Гнев

Намджун удерживает внимание на Юнги боковым зрением, пока читает заметки за эту неделю в чужом дневнике. Он акцентирует внимание особенно сильно на последних записях, понимая, что они приближаются к основному пласту разбора терапии. — Что из всего этого, — Намджун закрывает дневник и протягивает его Юнги, — вас беспокоит до сих пор? — Семья, — Юнги выпаливает это быстрее, чем было нужно, — и мой страх услышать, что я разочаровал их. — Хочу уточнить: говорили ли они вам прямо, что вы их разочаровали? — Намджун сидит, закинув одну ногу на другую и сложив руки на колене. Можно было бы сказать, что это закрытая поза, но в действительности ему просто удобно. — Подумайте, может быть, в детстве или после того, как вы ушли из дома? Была ли поддержка вашей самостоятельной жизни или наоборот? Они мало говорили о прошлом Юнги. Мин ненавязчиво избегал этих тем, и сейчас, когда появился реальный шанс обсудить детство, Намджун не намерен его упускать. Все травмы, неумение контролировать свои чувства, страхи, неудачные попытки самореализации — это всё большим комом тянется именно оттуда. Ребёнок — чистый лист, и только взрослые, особенно родители, могут наполнить его новой информацией: о мире, о людях, о себе, о том, как нужно общаться и взаимодействовать друг с другом. — Нет, не говорили, — Юнги отвечает спустя продолжительное время. Он напряжён. Это ощущается в запахе — кислый, с нотками горечи; в позе — скованная, с опущенными плечами; в выражении лица — прикушенная нижняя губа и опущенный вниз взгляд. — В чём для вас проявляется разочарование со стороны других людей, семьи? — Намджуну нужен полный ответ, возможные ситуации, когда Юнги пусть и косвенно, но задевали. Могло ли это быть передано через непрямую коммуникацию? — Я не знаю. — А если бы знали? — Намджун повторно использует этот ход, не уверенный, что он сработает, но Юнги не возмущается. Он сжимается ещё больше, визуально делая себя меньше, чем есть на самом деле, крепко зажмуривается — спорит с собой? — и отвечает: — В осуждении, — Юнги устало откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Он хмурится и звучит как сдавшийся, смирившийся с неизбежным, человек. — В том, что не обращаются за помощью, хотя раньше обращались. В сочувствии. В… в том, что от тебя что-то ожидают, а ты не можешь этого дать. — Вы можете перечислить ситуации, когда ощущали подобное? — На работе, — Юнги продолжает быть отстранённым, поза не меняется, запах словно угасает, теряя свой острый и ни с чем не сравнимый привкус, глаза закрыты, — как-то раз меня вызвали на разговор. Уже не помню деталей, но всем выписывали премию за работу, вроде как, а меня вызвали, чтобы уволить. — Вы ощутили, что разочарованы собой? — Думаю, да, — Юнги импульсивно сжимает ладонь в кулак, — я вложил столько сил? Времени? А меня словно… мне показали на выход, словно всё, что я делал, оказалось бесполезным. Сейчас я уже чувствую себя более готовым и просто не жду ничего хорошего, когда меня вызывают на личный диалог. — Вас это злит? — Постоянно, — Юнги неохотно открывает глаза и смотрит в потолок, — мне кажется это таким бессмысленным: я что-то делаю, пытаюсь быть лучше, чем есть на самом деле, но это совершенно не окупается. И с родителями. Они ждут, что я начну строить с кем-то отношения, приеду на Рождество с омегой, но как я могу? У меня нет сил, чтобы с кем-то знакомиться, уделять внимание. И получится, что мне в любом случае надо будет выбирать, что важнее: выспаться после работы или провести время с кем-то, кто мне должен быть важен. Юнги словно прорвало. Он растекается по дивану, продолжая рассказывать потолку, как сильно он чувствует себя загнанным в ловушку чужих ожиданий, как пытается одновременно всё контролировать, но не получается, и это выплёскивается в бесконечный поток агрессии. Намджун не перебивает его, чутко фиксируя, что запах колеблется в зависимости от того, о чём рассказывает Юнги. Семья — феромон