинула засов. Добродушное настроение улетучилось, но и агрессии не было; лишь досада. – Дура! – непонятно к кому обращаясь, прохрипела аристократка. Тимофей замер, едва молодая барыня подошла к террасе; как и остальные крепостные, он мечтал лишь о том, чтобы у оной не было причин для злости и печали. – Вы в порядке? – осмелился спросить мужик. Белла подошла к маме и накрутила на пальчик прядь её волос. Девочка сразу поняла, что случилось что-то нехорошее. – Всё нормально, – сипло отозвалась Дарья. Ей не хотелось никого видеть: ни крепостных, ни детей. Девушка отстранила от себя Белочку и прошла в усадьбу. Там она захлопнула двери в свои покои, и, не сняв обувь, упала на кровать, лицом в подушку. *** Через полтора года в день рождения Беллы, Дарья подарила ей ослика, хотя повзрослевшая дочь уже и не вспоминала о своей давней мечте. Ослика назвали Яшей, и очень скоро он стал членом семьи и основным средством передвижения для детей. Животное отличалось большой головой и непропорционально-длинными ушами. Окрас у него был обычным – серым. Его крупные глаза тёмно-коричневого цвета обычно смотрели прямо и умно. – Где же видано, чтобы дети дворян катались на ослах? – чесал в затылке Тимофей. За это время мужик стал для Дарьи таким же близким другом, каким когда-то был для Владислава. Их сплотили общие заботы и общее горе. Остальные крепостные говорили, что Тимофей относится к барыне несколько фамильярно, но в душе завидовали ему. К появлению Яши крестьянин отнёсся с непониманием. Почему именно ослик? Ведь можно было купить детям лошадку, которая выглядела намного изящнее. – Это как-то странно, – поначалу говорил он, но затем привык. Белочка очень любила зверей: спала в обнимку с огромным котом, тащила домой выпавших из гнезда птенцов, не боялась собак, от лая которых остальные дети приходили в ужас. Дворовые лохматые псы начинали ходить за девочкой по пятам, стоило ей лишь выйти за пределы имения. – Разорвёт! Не надо! Отойди! – кричала какая-то бабушка, когда Белла садилась на колени перед сенбернаром, который был в два раза больше её самой. Но пёс щурился от счастья, а старушка облегчённо хваталась за сердце. Белла росла кроткой и мечтательной девочкой. Никто не подозревал, что в прошлом она пережила огромную трагедию. И лишь однажды, когда мама вручила Белочке огромный набор ярких красок, крохотное сердце девочки сжалось, а на личике появились «гусиные лапки» – лёгкие морщинки, лучиками расходящиеся от внутренних уголков глаз. – Краски долго ждали своего часа, – словно сквозь дымку донёсся до Изабеллы голос матери. – Сначала я не хотела тебе их отдавать, потому что ты была очень маленькой, а затем забыла. Белла посмотрела на искрящуюся палитру и поняла, что в руках у неё настоящее сокровище. Пока это просто коричневый, красный, зелёный и другие цвета, но едва она возьмёт кисти, как они превратятся в дома, лица людей, пейзажи, животных… Ещё никогда ей не делали настолько замечательных подарков! Конечно, не считая ослика. Но это совсем другое. Яша – живой, тёплый; он – друг, а не подарок. – Твой отец купил их, когда тебе исполнилось два года, – продолжила мама. – Возможно, они загустели и засохли, но в комплекте есть разбавители. В памяти у Белочки отложилась лишь надменная отцовская улыбка, пронзительный взгляд и прохладные руки с тонкими пальцами; да и это медленно улетучивалось. Она давно не заводила разговоров о папе, но после услышанного ей стало невыносимо грустно. Оставшись в одиночестве, девочка извлекла из набора баночку чёрной краски и спрятала её в шкафу, – что-то подсказало ей, что так нужно. Модест был почти полной противоположностью сестры – подвижный и неугомонный, он мог целыми днями носиться по комнатам, крича и смеясь так, что у всех в усадьбе лопались барабанные перепонки. Мальчик был большим любителем приключений и стремился исследовать всё, что попадалось ему на глаза. Невзирая на запреты матери, он спускался в подвал, рылся в старых вещах и приходил в восторг, когда находил там что-нибудь интересное. Поначалу Дарья сердилась, но быстро смирилась. Всё-таки мальчишек воспитывать труднее, чем девочек, да ещё без отцовского участия. Зато внешне дети были очень похожи. Модест был таким же светловолосым и бледнокожим, как Белочка, только его белёсые брови отличались от соболиных бровей сестры. К четырём годам Модест научился различать времена года, составлять характеристики предметов из нескольких предложений, раскрашивать картинки, не выходя за границы, и уже умел писать несколько слов. Его речь была разборчивой, труднопроизносимым словам он обычно придумывал короткие названия. Вопреки опасениям Дарьи, дети не соперничали, и их отношения были очень тёплыми. Будучи спокойной и прилипчивой девочкой, Белочка любила заботиться о младшем брате. Она читала ему книги, рассказывала стихи и показывала свои картины. А Модест проявлял интерес ко всем занятиям старшей сестры. Он рассматривал её краски, кисти, тетради, и даже однажды согласился позировать для портрета, но после часа сидения на месте убежал с воплями. «Я не представляю, как наш сын будет справляться с учёбой, которая начнётся уже через два года. Остаётся надеяться, что со временем он перестанет быть настолько неуправляемым. Сейчас он не может ни на чём сосредоточиться. Понятия не имею, в кого он такой; я всегда была сонной мухой, да и ты достаточно меланхоличен. Может, все мальчишки в детстве такие? Или я его неправильно воспитываю?» В один из зимних дней в усадьбу нанёс визит мужчина лет тридцати; светло-горчичные волосы, ежистая борода, густые усы, крупные губы, карие глаза – в его внешности не было ничего выдающегося, но и непривлекательным его было назвать нельзя. Дарья тогда едва проснулась, и появление незнакомого человека на её территории стало для неё полной неожиданностью. – Барыня, простите, но он очень упрям! – оправдался Тимофей, указав на непрошеного посетителя. – Никаких слов не понимает! Не драться же мне с ним! Растрёпанная и зевающая дворянка решительно не понимала, что этому мужчине от неё нужно, а тот, усевшись напротив, принялся бормотать ерунду, почти по-мальчишески отводя взгляд: – Ваши глаза напоминают мне глаза русалки! – Что Вы хотите? – Я написал для Вас стихи. Если Вы не против, я их прочту… Не дождавшись согласия, незнакомец принялся читать свои литературные грехи, в которых рифмовались «кровь» и «любовь», а так же «укрытая» и «красивая». Дарья бросила на Тимофея поистине испепеляющий взгляд. Почему он пропустил сюда этого олуха?! – Знаете, я очень влиятельный человек. Я всего добился сам… – Хорошо. Но какое мне дело до этого? – Дарья начинала злиться, а это не предвещало ничего хорошего. – Говорите по существу. К чему этот спектакль? Тимофей сверкнул глазами и, размяв руки, направился к незваному гостю: – Так, а ну идите отсюда! – Подожди! – вступилась хозяйка дома. – Кто тебе разрешал бросаться на людей? Крестьянин убрал руки. И что за странная женщина? Сама не знает, чего хочет! – Я, кажется, начинаю понимать… Вы хотите занять место моего мужа? – Мужа? Но Вы ведь пятый год в разводе, – гость прерывисто выдохнул; хорошо, что Дарья Григорьевна сама обо всём догадалась. – Я тоже один. Никак не найду себе пригожую невесту. Знаете, сейчас так мало достойных женщин… У Тимофея даже челюсть отвисла. Каким же идиотом он был, когда впустил сюда этого проныру! И что теперь делать? Выпроводить оного без приказа госпожи? Пустить всё на самотёк? Дарья сидела неподвижно, смотря сквозь гостя. А затем её губы впервые за долгое время расползлись в мечтательной улыбке: – А ведь Вы правы: прошло почти пять лет. Влад не писал уже пару месяцев… Дочка помнит его очень смутно, а сын вовсе не знает о существовании отца. Знаете, я… я очень его любила. И люблю до сих пор. И знаю, что пока он жив в моей душе, он жив и где-то там, далеко. И я до сих пор ношу его кольцо, – девушка подняла вверх правую руку. На безымянном пальце блеснула семейная реликвия Оболенских. Тимофей вдруг расплакался, словно ребёнок. – Ну-ну, – Дарья удивлённо уставилась на своего подопечного. – Что с тобой? – Простите, барыня. Не знаю, что на меня нашло. – И я верю, что однажды раздастся стук в калитку. Или в двери. И на вопрос: «Кого там принесло?» мне ответит знакомый голос. Думаю, Влад не станет представляться; он просто скажет: «Это я». Уходите, пожалуйста. У меня муж один, других нет и не будет. Не в силах больше сидеть на месте, Дарья подскочила и побежала в свою спальню. – И чего это с ней? – пролепетала низкорослая крестьянка, которая недавно пришла со двора и до сего момента чинно сидела в углу. – Мужчина симпатичный, приличный… Вышла бы замуж, и делу конец! – Вот дура! – возмущению Тимофея не было предела. – Ежели ничего не понимаешь, молчи и не высовывайся! Мозгов, что у курицы! – А чего я сказала-то? – натужено спросила девка, наблюдая за сборами гостя. Тот убирал за пазуху тетрадь и недовольно сопел. Тем временем Дарья плакала, лёжа на полу, в окружении писем. В последнее время рыдания не так часто посещали дворянку, – раз в два-три месяца она ревела до бесчувствия, пропитываясь воспоминаниями и сожалениями об ушедшем, а после всё снова было нормально. На этот раз всё существо подсказывало девушке, что всхлипываниями она не отделается. – И почему всё так? Я ведь люблю. А