смягчается, работа — становится жёстче, разговоры о личном — скачет где-то между, словно Юнги никогда не думал об этом всерьёз. Намджун понимает его проблемы. Чужие ожидания и попытка им соответствовать — это ловушка ума. Кажется, что с ней получится предугадать правильную линию поведения, чтобы чувствовать себя хорошим, правильным. И, получая это ощущение, успокаиваешься. В сущности же любые ожидания основаны на предубеждениях и стереотипах, которые впитываются, не всегда осмысляясь критически. И реальность далеко не всегда совпадает с той картинкой, которая сложилась в голове. Намджун ждёт, чтобы уловить, когда Юнги выдохнется, обессиленный своим всплеском эмоций, чтобы дать то, что ему не дали в своё время родители. — Я просто, блять, не знаю, что мне делать, чтобы не ощущать этого постоянного бессилия, которое я прячу за злостью, — Юнги убито заканчивает свой рассказ, — когда я злюсь, то после мне немного, но лучше. — Я понимаю, — Намджун кивает, хоть Юнги этого и не видит, — ваши агрессивные импульсы не всегда связаны с насилием, по крайней мере, не к другим людям. Вы используете злость, чтобы отстоять свои границы, проявить своё «я», которое игнорируется всеми остальными, заставить себя что-то делать. — Да. Злость Юнги — защитница. Она проявляется только в ответ на какой-то фактор: когда его личные границы нарушены или не удовлетворены определённые потребности. В случае же с судимостью злость была направлена явно на что-то иное. Намджун делает себе пометку вернуться к этому вопросу позже, сейчас им надо проработать другой момент. — Вы чувствуете разочарование в себе, когда злитесь? Юнги отвечает не сразу. Он поворачивает голову в сторону, прокатывает её по спинке дивана, рассматривая весь потолок, и только потом, ощутив внутри себя отклик, говорит: — Нет. Намджун делает пометку: «Юнги считает проявление злости примером для решения проблем». Им надо копать глубже. Кто ему дал такой пример? Омега-отец и сестра отметаются сразу, несмотря на то, что они довольно значимые для Юнги фигуры. Остаётся только отец-альфа. Мина не били, не насиловали — для этого нет никаких предпосылок. Били папу-омегу? Намджун задумывается на мгновение и спрашивает: — Как вы относитесь к омегам? — Омегам? — Юнги даже приподнимает голову и садится более устойчиво. Он явно озадачен вопросом, но не спорит и просто отвечает: — Я должен их защищать. Теперь озадачен Намджун. Он постукивает пальцами по ручке кресла, пытаясь понять, с какой стороны зайти. — Кому? — Что? Что «кому»? — Кому вы должны, — Намджун видит непонимание на лице Юнги и заходит с другой стороны: — Давайте попробуем так: от кого или чего вы должны защищать омег? — От… от всего, — Юнги хмурится, прикусывая губу. Он не злится, чувствует растерянность, может быть, удивление. Намджуну даже немного весело от такого непривычного спектра чувств Юнги. — Они же маленькие, слабые. Их может обидеть каждый. — Но вы не сможете защитить их всех, — Намджун добавляет в голос немного лукавства, — даже если вы попытаетесь, Юнги, у некоторых омег есть альфа. — Этот альфа может к ним плохо относиться. — Так было у вас? Ваш отец обижал отца-омегу и сестру? — Что? Нет! — вот теперь Юнги злится. Это ощущается не только в запахе (быстрая резкая вспышка, которую он почти сразу берёт под контроль), но и в жестах. Юнги машет кулаком, ударяя себя по коленке. — Отец никогда не бил ни папу, ни сестру, ни тем более меня. Никогда. — Хорошо, Юнги, я вам верю, — Намджун говорит это мягко, тепло улыбаясь, пытаясь сгладить резкую вспышку гнева, — но я хочу, чтобы вы рассказали мне о его поведении. Как он себя вёл в обычное время, как поступал, когда вам или вашей семье угрожала опасность? Можно какой-то один пример, если вы не можете сказать в общем, понимаю, что с ходу это может быть сложно. Намджун надеется, что теперь, после эмоциональной вспышки ранее, Юнги больше готов к конструктивному диалогу. Он частично освободил свой