ты… ты даже не пишешь. Не могу… За дверью послышались шаги и шуршание платья. Не успела Дарья утереть лицо, как вошедшая Белла села рядом с ней и обняла, не говоря ни слова. – Я тебя люблю, – улыбнулась Дарья, уткнувшись носом в водопад чужих белоснежных волос. – Если с Владом что-то случилось, вы с Модестом – единственное, что у меня от него останется. – Всё будет хорошо, – вдруг совсем по-взрослому произнесла дочь. Дарья бросила беглый взгляд в окно. Там кружил вихрь, создавая невероятный колорит окружающему миру. Всё-таки неспроста в арсенале каждого художника и поэта имелись творения, посвящённые зимнему утру. – Может, ты и права, – прошептала она, прижав к себе Белочку. – Всё наладится. *** Заострённый кусочек природного угля глубоко вдавливался в лист бумаги, вырисовывая силуэт стройной женщины. Со спины оную обнимал мужчина; его руки скользили по её длинной шее. Самое сложное – это изображать подлинную страсть; когда возбуждаешься лишь от одного взгляда, вздоха, губ, просто стоя рядом с объектом вожделения. От таких фантазий тяжело дышать. В них хочется раствориться. Владислав послюнявил самодельный «карандаш» и прислонился головой к стене. Пятилетняя ссылка неслабо сказалась на его внешности, душевном состоянии и характере. Он стал сильнее и узнал много нового о жизни. При других обстоятельствах молодой человек был бы даже рад этому. Но то счастье, которого он лишился, и в сравнение не шло с приобретёнными навыками. Даже сейчас Оболенский выглядел моложе своих лет. Высокий, отощавший на воде и хлебе, бледнокожий, с иконописными глазами жемчужно-серого цвета – он производил впечатление подверженного простуде и страдающего от недосыпа студента лет двадцати трёх. И только светлая бородка придавала ему солидности, хотя сам Владислав её терпеть не мог. – Вылитый Кощей, – усмехался он, смотря в осколок зеркала. – И когда у меня будет возможность сбрить это убожество? Его волосы не утратили белоснежного цвета, а с наступлением лета ещё сильнее выгорали на солнце. Несколько раз он пробовал убирать отросшую шевелюру в хвост, но быстро понял, что это выглядит нелепо, и теперь подстригал её ржавыми ножницами. – Чего рисуешь? – Линда, как обычно, появилась неожиданно и бесшумно. И без того уставшая, отчаянно желающая быть нужной и использующая смех как защитную реакцию, в последнее время она выглядела ещё хуже. – Смотри, – Владислав протянул ей тетрадный лист. – Она что, голая? А что с ней делает этот мужчина? Душит? – Любит. Хорошо, что ты пришла. Я давно хотел с тобой поговорить. – Чего? Со мной? Ну хорошо. Владислав указал на стул. Артистка стала ждать объяснений. Оболенский молчал полминуты, не зная, как тактично узнать ответ на интересующий его вопрос. За годы, проведённые вдали от цивилизации, он растерял былые манеры и теперь вслух говорил о вещах, о которых многим даже молчать было стыдно. – Ты беременна? Бывший дворянин ещё месяц назад заметил изменения в поведении подруги; она отказывалась от привычной пищи, часто морщила нос, утверждая, что в доме «стоит странный запах», жаловалась на тошноту и слабость. Он был свидетелем тяжело протекающей беременности жены и догадался, о чём свидетельствовали данные симптомы. Возможно, он поступал неправильно, влезая в личную жизнь подруги. Какое ему дело, с кем она встречалась и спала? Главное, что он не имел к этому никакого отношения. За пять лет Владислав так и не отказался от своих принципов и остался верен своей первой и последней возлюбленной. – Что за ерунду ты говоришь? – начала девушка, но быстро умолкла. Всё-таки очевидное не скроешь, да и Владу можно доверять. – Ну… Я пока не уверена. А как ты догадался? – Я помню каждый день, проведённый с женой, так хорошо, будто это было вчера, – Оболенский усмехнулся. Даже в переломные моменты его голова была занята лишь Дарьей! – Во время беременности она вела себя примерно так же. – Ну да, глазастый, – Линда улеглась на матрас и отвернулась к стене. – Что ты планируешь делать? – Я не знаю. Вообще ничего не знаю. – А кто отец? Я понимаю, что кажусь навязчивым, но по-другому нельзя. Ты не сможешь в одиночку справиться с ребёнком. – А я и не собираюсь справляться, – ответила Артистка, и это заявление сбило Владислава с панталыку. – Это человек из другого поселения. Ребёнка он не признаёт, да и меня видеть не хочет. Неделю назад он вытолкал меня на улицу, напоследок кинув мне в голову свой тяжёлый сапог. Смешно, правда? А за несколько дней до этого мы стали близки прямо в лесу, среди поваленных деревьев. Ты представляешь, да? Он босиком, а я голая по пояс, и мы просто бежали сами не зная куда. Лишь бы подальше от посторонних глаз… – Это всё очень интересно, – скривил душой Оболенский, – но не могла бы ты назвать имя своего героя-любовника? Не бойся, драться я не буду с ним. Хотя следовало бы. На него снова навалилось чувство вины. Он знал, что похождения Линды не закончатся ничем хорошим! Наивная, жаждущая любви, что с неё взять? Но, во-первых, он тогда посчитал, что не имеет права вмешиваться в чужую личную жизнь. Однажды он уже принял активное участие в отношениях Ольги и Градского, что привело к губительным последствиям. А Линда была даже опытнее Ольги. Владислав ранее и так неоднократно ввязывался в драки с теми, кто отпускал шуточки об их отношениях. Во-вторых, Линда – сломленный человек. Над такими, как она, всегда издевались и будут издеваться. У неё не было человека, который мог бы укрыть её от невзгод и передать ей часть своих сил. А сам Оболенский на эту роль не годился: Линде нужен был кто-то ближе, чем друг. – «Не уберёг, – подумал Владислав. – Никакие оправдания не помогут. Что я за человек? Почему рядом со мной все страдают?» Прости, Линда, – сказал он вслух. – Ты выбираешь удачные темы для бесед, но плохих друзей. – Ты ни при чём. За мной даже мать в детстве не следила. Павлик тоже… Он одно говорил, а я всё наперекор делала. Ты не обязан нянчиться со мной. Просто… обидно очень. Я ему ничего плохого не сделала. А он вот так… – Да скажи мне, кто это! – Не скажу. Напомнить, почему ты здесь оказался? И чем раньше заканчивались твои попытки «просто поговорить?» У тебя жена и дети. Вот и думай о них, а не обо мне. – Не напоминай! Господи, пять лет прошло, а мне с каждым днём всё больнее. Время не лечит! Назови хотя бы его имя! Обещаю, я не наброшусь на него с кулаками. Да посмотри на меня! Меня сейчас ладонью перешибить можно. – Ой, Влад, давай потом, – прозвучала уже знакомая фраза. *** – А как ты думаешь, что происходит после смерти? – Зачем ты спрашиваешь? – Да просто так. А вдруг человек вправду улетает на небеса? Я бы хотела там оказаться. Мне кажется, в небесной канцелярии можно делать что угодно: танцевать, петь, есть сладости… – Знаешь, наша проблема в том, что мы часто не ценим то, что имеем. Нам постоянно кажется, что жизнь – какая-то не такая, плохая… Некоторые даже говорят, что она хуже смерти. Но вдруг после смерти ничего не будет? Ни ангелов, ни облаков, ни танцев. Лишь гроб, сырая земля и забвение. А в жизни столько всего удивительного и приятного! Например, сладкий чай, запах свежей травы, первый снег. Поэтому, пока есть возможность, лучше оставаться здесь, на поверхности. – Но ведь… – В своё время я тоже задумывался о самоубийстве. Всё думал: семьи у меня больше нет, друзья от меня отвернулись, настоящим человеком я так и не стал. И зачем я нужен миру? А потом посмотрел на звёзды – и словно обухом по голове ударило. Такая красота! Так неужели я променяю эти далёкие галактические веснушки на пустоту и гроб? Наше рождение – уже большая удача. Так какого чёрта мы стремимся умереть? Может, ты хочешь ещё раз выпить свой любимый отвар из шиповника? Или искупаться в реке в разгар лета? Неужели тебя здесь ничего не держит? – А я знала одну бабушку, – после недолгого молчания заговорила Артистка. – Она тяжело болела и постоянно говорила: «Вот бы дожить до весны, хочется подснежники увидеть». Не увидела. Не успела… Они разговаривали полушёпотом, прижимаясь к идущему от печки теплу. Остальные жители избы давно спали. За окном стояла весенняя ночь. Фиолетовая дымка приподнималась, чтобы показать звёзды, которые сияли, словно сахар, растопленный на чёрном мраморе. Владислав удовлетворённо покачал головой, заметив слёзы в глазах подруги. Если его слова вызвали у неё такие чистые эмоции – значит, он всё сказал правильно. Он приобнял девушку, погладил её вздрагивающую спину. – Всё будет хорошо, слышишь? Не хочешь раскрывать карты, твоё право. Бросил – ну и чёрт с ним. Вон у тебя сколько добрых знакомых! Что мы, одного ребёнка не воспитаем? У меня опыт в этом деле есть. Как говорится, помогу, чем смогу. Оболенский подбирал утешающие слова, но внутри у него всё горело. Не хотелось ему принимать активное участие в чужой жизни, воспитывать чужого ребёнка, выслушивать нелепые подозрения. Но и бросить на произвол судьбы несчастную девушку, у которой не осталось никого, кроме него, ему не позволяла совесть. – Влад, я так тебе благодарна. Ты даже представить не можешь, сколько значишь для меня. Мой самый близкий, самый родной человек… Сердце Линды замерло, когда Владислав поправил её волосы, а потом смахнул слезинку с её щеки. Как всё-таки волнующи и восхитительны для души были его прикосновения! – Да я ведь… – Оболенский не знал, что ответить. Он почувствовал себя уязвимым и глупым. – Я заберу тебя с собой, в Москву. Я найду тебе работу, жильё. Мы ещё на твоей свадьбе погуляем! Линда улыбнулась в полутьме. В тот момент Владислав не догадывался, что эта улыбка, лёгкие объятия плеч, растворённые в снежной круговерти, укрывающая мягким пологом тьма и искренние дилеммы, – всё, что у него от неё останется. – Пообещай мне одну вещь, хорошо? Девушка высморкалась в руках. Внутренняя дрожь сводила мышцы, она едва формулировала слова. Физическая боль, неудачи и разочарования не могли сравниться с чувством, когда теряешь самое ценное – любовь. – Почему тебя так трясёт? У тебя жар? Хочешь, я принесу ещё одно одеяло? – Последние несколько месяцев я каждый день говорила тебе: «С добрым утром, мой любимый советчик и друг», и ты улыбался. Знаешь, я так редко встречала добрых людей. Наверное, сама виновата: значит, так жила, не была достойна доброты. Но ты… пожалуйста, – побелевшие девичьи пальцы вцепились в чужое худощавое запястье. – Пообещай, что выберешься отсюда. Вернёшься к жене и детям, продолжишь писать картины, проживёшь долгую и достойную жизнь, и больше никогда не ввяжешься в подобную историю. – Линда, самое страшное позади, – Владиславу всё больше не нравилось состояние подопечной. – Мы вместе выберемся отсюда. – Не говори обо мне, – боль пронзала не только душу, но и тело Артистки; терзала разум и оставляла рубцы на сердце. – Просто пообещай, что у тебя всё будет хорошо. – Обещаю, – кивнул бывший дворянин и почувствовал, как к его горлу подступает комок. – Спасибо, что был рядом. Учил, помогал, поддерживал… – Линда не видела ничего вокруг. Мир превратился в холодное и пустое пространство. – Я и сейчас рядом, – Оболенский попытался сгладить неловкий, излишне лиричный момент, придав своему голосу побольше невозмутимости. – Что же ты расклеилась? – Я тебя очень люблю. Очень. Потёмки не смогли скрыть красного зарева на её щеках. Сквозняк не смог остудить пылающую кожу. Она приблизилась к нему вплотную. Дрожащие губы оказались на аристократической шее. Линда смежила веки, понимая, что если бы она всё-таки добилась своего, то, наверное, умерла бы прямо под ним. Сердце бы не выдержало. – Ты что? – пробормотал Владислав, отстранив её. Линда и раньше произносила фразу: «я люблю тебя», но после всегда добавляла: «не подумай ничего! Люблю, как старшего брата!» Он относился к этому как к чему-то милому и очень привычному. Но сейчас в голосе подруги слышался невыносимый надрыв. – А куда ты собралась? – забеспокоился парень, заметив, что его собеседница поднялась с пола и направилась к двери. Застывшая на губах горечь, слёзы в горле. Линда ничего не желала, кроме выхода. Выхода из этого мира. Бог её не заберёт. Она хитрее. Она уйдёт сама. – Покурить хочу. – Подожди, я с тобой. – Давай попозже? Я всё равно через полчаса опять курить побегу. – Ну хорошо. Только быстро. Я дверь изнутри закрывать не буду. – Нет, закрой, а то мало ли что. Я постучусь, когда вернусь. Владислав задвинул засов. Дурного предчувствия пока не было, но он решил, что если Линда не вернётся через двадцать минут, то он пойдёт за ней; после чего положил под голову одну из фуфаек, свернулся калачиком и задремал. Оболенский потерял счёт времени, но разбудили его голоса снаружи. Он мгновенно напрягся и приподнял голову. Наверное, Линда вернулась. Но неужели она не дёрнула дверную ручку? Неожиданные звуки среди ночи всегда предвещали что-то дурное; будь то стуки, шорохи за окном, или голоса в другой комнате. – Откройте кто-нибудь, – буркнул Ефим из соседнего угла. Владислав встал, попутно застёгивая пуговицы на рубашке. Темнота показалась ему особенно густой и тревожной. Мыши всё нахальнее скреблись за стенкой. – Кто? – Открывайте, – откликнулся незнакомый голос. Парень убрал засов. В его груди что-то нещадно болело и клокотало. В избу вошли трое людей, укутанных то ли в шубы, то ли в зипуны. Владислав прищурился, пытаясь разглядеть их лица, но тщетно. – Ваша девочка-то? – гаркнул один из мужчин, и сон мигом слетел со всех присутствующих. – Какая девочка? – натужно спросил ничего не понимающий Оболенский. Едва Иван успел слезть с печки и зажечь свечку, как в избу набились ещё около пяти людей, и началась полная неразбериха. Кто-то плакал, кто-то матерился, какой-то мужик причитал, что «теперь спать нормально не сможет». Многочисленные силуэты расплывались и двоились в глазах у Владислава. Он решил, что кто-то кого-то убил или хотел убить. А, может, привезли ещё одного ссыльного? – Чем вы тут таким промышляете, что молодые девки топиться бегут? Бывший аристократ столкнулся с прожигающим взглядом чужих глаз. – Давно она от вас убежала? Красавица ваша с неказистым именем. Они о Линде? Так чего ей убегать? Она совсем недавно была здесь. Вот покурит и вернётся. – Извели девку, ироды… Кого извели? Зачем? Линда-то где? То, что произошло в следующую секунду навсегда врезалось в память Владислава, поделив его жизнь на «до» и «после». Грузный мужик в телогрейке бросил на пол что-то липкое. Комнату наполнил запах тины, грязи и неподдельного ужаса. Владислав почувствовал, что ноги его уже не держат. Стоящий поблизости Ваня едва сдержал рвотные позывы. Оболенский опустился на колени. Запах болотистого смрада, напоминающий тот, что преследовал их с Артисткой во время попытки побега, стал нестерпимым. – Господь всемогущий, мне это в кошмарах видеться будет! – вспорол его голову чей-то голос. – Она даже не остановилась, прежде чем с обрыва сигануть! Просто шла и вниз не посмотрела. Владислав протянул вперёд руку, и та легла на чужие мокрые волосы. Он убрал их, и душа рухнула камнем вниз. Лунообразное лицо, напоминающее русалочье, неестественно поблекшая кожа, бескровные губы, синеватые веки… – Это шутка какая-то? – удушливо промямлил Иван. – Линда! Твою мать! Линда! Линдочка! – плохо понимая, что он делает, Владислав надавил на грудную клетку девушки. Тело было бездыханным, но он продолжал давить до тех пор, пока не послышался мерзкий хруст, отрезвивший собравшихся. – Ты чего делаешь, полоумный? – какой-то мужик тряхнул его за шкирку, словно паршивого котенка, и оттащил от трупа. Оболенский отбивался и кричал что-то непотребное. Нет больше Артистки. Погиб его близкий человек. И в последний день он укорил её за болтливость. Мыши заскреблись с удвоенной силой. Казалось, всеми предметами и людьми в избушке овладело безумие. – Какого хрена?! – орал бывший дворянин, не узнавая собственного голоса. – Ты что, вот так меня бросила?! Ваня плакал, кто-то молился, Ефим кряхтел и собирался спать. По большему счёту, всем было плевать. Сейчас они закроют засов, и всё будет как прежде. Ждать больше некого. – «Нет, запрись, а то мало ли что». Это были её последние слова. Наверное, очень обидно умереть вот так – сказав какую-то глупость. Из темноты вышел высокий мужик средних лет. В неярком свете были различимы его рыжеватые волосы и пшеничные усы. Сначала он стоял неподвижно, а потом его будто переклинило, и он заголосил над лицом усопшей: – Линда! Да как же так! А я ведь так плохо с тобой обошёлся! Я не хотел! Зачем ты так! Прости! Слышишь, прости! Владислав сфокусировал взор на отдалённо знакомом человеке. Михаил… Он вдруг всё понял. – Прости? – замогильным голосом переспросил парень, и взгляды собравшихся, как по команде, обратились на него. – То есть… Это ты? Да ты хоть понимаешь… Михаил скукожился и забыл, как правильно голосить. Странный молодой человек, о котором Линда всегда так хорошо отзывалась, был едва ли в состоянии складывать слова в предложения, но мужик понял, что от него исходила злость. – Ага! – завопил Михаил, вскочив на ноги. – Это же тот самый душегубец! Что, буржуй, довёл девку? Своих дворянок ему мало, так он за наших, непорочных и наивных, принялся! Задурил девочке голову, вот она и не выдержала! – Что? – сознание Оболенского было задурманено горем, ненавистью к себе и всеобщим безумием. Он даже не сразу понял, в чём его обвинили. – Но у меня с ней ничего не было. – Да он давно с ней путался! – басовитым голосом подхватил кто-то из мужчин. – Как только приехал, начал воду мутить! – Испортил девочку! Все видели, как она страдала! Голоса наскакивали друг на друга, пульсировали, отдавали болью в затылке и тошнотой в глотке. Владислав лишь открывал и закрывал рот, как рыба на суше, не в силах что-либо сказать. Он вытянул вперёд руку, надеясь, что на локтях сможет доползти до входной двери и вдохнуть свежего воздуха, но бесполезно. – Да я ничего… Ничего не... Это было всё, что он успел прошептать перед тем, как ощутить резкую боль в районе грудной клетки; скорее всего, его ударили сапогом или кулаком. – Распустились, буржуи хреновы! Думаете, вам всё можно?! Удары посыпались, не переставая. Перед глазами Оболенского встало мерцание тёмного и светлого фона. Он попытался встать, но тут же получил кулаком под дых. Парню казалось, что он выплюнет лёгкие, – настолько ревущей оказалась боль. – Что вы творите?! – прорезался сквозь кровавую пелену голос Ивана. – Вы же его убьёте! Разумным решением было бы прикрыть голову, но Владислав даже сейчас боялся, что удары придутся по рукам и сломают ему пальцы. Он не издал не единого звука; словно с каждым ударом из него уходила частица пока ещё трепыхавшейся жизни, и на мгновение