резерв злости, и должно получиться значительно легче рассказывать о детстве. — Я не знаю, с чего начать, — Юнги вцепляется в ручку дивана, но не вспарывает обивку когтями. Он в целом кажется более уравновешенным, чем раньше, просто потерян. — Ладно, так, я хорошо помню один случай. Мне было… может, лет десять? Юнджи только-только исполнился годик, и она ещё не очень уверенно ходила. Я как раз поддерживал её за ладошки и что-то говорил… подбадривающее? Она очень мило лепетала, пыталась повторить за мной новые слова. Юнги продолжает сидеть напряжённо, вспоминая момент в деталях. Намджун не торопит. Он не уверен, что причина именно в этом случае, но Юнги заговорил о детстве, это уже прогресс. Учитывая неумение Юнги понимать свои чувства, это, скорее всего, была определённая линия поведения отца-альфы, которую тот копировал. Не наученный перерабатывать эмоции, Юнги просто шёл по проторенному пути. — К нам кто-то пришёл, я не знал этого альфу, но дверь открыл папа, — Юнги запинается на определении и добавляет: — Омега. Я чувствовал, что он испугался, видел, что пытался как-то выпроводить незваного гостя и, ну, звал отца, альфу. — Альфа пришёл? — Да, — Юнги хмуро сводит брови, отворачиваясь, — он его выставил за порог и вышел следом. После этого папа… я ждал, что он подойдёт к нам? Юнджи ничего не поняла, но она тревожилась, и я не знал, надо её успокаивать или, может, уйти в комнату. Но как-то спросить не успел, потому что отец вернулся. — Что он сделал? Не с тем альфой, а с вашим папой, с вами? — Намджун говорит мягко, утешающе. Так, как должен был повести себя в той ситуации хотя бы один из его родителей. — Он, — Юнги недовольно вздыхает и отворачивается, — он злился. Не на папу, как я говорил; он никого не бил из людей. Он мог ударить кулаком стену или потратить несколько часов на избиение груши, но нас он не трогал. Отец, он… вспыльчивый. Это передалось и мне? Юнги впервые, наверное, смотрит прямо. Намджун видит в глазах и позе уязвлённость, страх, смешанный с недоверием. В Юнги нет надежды ни на что, он словно просто не умеет видеть что-то хорошее. Некстати Намджун вспоминает, что Юнги приютил дома кота. Как он будет вести себя с ним, если кот разбудит его в шесть утра после плохой ночи? — Это не то, что передаётся на генетическом уровне, Юнги, — Намджун делает голос приятно низким, чтобы он звучал успокаивающе, — сейчас я прошу вас подумать и дать мне ответ вот на какой вопрос: что бы вы хотели, чтобы родители в этой ситуации, что вы описали, сделали для вас или для сестры? Не торопитесь. Судя по всему, с детства Юнги привыкал к мысли, что «мир вокруг небезопасен» и, учитывая то, что папа-омега никак не опровергал эту мысль, в сознании ребёнка она только укреплялась. Его не душили заботой, давали максимально много свободы, учили в какой-то степени самостоятельности. Юнги ухаживал за сестрой, терпеливо переносил вспышки гнева отца, но не обрабатывал их. И никто из взрослых тоже не помогал. Намджун может взять на себя эту родительскую роль, но, учитывая возраст Юнги, лучше, чтобы он взял её на себя сам. Но Намджуна не покидает ощущение, что есть что-то ещё, что-то за всеми этими случаями. — Мне хотелось, чтобы папа сказал, что всё нормально, что… никто не виноват, — Юнги отвечает тихо и уверенно, но отворачивается, пряча взгляд, — сейчас мне кажется, что я просто… просто застыл в ожидании, может быть, развязки? Что кто-то скажет мне, что всё хорошо, что такого больше не повторится. Ощущение крепнет, но Намджун давит в себе порыв копать глубже. Они вернутся к этому позже. — Скажите это себе, — вместо попытки узнать больше Намджун осторожно предлагает один из вариантов, как расплести эти чувства, — давайте, это может показаться глупым, но скажите это вслух себе-ребёнку. Юнги поджимает губы, чувствуя себя неуютно. Он выглядит застрявшим, являясь таковым. Сейчас Юнги считает, что его счастье или спокойствие зависят от другого человека или