останавливалось гниющее от перенесённых ужасов, но всё ещё живое сердце. – Отойдите! – кричал Ваня, пытаясь оттащить беснующихся. – Не надо! Он ничего не делал! Потом к нему присоединился ещё кто-то. Удары, которые минуту назад сыпались с таким ожесточением, словно на Владиславе выколачивали накопившуюся за всю жизнь ненависть, прекратились. Мужики отрезвились. Кто-то закряхтел, кто-то отплюнулся. Заскрипела дверь. – Господи, – прохрипел Иван, приблизившись к лежащему в луже крови приятелю. – Влад? Влад, ты меня слышишь? Только не умирай, прошу! – не выдержав, он разрыдался, словно ребёнок. Две смерти друзей в один день – это очень жутко. Чтобы такое пережить, нужно обладать железными нервами и силой духа; а у Вани не было ни того, ни другого. – Не дождёшься, – прохрипел Оболенский, ощупав языком свои зубы – все ли на месте? Да, вроде все. – Жив я, жив, – и пошевелил пальцами, желая удостовериться, что они в порядке. – Влад! – Ваня улыбнулся, но, взглянув на лежащий рядом труп Линды, снова зарыдал. – Я… Я не могу. Я любил её! Любил! Владислав сделал попытку подняться, но боль вновь шевельнулась во всём теле, заставив его притихнуть. Интересно, откуда натекло столько крови? Парень ощупал свой затылок. Ладонь моментально окрасилась в ярко-алый цвет. На лице увечий было мало, так как он лежал лицом в пол; лишь ссадины около бровей и разбитая губа. В области коленей тоже расползались кровавые пятна. Владиславу не было жаль себя. Но внутри засело чувство острой несправедливости. За что? Ведь у них с Линдой никогда ничего не было! – Только не закрывай глаза, – глотая слёзы, попросил Ваня. – Я тётю Глашу позову. Только не умирай. Не надо… Оболенский усмехнулся. Нет, он не собирался умирать. Теперь у него появилось очень важное дело. И справедливость восторжествует. *** Он шёл по лугу, покрытому широким шлейфом зелёной травы. В небе парили кучевые облака, похожие на лебедей или на огромные корабли. И вдруг увидел забор. Сооружение внушало страх, но Владислав всё равно решил подойти поближе. На той стороне не было ни цветов, ни травы; лишь выгоревшая земля. На ней кто-то сидел, спиной к наблюдателю. – Простите, Вам помочь? – услужливо спросил Владислав. Неизвестная девушка обернулась, и Оболенский узнал в ней Линду. Он сразу улыбнулся и сделал шаг вперёд: – Ты чего тут сидишь, дурочка? Подруга промолчала. – Погоди, я сейчас к тебе приду, – и начал карабкаться через забор. Линда помотала головой и сделала попытку оттолкнуть его обратно. Владислав засмеялся, подумав, что подруга так шутит. – Да ты чего, Линда? Дай хоть посмотрю на тебя! Оболенский заметил, что она злилась, но продолжала молчать. А потом развернулась – и как даст ему в челюсть! Владислав так и отлетел на метр. – Нечего тебе тут делать, – сквозь зубы процедила девушка. – Рано ещё. Владислав пролежал в полубессознательном состоянии около трёх дней, в течении которых постоянно что-то бормотал и даже молился. Его лоб был покрыт холодной испариной, пульс колотился неестественно быстро. Он постоянно просил пить и проветрить комнату. Тётя Глаша неотступно сидела около несчастного. Подносила ему питьё, пробовала покормить, прижигала ему раны, меняла примочки на лбу. – Ироды какие, – едва сдерживала слёзы женщина. – Чуть на тот свет тебя не отправили. Кто же так людей бьёт? Ты пей, милок, пей. Травяной сбор от всего помогает. По рецепту моей покойной бабушки. Она у меня такой затейницей была! Вся деревня к ней лечиться ходила. Глафира знала, что Владислав не понимал и половины из её слов, но была готова болтать что угодно, лишь бы звуки её голоса отвлекали его от боли. Ваня сидел рядом, утирая глаза рукавом. Линду – его тайную возлюбленную, с которой они так мило подшучивали друг над другом, схоронили на следующий же день после самоубийства. Парень умолял мужиков сколотить хотя бы простенький гроб, но те твердили, что это долго, да и древесину жалко: – Ей уже всё равно, а нам печь будет нечем растопить! Тело девушки обмыли речной водой, нарядили в старое платье, вложили в руки полевые цветы и закопали недалеко от леса, пометив могилу самодельным крестом, хотя покойница не была православной. Конечно, если бы Влад вмешался, похороны бы прошли по-другому: он бы и гроб соорудил, и закопал как положено, а не слишком глубоко. Ваня просил остальных ссыльных подождать, пока Оболенский придёт в себя, но его никто и слушать не захотел. Тётя Глаша плакала у могилы, как и было положено женщине – протяжно, заунывно, надрываясь: – Ох, девонька, и на кого ты нас так рано оставила?! Что ты творишь, давай поднимайся! Ой, не могу поверить, что это взаправду! – Да перестань! – сгорая от стыда, попытался урезонить плакальщицу один из парней. – Все знают, что ты её недолюбливала. – Молчи, оболтус. Так положено на похоронах. Поголосив ещё немного, женщина отряхнула передник, поправила волосы и отправилась в избу, готовить ужин. Мужики тоже разошлись, болтая о своём. Иван не проронил ни слезинки около могилы. Он просто стоял, сняв шапку. И лишь вернувшись в дом, забился в угол и дрожал там несколько часов. Очнувшись, Владислав около часа вспоминал, кто он, где он находится, и что вообще произошло. А после долго плакал. Вернее, это даже плачем нельзя было назвать. У парня не дрожали губы и не вздрагивали плечи. Выражение его благородного лица было на редкость безмятежным. Кристально-чистые слёзы оставляли влажные следы на щеках, но он этого не замечал. В последнее время Владислав не отмечал за Линдой никаких странностей, кроме обычных признаков беременности. Она даже повеселела, и он облегчённо выдохнул, думая, что на неё так повлиял их последний разговор. Артистка плотно завтракала, подтрунивала над Иваном, наряжалась в старые платья и с громким криком появлялась из дверного проёма, изображая знатную даму. И только сейчас Оболенский понял, что подруга давненько перестала строить планы на будущее. Когда он сказал, что теперь с наступлением лета можно будет купаться не только в реке, но и в озере, о существовании которого местные узнали совсем недавно, она лишь улыбнулась; хотя в любое другое время заявила бы, что побежит туда вперёд всех. Недавно он завёл разговор на извечную тему: что будет по окончанию ссылки, и Линда отмахнулась, сказав, что не хочет загадывать наперёд. Тогда это не показалось ему странным. А сейчас… Смеялась, ела, разговаривала, а потом вот так. Пошла и сбросилась в реку, даже не задержавшись на краю. Сломленная девочка с искалеченной душой. Никому не была нужна, вот бог и прибрал. Пока тётя Глаша суетилась, упрашивая выздоравливающего «поесть хоть чего-нибудь», Иван сунул ему в руку сложенный втрое лист: – Я нашёл это в кармане фуфайки Линды. Немного прочитал, но для меня тут не оказалось ничего интересного. Зато тут много написано о тебе. Владислав подвинул к себе наполовину сгоревшую свечку. Нет, ему не было интересно, что написано в послании. Более того, он боялся его содержания. Но ничего хуже кончины Линды быть уже не могло. Его правый глаз плохо видел и постоянно слезился; видимо, сапогом прилетело. Приходилось щуриться. Строчки мелькали, как беспокойные мухи: «Никаго не вините. Я сама. Меня не падначивали и не толкали. Умираю потому что устала от жизни. Есть люди раждение которых – уже ошибка. Они никаму ни нужны им нигде нет места они на всю жизнь остаются лишними. И я именно такой человек. Я росла нежиланным ребёнком и портила всё. Не знаю что меня ждёт после смерти, но надеюсь что отравлюсь в великое путишествие. Влад спасибо тебе за всё. Я тебя очень люблю. Как друга как мужчину как человека неважно. Пусть у тебя всё будет замечательно. Ты всегда меня спасал, но не в этот раз. Я довно к этому шла. Мне там будет лучше». Дочитав письмо, Владислав продолжил плакать, но уже не по Артистке, а по себе – по человеку, которым не стал. По своей пропащей жизни. По своей рваной душе. Он не мог успокоиться, – слёзы струились сами. На столе поблёскивала баночка чернил. Линда так заботилась о её сохранности… Даром потрачена жизнь. Владислав мог умереть в любой момент, но после него останутся картины, музыкальные композиции, сочинения, и самое главное, – замечательные дети. А Линда… Такая добрая, смелая и симпатичная. А после себя оставила только фуфайку, пару листов бумаги и тяжёлый камень. Не было ничего памятного, что можно было бы прижимать к сердцу и разглядывать тоскливыми вечерами. Тело горело и ломило, но Оболенскому было плевать. Он преодолел боль и вышел на улицу, пропустив мимо ушей причитания Глафиры о том, что он «ещё слишком слабенький». Иван вышел за другом, ненавязчиво придерживая того под локоть. – Я не могу поверить… Она была такой весёлой в последнее время. Я представить не мог… – Она всегда была сломленной и уставшей от жизни. Разве это не было заметно? Непробиваемость друга неимоверно раздражала Владислава. И самое паршивое, что таких, как Иван, было очень много. Это родители, которые в упор не замечали проблем своих отпрысков, переводя все жалобы оных в шутку, а потом удивлялись, почему их сын или дочь выходили в окно. Ведь всё было нормально; ребёнок ел, пил, спал, смеялся! Это женихи, которые игнорировали своих грустных невест, а затем хватались за голову, ведь девушки начинали чахнуть на глазах. Это приятели, которые крутили пальцами у висков, когда человек из их компании начинал себя странно вести: плакал без повода, раздражался и истерически смеялся. Ну, подвинулся рассудком, со всеми бывает; поможет себе сам. Подойдя к месту захоронения подруги, Владислав долго вглядывался в грубо сколоченный крест. Он бы рухнул на колени, приложился лицом к сырой земле и выплакал бы оставшиеся слёзы, но этого делать было нельзя, ведь рядом стоял Иван. Поэтому Оболенский просто нарвал весенних цветов и, положив их на могилу, впервые за много лет перекрестился. – Влад, возможно, тебе неловко или неприятно это слышать, но ты – её последняя любовь. – Знаешь, где живёт этот Михаил? – скрипучим голосом спросил бывший дворянин. – Он из другого поселения, – Иван не мог говорить внятно, его трясло. – Точно не знаю… – Во всём придётся разбирать одному! Внутри у Владислава что-то сломалось. Он не жаждал крови, но хотел справедливости; и неважно, что для этого придётся сделать. После молодой человек пошёл к реке и окунался в холодную воду до тех пор, пока не застучали зубы и не онемели конечности. Не вытираясь, он натянул рубашку и штаны, а, вернувшись в избу, взял самый большой нож и спрятал его под подушку. Теперь оставалось дождаться ночи. Он сам найдёт нужное поселение. Ему ни к чему помощь молоденьких идиотов! И сам восстановит справедливость: отомстит и за себя, и за Линду. Страшно расправляться только с первым, но этот этап был давно пройден. Теперь Владислав умел убивать. В редких случаях он испытывал жалость, но не сегодня. Невозмутимость – главный залог успешного преступления. «Моя дорогая Линда. Сестра, подруга, советчица, незримая поддержка. Я плачу. Не хочу в это верить, но уже ничего нельзя изменить. Лети и будь со мной там, наверху. Ты для меня очень много значишь. Спасибо, что была рядом, и сделала мою жизнь немного светлее. Ты навсегда в моём сердце. Прости, если что не так. Прости, девочка». Владислав проспал до глубокого вечера. Его снова разбудили голоса и стуки в дверь. Он понял, что не испытывал страха. Ему было просто всё равно. Что ещё могло произойти? Ваня вздёрнулся от несчастной любви? С тётей Глашей что-то случилось? Мужики собрались с новыми силами, чтобы его добить? Не изменившись в лице, он открыл дверь. В избу вошли неизвестные люди. – Нам нужен Владислав Константинович Оболенский. – Это я. – Пройдёмте, – последовал приказ. – Куда? Я не могу. У меня остались незавершённые дела… В следующую секунду Владислав получил новый удар под дых. По напрочь отбитым органам словно резанули бритвой. – Твою мать, а… – прохрипел он, сплюнув на пол сгусток крови. – Только не по рукам и не по голове! – Лучше не спорь с нами. Не церемонясь, его схватили за руки и вывели из дома. В душных потёмках Владислав успел заметить недовольное лицо Ефима, которого опять разбудили почём зря, и силуэт прячущегося под одеяло Ивана; значит, этот страдалец всё-таки здесь. Что ж, тем лучше. Оболенский не задавал вопросов. Он лишь неспешно перебирал ногами и смотрел на звёздное небо. Сквозь туман проглядывала бледно-жёлтая луна. На небосводе был рассыпан каскад золотых крупинок. Мы – песчинки. И что такое жизнь песчинки? Всего лишь глупость. Владислав не имел понятия, куда его вели, но почему-то решил, что на него повесили смерть Линды. Наверное, мужики постарались; мол, довёл до самоубийства, а то и вовсе, столкнул с обрыва. Хотя последнее – уже слишком. Многие видели, что она сама сошла. Да какая разница? Жаль только, что отомстить не успел. Нужно было идти раньше, до наступления вечера. А теперь придётся умирать, не добившись справедливости. Пять лет назад его так же вели к позорному столпу. Владислав напряг память, пытаясь вспомнить, что он чувствовал в тот момент; кажется, отголоски страха, сожаление об утраченном счастье и вину перед Дарьей. В тот раз он нашёл в себе силы взбудоражить толпу и произнести красивые слова. Сейчас же в его сердце и мыслях была зияющая пустота. Смерть казалась Оболенскому спасением. Однажды он уже размышлял о способах самоубийства, и пришёл к выводу, что по собственной воле быстро и безболезненно умереть почти невозможно. Но всё решили за него, и тем лучше; наверное, расстреляют, и делу конец. Быстро и без мучений. Раньше, узнав о смерти какого-нибудь юноши, Владислав грустно качал головой. Ему было жаль бедолагу, – тот слишком мало прожил. Учился, читал, знакомился с девушками, ел, спал – ничего такого, о чём можно было бы сказать: «Я в жизни видел всё, теперь и умереть не обидно». Как хорошо, что Владислав прожил свою недолгую жизнь не впустую! Он тоже ничего не видел: ни городов, ни стран, ни людей. Но зато он видел Дарью… Неважно, как он жил до встречи с будущей женой, и что было с ним в ссылке. Проведённые с Дашей годы стоили всех последующих невзгод и лишений. Если тебя хотя бы пару дней любили вот так, твоя жизнь уже не бессмысленна. Жаль, что им не довелось встретиться напоследок. О чём они говорили в последний раз? Кажется, она хотела отправиться за ним в ссылку, а он её отговаривал. Зато перед отбытием он напомнил, что любит её. Всегда любил: с первой встречи и до последних секунд жизни. – Моя Елена Троянская. Моя царица из рода Романовых. Моя Беатриче. Интересно, что его ждет после смерти? Забвение? А если люди правы, и в небесной канцелярии действительно что-то есть? В таком случае он рискует встретиться с нежелательными для себя людьми. Вот чёрт, там же Вера Лебедева! И что он ей скажет? «Прости, что не уберёг тебя от воспаления лёгких?» Хотя она, будучи непорочной и доброй девушкой, отправилась в рай, и они не пересекутся. А вот с Градским, дай бог ему здоровья, он точно будет вариться в одном котле. Даже после смерти придётся видеть эту наглую физиономию! А ещё там Линда. – «Здравствуй, подруга. Рад тебя видеть, хотя надеялся, что мы встретимся намного позже». Интересно, можно ли будет ненадолго пройти в рай, дабы поздороваться с мамой? – Я бы хотел увидеть добрую женщину по фамилии Оболенская. – А Вы ей кто? – Казнённый за душегубство сын. Однако, о каких глупостях он думал! А погода хорошая. Тихий весенний вечер. Только душно, как перед дождём. Небо заволакивало тучами. Свистел далёкий ветер. Прижимались друг к другу берёзы. Ссыльного преступника подвели к перекрёстку трёх дорог. Один из мужчин огляделся вокруг, словно боясь свидетелей. Конечно. Кто осмелится убивать под взором чужих глаз? Владислав переместил вес тела на одну ногу, запустил руки в карманы и выпустил наружу большие пальцы. Его подбородок был гордо вздёрнут, а глаза смотрели прямо и уверенно, словно нанизывая наблюдателей на два серых луча: – Стреляйте быстрее. Чего возитесь? Дождик накрапывает, я мокнуть не собираюсь. Мужчины переглянулись. – Он дурной, что ли? – Отправляйся домой, парень. Что происходит? Они собираются стрелять? – И, просим, впредь будь благоразумнее. *** Сумеречный свет коснулся впалой бледной щеки. Владислав приоткрыл слезящиеся глаза, силясь оглядеться вокруг. Он лежал в промёрзлой грязи, прямо на дороге. Рядом темнели деревенские улочки и дома, и высилось недоступное небо. На парня капал холодный дождь; совсем нетипичный для данного времени. Воздух растекался струйками прохлады, пробирался под его старую фуфайку и стремительно убегал. Оболенский застонал. Его раны саднили и болели, но они были ничем по сравнению с чернотой отчаяния. У бедолаги не было не только сил, но и желания, чтобы те появились. Ничего, кроме пустоты. Огромный, тесный тоннель, в конце которого выключили свет. Он плохо помнил, что было несколькими днями ранее. Повозка, в которую его запихнули, подобно мешку с удобрениями, и в которой потом ему пришлось трясти без еды и воды. Чёрт знает, сколько времени прошло, прежде чем его выкинули из этого катафалка. – Даша… Дашенька... Владиславу начало казаться, что его вспоминают, ждут, и что они с женой обязательно встретятся. Где же она? Но потом его потянуло в сон. Барахтаясь в грязи, несчастный не мог подняться на негнущиеся ноги. Дождь усилился. Капли оседали на дорогу, омывали его губы, нос, щёки, создавали кровавые подтёки. Владислав продолжал лежать, не шевелясь. Он был опустошён и раздавлен, но лёгок мыслями над собой. – Здравствуй, – рука с посеревшими ногтями убрала с его лица промокшую прядь волос и коснулась раны над губой. – Бедный. – Линда? – выдохнул он, с трудом ворочая языком. – Ты здесь. А у меня ничего не получилось. Я не смог вернуться домой и начать жить счастливо. Прости. – Говорят, если человек неоднократно побеждает смерть, он очень нужен здесь. Кто-то очень хочет, чтобы ты жил. – Это глупо. Мне встать невмоготу… – Ты знаешь, что там, куда ты отправляешься, не так уж здорово? Посмотри на меня, – девушка приподняла его подбородок, и он заметил тину на её волосах и след от удушающей верёвки на шее. – Я убила себя. Но если всё вернуть назад, я бы осталась здесь. – Линда, я спать хочу… – прошептал Владислав и сжался в комок, стремясь сохранить последнее тепло. – Оставайся здесь, если хочешь. Спи. Я заберу тебя с собой. Но тогда ты выйдешь из игры и не выполнишь данного мне обещания. А на тебя это совсем не похоже. Ведь раньше ты всегда держал своё слово. – Что же мне делать? – Оболенский схватился за руку подруги, как за единственное, что держало его на плаву. – Твоё время ещё не пришло. Проснись и найди помощь! – последние слова