внешнего фактора. Намджуну важно, чтобы Юнги осознал необходимость собственной автономии, чтобы научился видеть разницу между чужими и своими желаниями. Через эту проблему выражается не только злость Юнги, но и его зависимость от чужих ожиданий. Попытка соответствовать всем, игнорируя себя. — Всё… всё нормально, малыш, — Юнги прикрывает глаза и говорит едва слышно, обращаясь к внутреннему «я», — ты в безопасности. Я позабочусь о том, чтобы тебе не было страшно. Намджун не перебивает, но кидает взгляд на часы — у них есть ещё пятнадцать минут, и этого должно быть достаточно, чтобы вывести Юнги из уязвлённого состояния и помочь найти какое-то равновесие. Он просто не имеет права отпустить его в таком сломленном виде куда-то за пределы кабинета. — Всё правильно, Юнги, — Намджун начинает говорить только тогда, когда Юнги неловко проводит кончиками пальцев по сухим уголкам глаз, смахивая несуществующие слёзы. Его запах кажется смешавшимся, без прежней горькости, без ноток кислинки. Сейчас Намджун почти уверенно может сказать, что это какой-то фрукт или их смесь. — Вам важно научиться утешать и поддерживать себя. Сейчас это кажется сильной эмоцией, затмевающей всё остальное, но чем больше вы будете анализировать, переоценивать приступы злости, ожидания, тем лучше будете реагировать на них. Юнги слабо кивает и безвольно откидывается на спинку дивана, как было до этого. — Вы подключаетесь к своей злости, проживаете её, переосмысляете, и она постепенно уходит, унося с собой внутреннее напряжение, которое не давало покоя, — Намджун говорит уверенно, помогая Юнги найти внутренний резерв для успокоения, — не забывайте, что злиться нормально, но злиться надо конструктивно, понимая, что какой-то отдельный момент не может длиться вечно. Если вы будете пытаться подавлять злость, не давать ей выход, это выльется в другой ряд проблем, но уже психосоматического характера. — Думаю, я понял, — Юнги шумно вздыхает, — не надо зацикливаться на каких-то мелочах, которые не стоят того, чтобы на них злиться. Как с чашкой. Она упала, разбилась, да, мне было обидно, и я злился на себя за неуклюжесть, но по сути моя злость ничего не изменила. Если бы я просто вздохнул, убрал осколки и подумал, надо ли мне покупать новую чашку или есть ещё одна, то потратил бы намного меньше времени. — Именно, — Намджун поощрительно кивает, — вы уже начали работать с тем, чтобы оценивать причины злости и какие есть способы её решения. Теперь попробуйте применить сегодняшний опыт, но с собой-ребёнком. Если не получается самостоятельно, то записывайте ситуации, которые хотите разобрать. Что вам надо было в тот момент от родителя и чего вам не дали. Юнги молча кивает. Он выглядит намного спокойней, словно взял себя под контроль, собрался и теперь не даёт себе совсем растечься по очень удобному дивану. Намджун сам выбирал, так что он действительно знает, насколько тот удобен. Сейчас их терапия переходит в фазу методичной проработки прошлого и настоящего. Учитывая, что Юнги активно идёт на контакт и готов признавать неправильность каких-то моментов из детства, они действительно могут справиться до Рождества. — Я могу воспользоваться туалетом? — Юнги неловко проводит ладонью по тыльной стороне шеи. Намджун уже понял, что это жест максимальной неуверенности в вопросе или себе. — Мне отсюда до дома добираться не меньше часа и… — Конечно, всё нормально, Юнги, — Намджун выключает диктофон, закрывает блокнот с записями, — пойдёмте, я покажу направление. Они выходят сначала в приёмную, где Намджун открывает одну из дверей, ведущую в его дом. Он показывает, где на первом этаже находится туалет, но не проводит лично. Юнги не пять лет, чтобы заблудиться, да и дом у него достаточно простой. Намджун оставляет дверь в приёмную открытой, чтобы Юнги видел её как ориентир для возвращения, и направляется к себе в кабинет. Ему надо подписать несколько документов. На этой неделе от него ждут два заключения