Линда выкрикнула, отвесив ему звонкую пощёчину. Владислав распахнул глаза и тут же задохнулся от попавшей в рот дождевой воды. – Линда? Но подруги и след простыл. Наверное, для каждого рано или поздно наступает момент, когда нужно «просто встать и пойти». Неважно, после чего ты оправился: после трагедии, болезни или драки…Ты просто понимаешь, что если дальше будешь лежать, наступит разложение; физическое или моральное. Пять лет назад Оболенский смог переступить через себя и включиться в ритм сибирской жизни, оставив позади истерики и сожаления об утраченном счастье. Если бы он этого не сделал, то уже через месяц болтался бы в петле. А если он уснёт сейчас, то уже не проснётся. – Бог меня не заберёт. Не в этот раз. Это та самая развилка! Если отправишься направо, окажешься в пригороде, а там и до Москвы недалеко. Нужно лишь дойти до одного из дворов и угнать лошадь. Встать на ноги удалось с четвёртой попытки. На мгновение Владиславу показалось, что он не справится. Просто выдохнется на полпути. В крови, грязи, высохших слезах… Но мысль о том, что он скоро увидит жену и детей, подстегнула его на подвиги. Тело, веса которого он не чувствовал, понесло его по развилистой дороге, к покосившимся избушкам. Оболенский отплёвывался сгустками крови и дрожал, словно в лихорадке. Он не мог назвать себя слабым человеком, но в последнее время на его долю выпало слишком много потерь и боли. В том, что Линда закончила свою жизнь именно так, не было ничего удивительного. По её собственному признанию, она долго к этому шла. Но почему, чёрт возьми, именно сейчас? Что послужило главной причиной? Беременность? Владислав закрыл себе рот ладонью. Ему захотелось плакать, как в детстве, родной матери: с всхлипами, криками, топоча ногами. Или, может, дело было в неразделённой любви? Но разве он был повинен в том, что не смог ответить Линде взаимностью? Да она была для него как сестра! Такие отношения нужно беречь даже больше, чем любовную привязанность! – Как я с таким грузом жить-то буду?! – крикнул Владислав, обратив взор на небо. Он привык не лечить свои душевные свои рубцы, а лишь зарисовывать их, описывать, романтизировать. Но со столь огромной раной это вряд ли сработает. Тем временем Оболенский приблизился к одному из домов, миновал калитку и прошёл на задний двор. Он никогда прежде не занимался воровством. Но хозяева дома будут слишком шокированы, увидев на пороге окровавленного человека, который заявит, что хочет увести их коня. Хлипкая дверь сарая поддалась легко. С правой стороны послышалось фырканье. Парень протянул туда руку, и та легла на тёплую морду животного. Ему повезло, это оказалась обычная домашняя лошадь пегого окраса. – Пожалуйста, веди себя тихо, – попросил Владислав, потрепав скакуна по голове. – Ты довезёшь меня домой, а потом я тебя отпущу. – Эй! Ты что там делаешь?! Мысленно прокляв всё на свете, бывший дворянин обернулся на голос. В дверном проёме стоял поджарый и высокий мужик лет сорока. В руках он держал свечу, что освещала его преисполненное злобы и удивления лицо. – Послушай, мне очень нужна лошадь, – начал Оболенский, но в следующую секунду над его головой просвистел чужой крепко сжатый кулак. Свеча потухла и отлетела в угол. Теперь пространство освещалось лишь светом бьющей в окно луны. – Да что вы все на людей бросаетесь! – возмутился Владислав, поняв, что драки не избежать. Он не мог ударять слишком сильно, отчего поединок затянулся. Хитрой подсечкой ему удалось свалить мужика на землю, но тот быстро вскочил вновь. Владислав плохо разбирался в кулачном бое, но зато, благодаря прошлым многочисленным испытаниям и старым ранам, был способен терпеть сильную боль. – Это глупо, я всего лишь хотел… Противник поймал его за руку. Оболенский ударил того по крепкому животу, но это ни к чему не привело. Оставалось изловчиться и ударить ногами. Мужик отлетел на метр, но на поясе у него висела дубина, которая вскоре едва не впечаталась Владиславу в лицо. Крестьянин был поражён этим парнем – таким худощавым, но до одури ловким! Казалось, незнакомец заранее предугадывал, куда противник хотел нанести удар, и уворачивался. – Это всё, на что ты способен? Драка превратилась в соревнование. Обоим было интересно, сколько они выдержат. – Вот сукин сын какой! Оболенский отвёл взгляд от противника и попытался отдышаться, но тот вдруг нанёс ему удар в область печени, которую и так едва не отбили несколькими днями ранее. Бывший дворянин рухнул на колени, потеряв точку опоры. – Не очень-то честный приём… Это подтолкнуло его к более активным действиям. Видя, что мужик собирается ударить дубинкой по его затылку, Оболенский достал из кармана своей фуфайки тяжёлую цепь; она лежала там с незапамятных времён, и раньше ему даже в голову не приходило использовать украшение как предмет самообороны. Но терять уже было нечего. – Не плачь битый, плачь небитый! – изрёк Владислав и хлестанул цепью по глазам приблизившегося соперника. Крестьянин едва успел закрыть их. Резкая боль взорвала его сознание. – Какая полезная вещица, – ухмыльнулся Владислав и спрятал драгоценность обратно. Но мужик и не думал останавливаться. Из его глаз катились слёзы, но победа стала для него делом принципа. Он схватил крюк, на который ранее подвешивал свиные туши; благо, противник его не опередил! Он не хотел никого убивать, но наказать вломившегося на чужую территорию ублюдка было просто необходимо. Владислав не понял, в какой момент потерял ориентацию в пространстве. Упав лицом в землю, он лишь почувствовал прикосновение чего-то холодного к своей спине. Мужик вспорол его одежду и отпрянул. Под чужой фуфайкой и рубашкой было множество объёмных рубцов. Самый крупный из них даже нельзя было покрыть ладонью. Что это? Следы от ударов плетью? Оболенскому стало смешно. – Мои шрамы нечувствительны к боли. Можешь не стараться. Собрав остатки сил, он перевернулся и нанёс решающий удар ногой в лицо мужика. Тот угадил в стол, на котором был собран всякий хлам, вроде баночек и инструментов. Всё это с грохотом посыпалось, и тогда Оболенский решил, что перестарался. Теперь-то от него точно толку не будет! Его взгляд едва фокусировался на чём-то не расплывчатом, дышалось очень рвано. Если крестьянин решится продолжить бой, он не сможет дать отпор. – Кто ты, чёрт тебя забери? – пробормотал поверженный соперник, барахтаясь среди сломанного и разбитого барахла. Он ожидал чего угодно. Быть может, за спиной у белобрысого ублюдка прямо сейчас вырастут дьявольские крылья? Ну не мог простой смертный человек быть таким изворотливым! – Владислав Оболенский. Бывший дворянин и отбывший свой срок ссыльный преступник. – Чего? – невозмутимая интонация «белобрысого ублюдка» повергла мужика его в шок. После такой-то битвы! – Вставай, – Оболенский подошёл к незнакомцу и протянул ему руку. – Какого хрена ты хотел-то? – спросил тот, схватив чужие тонкие пальцы. – Да лошадь мне нужна, твою мать! Что за люди? Сначала бьют, потом спрашивают! – Лошадь? Врёшь, сукин сын! Небось, сарай хотел поджечь? – Нет. Зачем мне это? Я не поджигатель. Да и не вор. Мне просто нужно уехать домой… – Я Степан, – наконец-то представился крестьянин. – Потрепали мы, конечно, друг друга. Говоришь, домой нужно? Растерявший боевой азарт Владислав только кивнул. Оставалось лишь надеяться, что мужик не нападёт на него сзади. – Меня жена ждала… Пять лет. Мне очень хочется её увидеть… – Жена – это святое. А дети есть у тебя? – Да, сын и дочь. – Я всегда мечтал о сыне. Но у меня три дочери. Давай меняться? Я тебе лошадь, а ты мне – эту свою длинную штуку для драки; которой ты мне едва глаза не выбил. – Это цепь на шею, – Оболенский внутренне возликовал. Более выгодную сделку и вообразить было сложно! – Она серебряная, дорогая. Можешь продать, когда деньги понадобятся, – и достал из кармана окровавленный аксессуар. – Откуда такие цацки? – глаза мужика азартно блеснули. – А говоришь, не вор! Забирай лошадь, заслужил. И пообещай больше не вторгаться на чужую территорию! Люди здесь злые, насмерть зашибить могут. – Обещаю. *** Владислав судорожно закашлялся. Сырая земля набилась ему в рот, нос и уши, глаза запорошило дорожной пылью. Рядом фыркнул конь, и Оболенский понял, что если он сейчас не поднимется, то попадёт под копыта скакуна, что сопровождал его последние два дня. Вчера он уже не соображал, что происходило вокруг, и молил высшие силы о смерти. Но вместо скелета с косой над ним неожиданно склонился седовласый мужчина. Старик что-то бормотал, хлопал его по щекам и принёс ему спасительной воды. Владислав сначала кричал, что ему срочно нужно домой, а после стал бегать за встречными людьми с одним и тем же вопросом: «Вы не видели девушку? Такую невысокую, темноволосую, худую, с серо-зелёными глазами?!» Происходящее сейчас казалось Владиславу длительным сном. Но конь вдруг ткнулся в его лицо мягкой мордой, словно сказав, что всё это было взаправду. Владислав попытался воссоздать в памяти одну из учебных таблиц: если получится – значит, не всё потеряно. Перед глазами всё плыло, но парень прищурился и увидел знакомый забор. Что же получалось? Он жив – это очевидно. И если это его бывшая усадьба… Дашенька! Конь недовольно фыркнул. Оболенский обнял скакуна за шею, пытаясь не закричать от переизбытка эмоций. Сердце заколотилось, будто бешеное. Он