экспертной оценки подозреваемых, и с одним из них Намджун уже поговорил с утра. Ничего сложного, альфа был даже достаточно мил и не пытался подавить его своим феромоном. Намджун насвистывает прилипчивый рекламный мотив, когда слышит, как из дома начинает доноситься игра на пианино. Ближайшие две недели один из его подопечных будет жить в этом доме. Намджун поддерживает некоторых детей из частной школы для подростков из трудных семей. Чимин в этом году выпускается, и он чаще остальных будет проходить поддерживающую терапию, чтобы освоиться в обществе за пределами закрытой школы или этого дома. Когда музыка стихает со странным неправильным звуком и Юнги всё ещё не появляется в приёмной, Намджун начинает нервничать. Он знает, что Мин никогда не обидит омегу, но Чимин может испугаться и сам в силу своей психотравмы. Отложив документы, Намджун двигается на поиски. Он старается не шуметь, чтобы не спугнуть и не напугать их ещё больше. Музыка начинает играть раньше, чем Намджун даже доходит до комнаты с пианино. Прятаться неправильно и как-то по-детски, но он всё равно скрывается за довольно большим вазоном с фикусом. Тот достаточно широколистный и раскинувшийся, так что если не приглядываться, то можно не заметить. Юнги и Чимин даже не обращают ни на что внимания. — У меня просто короткие пальцы, — Чимин грустно тыкает клавиши на пианино, — учитель сказал, что раз я позволяю себе прогуливать по две недели занятий, то по возвращении должен буду сыграть «Canon in D» — Pachelbel. Намджун делает себе мысленную заметку переговорить с директором по поводу такого отношения к ученикам. Чимин не прогуливает, он проходит обязательную терапию, как и многие его одноклассники. Да, на последнем году обучения мало кто любит тех, кто многое пропускает, но они под присмотром Намджуна тоже учатся. — Пальцы тут ни при чём. Ты кажешься слишком напряжённым, — Юнги говорит очень спокойно и доброжелательно. С Намджуном он никогда не делал тон настолько нежным и ласковым. Даже его запах сейчас имеет отчётливые нотки сливы и чего-то ещё очень знакомого Намджуну, но сейчас неуловимого из-за насыщенного жасминового запаха Чимина. — В музыке нужна лёгкость движений и рук. Попробуй успокоиться, ты никуда не торопишься, так что можешь позволить себе день медленного темпа. — Я просто не понимаю, — Чимин пытается проиграть какой-то момент, но прерывается, — я вроде нажимаю всё правильно, но звучит не так. — Ты торопишься, могу я? — Намджун вытягивается на носочках, чтобы увидеть, что там происходит. Юнги устраивается рядом с Чимином, и от омеги не веет ни страхом, ни паникой. Они с удобством размещаются за скамеечкой перед пианино. — Я буду играть медленно, следи за пальцами. Намджун удивлённо замирает. Он определённо не ожидал, что Юнги мало того, что умеет играть на пианино, так ещё и делает это настолько хорошо. Музыка льётся тепло и приятно, успокаивающе. Она согревает изнутри, да ещё и мелодия настолько комфортная, что Намджун непроизвольно задерживает дыхание, чтобы проникнуться моментом. — Вот так, — Юнги обрывает мелодию, — не торопиться, спокойно дышать, чувствовать музыку и свои эмоции. Тебе нравится эта мелодия? — Да, — Чимин отвечает тихо, завороженно. Намджун не может его винить. — Я попробую, спасибо, Юнги-хён. Намджун решает, что это подходящий момент, чтобы показаться из-за фикуса. Он прокашливается и ловит на себе два сконфуженных взгляда. Чимин моментально чувствует себя провинившимся, это ощущается в опущенном взгляде, в поблёкшем запахе. Юнги, кажется, теряется. Все его инстинкты говорят о необходимости защиты омеги от другого альфы, но Намджун уже заработал себе какой-никакой кредит доверия. Тем более это его дом, а Юнги тут гость и пациент. — Простите, доктор Ким, — Юнги извиняется сразу и встаёт со скамейки. Сейчас Намджуну отлично видно, что он сидел на некотором расстоянии от Чимина и не позволял себе даже касаться его. — Я услышал неправильную