не мог заявиться домой в таком виде; нужно было хотя бы умыться. И если Дарья здесь, то рано или поздно она выйдет за пределы забора. А если не она, то хотя бы Тимофей или ещё кто-то из крепостных появится. Владислав отпустил коня и буквально дополз к реке. *** Белочка осторожно приоткрыла двери в спальню мамы. Та спала, разметав по подушкам густые волосы и уронив на пол открытую книгу. Последнюю неделю Дарья плохо себя чувствовала. Наверное, простудилась, когда сидела на террасе в дождливый день. А вчера ещё Модест вёл себя из рук вон плохо: растащил по комнате краски сестры, а потом носился кругами, изображая монстра и вопя, пока мама не пожаловалась на мигрень. Девочка бросила взгляд на часы в коридоре. Они показывали шесть утра. Сегодня ей точно никто не помешает выйти за пределы имения и закончить картину под названием «Брезжащая зорька!» Ей очень нравился этот ритуал: наспех натянуть тёплый свитер и «мальчиковые» штаны, спрятать за пазухой кисти, краски и альбом, прошмыгнуть вдоль коридора, миновав крепостных, которые при этом прятали улыбки и делали вид, что не заметили её, и, оказавшись на крыльце, вдыхать прохладный воздух, наблюдать за взлохмаченным рассветом, поглощающим сереющую тьму, делать зарисовки… – Барыня, Вы бы чаю попили, – предложил Тимофей. – Спасибо, попозже, – ответила Белла. – Мне нужно рисовать. – «Какая она всё-таки… – подумал мужик, открыв двери перед маленькой госпожой. – Вся в отца! Талантливая, вежливая, трудолюбивая. Другие барские дети в выходные дни спят до полудня, а она чуть свет – делом занята». Не замёрзнете-то, Изабелла Владиславовна? – вслух спросил он. – Погода нынче переменчивая, а Вы в одном свитере. – Нет, мне так тепло, – девочка одарила крестьянина улыбкой и спрыгнула на крыльцо. Сегодня был исключительный день, – она осмелилась пойти против наставлений матери и спуститься к протекающей поблизости реке. Белочка знала, что вернётся очень скоро. Мама ни о чём не догадается, а у неё наконец-то будет возможность воочию посмотреть на сиреневый туман над водой и нарисовать водяные растения. – Как удивительно! – шептала маленькая дворянка, ступая по мягкой траве и осматриваясь вокруг. – Люди тратят огромные деньги на путешествия, ходят по музеям, смотрят на памятники, а настоящая красота – вот, совсем рядом! Мы можем наслаждаться ею каждый день абсолютно бесплатно. Только мы этого не ценим; проходим мимо, стремимся поспать подольше, засиживаемся в четырёх стенах… В зыбкой дымке стали появляться ветки кустарников. Над рекой стелился белый пар, и возникало ощущение, что вода закипела. Кругом стояла тишина. Белочка невольно поёжилась, а потом по-турецки села на землю, достала принесённые с собой принадлежности и стала быстро перелистывать альбом в поисках чистого листа. Серп месяца уступил место полусфере солнца. Линия горизонта разгорелась. На фоне этой красоты пролетел величавый коршун. И вдруг тишину нарушили звуки судорожного кашля. Белла в страхе округлила глаза. Она привыкла к тому, что в это время здесь, кроме неё, никогда никого не было. Измазанная в зелёной краске кисть дрогнула, оставив на листе кляксу. – Вот ведь положение какое, – забормотал кто-то в высокой траве. Разумным решением было бы закрыть альбом и убежать домой, но девочка словно приросла к месту. Она всегда боялась пьяниц и дебоширов, но сегодня сострадание оказалось сильнее инстинкта самосохранения. А вдруг там притаился сбившийся с дороги путник? Трава зашевелилась сильнее. Белла напрягла взор и разглядела сидящего на коленях человека. Он умывался, склонившись над водой, и дрожал от холода. Ей стало спокойнее. Незнакомец выглядел очень уставшим и безобидным. Может, окликнуть его с явным намерением помочь? Но мужчина вдруг рухнул на землю, что-то вымученно простонав. Он не ел и не спал ни первые сутки. Моральное и физическое истощение достигли апогея. Жизнь очень непредсказуема: чёрт знает, где он проснётся, и проснётся ли вообще. Быть может, его вовсе не существовало? И всё это – лишь чья-то злая шутка, как город под бумажным колпаком? Пальцы рук и ног онемели от холодной воды. В висках время от времени чувствовался болезненный стук, который отдавался по всему лицу. Живот гудел от постоянных побоев. Неизвестно, в каком состоянии была кожа на том месте, – бедолага её почти не чувствовал. – Прости, ты в порядке? Белочка была проста и наивна. Она частенько обращалась к незнакомым людям на «ты», говорила им: «Привет», но после всегда исправлялась: «Ой, то есть, здравствуйте!» Владислав чувствовал себя бездушной куклой, выполняющей микроскопическую функцию. В его голове всё смешалось, любой звук извне провоцировал всплеск страха и агрессии. Он открыл глаза с явным намерением дать сиюминутный отпор нарушителю своего спокойствия, но тотчас облегчённо выдохнул: – Ребёнок… Ты чего здесь делаешь? На большее сил не хватило. Язык распух и перестал ворочаться. – Не лежи на холодном, – девочка потрепала его за плечо. – Не даёшь умереть спокойно… Белочка отошла на пару шагов. Представьте, что вы встретили старого друга? Ощущение, когда человека давно не видел, но знаешь, что очень его любишь; и в груди что-то начинает щемить. Ей бы забрать альбом и краски, и уйти восвояси, но она смотрела на чужие белёсые брови, окровавленные волосы и сомкнутые веки, и слабела в коленях. – Что ты здесь делаешь так рано? – спросил бывший дворянин, застыдившись своего внешнего вида и полуобморочного состояния. – Я рисовала, – малышка кивнула на оставленный вблизи альбом. – Разве родители тебя не учили, что с незнакомцами опасно разговаривать? Владислав наконец сфокусировал взор на своей собеседнице: у неё оказалось очень живое и сосредоточенное лицо. Его сердце заколотилось, к горлу подступило. И почему ему казалось, что он когда-то уже видел её? – Мой отец говорил, что люди – идиоты, – на посиневших губах ребёнка созрела улыбка. – И что они меня должны бояться, а не я их. А мама его поддерживала. – Ну, он в чём-то прав, – Владислав сделал очередную попытку подняться на ноги, и девчушка тут же схватила его под локоть. – А твои родители – тоже творческая интеллигенция? – Отец – художник. И плохой человек. – Чем же он так плох? – Не знаю, – девочка пожала плечами, и Оболенского вновь умилила эта непосредственность, на которую были способны только дети. – Так люди говорят. Мол, он делал очень нехорошие вещи. Но я бы его простила. Потому что очень соскучилась… Чем дольше Владислав смотрел на девочку, тем сильнее сомневался в реальности происходящего. Она была какой-то кукольной, очень воздушной; как ангел из старых сказок. Чего стоили только её белоснежные волосы, небрежной волной спускающиеся на неокрепшие плечи. – Ты на него очень похож. Но он одевался по-другому, – пискнуло невесомое создание. На Владислава вдруг снизошло озарение. В висках снова застучало, вернув ноющую боль на лице. Он широко раскрыл рот и начал интенсивно дышать, надеясь, что девочка возьмёт на себя инициативу развития событий. Такой поворот событий просто не укладывался у него в голове! – Белочка… Я же… Ты меня не узнала. Я просто… Спутанные мысли требовали реванша. Владислав попытался взять себя в руки, но некстати поперхнулся затекшей из носа кровью. Он ожидал, что теперь дочь точно испугается и бросится наутёк, но та продолжала стоять, оцепенев. Оболенский немало воодушевился; у него появились силы восстановить дыхание, лицо порозовело. – Белла, – он подполз к девочке и взял её ладонь в свою. Маленькие бледные пальчики были измазаны краской. – Виридоновая зелёная, масляная. Я помню… Девчушка пришла в себя и отшатнулась. – Да посмотри на меня повнимательнее! – в этот момент Владислав впрямь напоминал лиходея, не дающего прохода замешкавшемуся ребёнку. – Я – твой отец, дурочка! – Нет, – в нежном девичьем голосе не было страха или обиды. Лишь вселенская тоска. – Ты пахнешь не так. Вот, – Белла освободила руку и достала из кармана своих штанов маленький флакон с остатками парфюма. – Папа так должен пахнуть. Владислав зашёлся в сухом кашле, едва его нос уловил нотки миндаля и древесины. – Да я тебя на руках носил! Мы котов рисовали! Пироги пекли! Он перешёл на крик, но вовремя осёкся. Всё же Белочка не виновата. Когда они виделись в последний раз, ей и пяти лет не исполнилось. Неудивительно, что в её детских воспоминаниях отложился образ красивого, гордого человека, от которого всегда за версту несло духами. И он, со своими ссадинами на лице и лохмотьями вместо одежды, уже не имел никакого отношения к тому холёному буржую. Белочка крошечными порциями глотала воздух. – Когда станешь старше, я расскажу тебе, почему так важно быть громкой, грубой и занимать пространство. Светловолосый молодой человек в рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами сидит в углу кровати, поджав под себя ноги, и треплет дочь по волосам. За окном – тихое зимнее утро. Ещё нет ни людей, ни птиц, ни животных, ни повозок. Даже каёмка солнца пока не показалась из-за горизонта, отчего в комнате стоит полумрак. По утрам отец семейства Оболенских всегда вёл себя странно: суетился, планировал предстоящий день, звенел цепями, ронял принесённые из библиотеки книги. – Во многих случаях необходимо говорить: «не перебивайте меня!» вместо привычного: «извините» и «потому что я так сказала» вместо: «потому что мне родители запретили». Белочка кутается в одеяло и плотнее прижимается к папе. Она ещё совсем сонная, словно воробушек. Через секунду она закрывает глаза, ощущая, как прохладные пальцы гладят её лоб. – Не бойся заявлять о том, что тебя злит. Никогда не откладывай в сторону свой комфорт ради других людей. Сладкая дрёма приходит быстро, но девочка ещё старается вслушиваться в звуки родного голоса. Она знает – папа плохому не научит. – Ты хранила этот парфюм? Всё время? – в уголках глаз Владислава блеснули слёзы. Он не знал, за что дочь его так любила. Но внутрь словно что-то тёплое налили. Белочка безмолвно кивнула. Каждому человеку на свете были даны чувства. Их пять, а может, больше, но каждое из них, помимо основной функции, несло тактильную. Её ладони заскользили по шершавым щекам блудного родителя. По коже Владислава пробежали тысячи мурашек. Он вспомнил своё детство, мать, отца, первую встречу с будущей женой, свадьбу, рождение ребёнка… И с каждым воспоминанием тяжёлая голова прояснивалась. Миллионы клеток умирали и вновь возрождались. Белочка вдруг отстранилась и залилась слезами. Обычно она не любила плакать на людях, и месяцами копила в себе эмоции, которые потом в один момент обрушивались на неё, словно лавина. А, может, дело было в том, что к ней вернулся единственный человек, перед которым можно было не притворяться? – Что ты, моя хорошая? Вспомнила, да? Ей хотелось рыдать до изнеможения: то ли от счастья, то ли от обиды, то ли от опасений – вдруг отец снова исчезнет на много лет? Девочка не чувствовала ни холода, ни затруднённого дыхания, ни веса собственного тела. Она лишь топала ногами, кричала и извивалась, не давая папе поймать себя в капкан трясущихся рук. – Тише, моя хорошая, тише, – шептал Владислав, понимая, что отвык от детских истерик. – Успокойся. Бедненькая… – его ладони запутались в чужих белоснежных волосах, сжали хрупкие плечи, и в итоге, он притянул дочь к себе. Беллу вдруг оглушил особо острый приступ головной боли. Она в последний раз всхлипнула и вцепилась в воротник чужой куртки. – Прости, Белочка, прости, – Владислав плохо осознавал, за что извинялся. Наверное, за всё на свете. – Я так тебя люблю. Больше жизни люблю... – Сейчас, наверное, тебе надо сказать, как я выросла, – утерев лицо, пролепетала Белла. – Да, изменилась… Красивая очень. На меня похожа, – кивнул Владислав. – Я просто растерялся. Не признал тебя сначала. И свитер у тебя чудесный. Девочка вздёрнула брови. На ней было надето «обмундирование», которое было не жаль пачкать в красках. Мама о нём обычно говорила: «Откуда у тебя такая дурацкая кофта? Её словно из полотенца сшили!» Небо озарилось розовым светом. Туман постепенно рассеялся, трава покрылась росой. День вступал в свои полноправные владения. – Как там мама? – задал свой самый животрепещущий вопрос Оболенский, и его ладони моментально вспотели. – Мама ещё спит, – ответила дочь, ещё не до конца веря свалившемуся на неё счастью. – Она много плакала. Любила тебя очень. И любит до сих пор. Пойдём домой, папа. *** – Белла! Сейчас же иди ко мне! Наказание какое-то! Прорезавшийся из ниоткуда женский голос оцарапал слух Владислава, а затем он почувствовал небывалый жар. Его будто запихнули в баню по-чёрному; даже в глазах защипало от льющегося со лба пота. Этот силуэт он узнал бы из тысяч; хрупкая фигура, копна смоляных волос, летящая походка… Оболенский до боли зажмурился, словно желая прогнать от себя наваждение. Ну что ж, он дождался. Только легче от этого не стало. Наоборот, в области сердца что-то больно кольнуло. И что теперь делать? Подойди? Как нелепо это будет выглядеть! – «Здравствуй, я пять лет назад разрушил к чёртовой матери наше общее счастье, довёл тебя до состояния, из которого ты не выбралась до сих, а теперь хочу спросить, как у тебя дела». А она всё так же хороша. Это было видно даже издали. Каким же идиотом он был, когда молился о смерти! Ради данного мгновения стоило жить. Владислав улыбнулся – открыто и широко, не обращая внимания на боль в губах. За все минувшие пять лет он не испытывал такого облегчения. Белочка требовательно потянула его за руку: – Пап, ты так и будешь стоять? На долю Оболенского выпало немало серьёзных разговоров. Он привык импровизировать на ходу и часто выдавал такое, от чего у самого потом глаза на лоб лезли. Но сейчас он еле-еле мог думать. Они с женой не переписывались последние четыре месяца, потому что ему постоянно чего-то не доставало: то чернил, то сил удержать перо. Даша отвыкла от семейной жизни, у неё теперь другие заботы. Но даже если он ей не нужен… Ну, всякое в жизни бывает. Не сложились у них долгосрочные отношения, что поделать? Значит, он будет жить в одиночестве и превращать своё разбитое сердце в искусство. – Пап, чего ты? Белла, которую немало вывела из себя несобранность родителя, сама пошла к маме. Дарья же тем временем мысленно проклинала непослушание дочери, свой долгий сон и безответственность крепостных. – Мам, отец вернулся! – во весь голос крикнула подбежавшая к ней девчушка. Молодая барыня устало улыбнулась. Первое время дочь искала папу в каждом светловолосом мужчине в тёмных одеждах; потом вроде свыклась с его отсутствием, но иногда с ней всё ещё случались подобные ностальгические приступы. – Сколько раз тебе говорить, что так делать нельзя? Что за побеги из дома с утра пораньше? – Папа приехал! – повторила Белочка. – Да не болтай! Оболенский прикусил язык. И как поздороваться с бывшей женой? Не скрывая своих чувств, с придыханием и нежностью? Слишком глупо! По-мальчишески, с улыбкой до ушей? Клоунада какая-то! Поздоровается как со старой знакомой: спокойно и в меру доброжелательно. Дарья повернула голову. Наплевав на всё, Владислав двинулся вперёд. В конце концов, он прожил с этой женщиной около пяти лет, и у них двое общих детей. Так неужели он не мог просто взглянуть на неё? – Здравствуй. Звуки трескуче-сухого голоса заставили молодую барыню вздрогнуть. В нескольких шагах от неё стоял изрядно побитый жизнью незнакомец. – Простите, Вы ошиблись, – ответила она, крепче сжав руку дочери. – Ты меня не узнаёшь? Присмотрись. – Да что Вы ко мне прице… Дарья замолчала на полуслове. Мир треснул и стал чёрно-белым. Небеса разверзлись. Негромкая музыка ласкает слух. Жеманные барышни поедают пирожные и разговаривают о нарядах. Она стоит в углу, потому что вся эта мишура действует ей на нервы. Лучше бы она осталась в своей комнате и почитала хорошую книгу! – Говорят, нельзя трогать произведения искусства, но сегодня я нарушу это правило. Её плеча касаются прохладные пальцы, и землю выбивает из-под ног. Юноша в чёрном плаще смотрит трепетно и изучающее. Взгляд выразительных серых глаз останавливается на её руках, а затем скользит ниже. Его белоснежные волосы падают на лоб, а на губах играет мефистофельская улыбка. – Простите, а Вы… – Вы меня не узнаёте? Мы недавно с Вами виделись. Я Владислав. Её лицо окаменело. Этого не могло быть! Сколько ещё он будет ей мерещиться? В утомлённых глазах парня отражались блики восходящего солнца. Истерзанные губы растянулись в виноватой улыбке. – Влад… Ты… Ты же… Тебе нужно лицо… водкой протереть. Это кровь у тебя… Дарья сих пор не упала в обморок лишь потому, что ещё не до конца осознала происходящее. А он смотрел на неё с глубокой нежностью – с той, которую обычно так стыдятся. Вот она – ниточка, приведшая его к жизни. Та, ради которой он отбрасывал мысли о самоубийстве; та, из-за которой не спал ночами; та, во имя которой можно было всё продать, потерять и растратить. Хрупкая Вселенная, что когда-то полностью отпустила себя и доверила ему свой комфорт, здоровье, помыслы и жизнь. Прекрасная нимфея. Его первая и последняя любовь. Почти не изменилась: такая же юная, уставшая, грустная. – Красивая, – Оболенский удручённо покачал головой. – Ты всегда была красивой. Белочка вновь заплакала. Раньше она думала, что жизнь нужна лишь для того, чтобы учиться, рисовать, следить за братом и обнимать маму. Но сейчас поняла, что это не так. Жизнь была дана ей, чтобы дождаться самого дорогого человека. И она выполнила своё предназначение: пусть и не сразу, но узнала отца; даже несмотря на отсутствие на нём аксессуаров и плаща. Да и как его не узнать? Он ведь и обнимал по-другому! Он – немножко как она сама. – Наверное, ты проклинаешь меня за доставленную боль? – хмуро спросил Владислав. – Возможно, я зря подошёл… Но я очень хотел тебя увидеть. Я ведь и жил только благодаря надежде. Всё думал: «Вот умру, и больше никогда не увижу Дашу. Значит, нужно жить». Я идиот, но чувства к тебе… впитались в меня, что ли. Их из меня даже плетью не выбили. – Нет, не проклинаю. Окружающая обстановка окончательно поплыла перед глазами Дарьи. Деревья, забор, лица – всё свелось к чужим жемчужным глазам, лёгкой улыбке и ранам над бровями. Она хотела ещё что-то сказать, но потеряла сознание. Владислав бросился к возлюбленной и взвалил её безвольное тело на руки. Каждой клеточкой тела он ощутил родное тепло. Белочка охнула и посмотрела на отца во все глаза, словно спрашивая, что им делать дальше. Но тот уже не слышал и не видел ничего вокруг. – Дашенька… Ласточка моя… Бледные, обветренные губы коснулись припухлых капризных губ. Прелесть весеннего утра вселяла надежду и создавала ощущение бесконечности.