игру, и мне стало… Я… я подумал, что могу помочь, потому что это находится в списке того, что я могу решить. — Всё нормально, — Намджун кивает, теперь полностью понимая мотив Юнги. Скорее всего, он разозлился, услышав, как кто-то искажает ноты музыкальной композиции, и решил, что в этой ситуации может просто исправить источник раздражения. — В целом вы поступили правильно, Юнги, но следует не забывать, что вы гость в моём доме и было бы лучше сначала спросить у меня разрешения. — Я… да, я учту это, — Юнги неглубоко наклоняется, извиняясь. Они с Чимином неловко переглядываются, и Намджун ловит себя на мысли: может быть, получится провести совместную терапию? — Тогда я пойду, удачи тебе с этой мелодией, Чимин. — Подождите, — Намджун останавливает засуетившегося Юнги, — из того, что я слышал, вы довольно хороши в игре на пианино. Чимин пробудет тут ещё две недели, и, может быть, вам было бы интересно дать ему несколько уроков? — Уроков? — Юнги растерянно сжимает и разжимает пальцы. Он не мнёт край одежды, но совершенно точно выглядит застигнутым врасплох. — Как репетиторство? У меня недостаточно образования для этого, да и… «Мои проблемы с самоконтролем могут сыграть плохую шутку», — остаётся неозвученным, но понятым ими обоими. Намджун тоже беспокоится, но не слишком. Он видит, что Юнги рядом с омегой ведёт себя нетипично спокойно, максимально контролируя внутреннее раздражение, когда в другом случае обязательно выплеснул бы гнев наружу. Это интересный феномен, особенно в контексте его эмоционально нестабильного состояния. — Мы можем с вами оформить это как терапию, — Намджун не уверен, что корректно оплачивать репетиторство пациенту, которого он должен лечить, — чем больше часов вы проведёте со мной, тем лучше отреагирует суд. Плюс ко всему, если я буду оплачивать вам помощь Чимину с игрой на пианино как работу, это может… может выглядеть двояко со стороны закона. Юнги неловко переступает с ноги на ногу. Он кидает взгляд на вспыхнувшие надеждой глаза Чимина, на пианино, на Намджуна. У него есть причины для сомнений, но есть и причины для того, чтобы согласиться. Фактически Намджун предпочёл бы терапию с другим альфой, но для начала можно и с омегой. — Можно попробовать, — Юнги в итоге кивает, соглашаясь с предложением, — но надо согласовать с моим рабочим графиком. Наши сеансы ведь по-прежнему будут по понедельникам? — Конечно, — Намджун кивает, тепло улыбаясь, — пойдёмте в приёмную, там согласуем с вами все организационные моменты. Чимин, если тебе интересно, можешь составить нам компанию. Чимин суетливо подскакивает со своего места у пианино и, стукнувшись о край, торопливо догоняет их с Юнги. В его нетерпении есть определённые моменты, которые Намджун должен будет проговорить. Чимин порой слишком быстро привязывается к людям.

***

Юнги нервно барабанит пальцами по стойке. Он ждёт, когда клиент спустится, чтобы расписаться в получении доставки, и поглядывает на часы. Время ещё есть, но Юнги не нравится опаздывать. Сегодня будет первый… Урок? Совместный сеанс терапии? Просто встреча? Что-то, где будет присутствовать маленький омега Чимин, он и доктор Ким Намджун. Неизвестность вызывает лёгкую тревогу, но в то же время… всё должно пройти нормально. Они будут играть на пианино, обсуждать какие-то простые вопросы, может быть… Юнги не знает. У него слишком мало информации о том, как проходят групповые встречи и для чего конкретно будет создана их. Чимин же не просто так находился в доме у доктора Кима. Юнги думает об этом, когда забирает подписанные о доставке бумаги, когда отмечается об этом в рабочем приложении, когда паркует скутер около метро и садится на нужный поезд. Юнги не обращает ни на что внимания, полностью сосредотачиваясь на своей цели. Он даже не злится, когда его случайно толкают в плечо, не вспыхивает, когда громко орут маленькие дети, не зацикливается на толкучке в метро среди альф. До дома доктора Кима ему добираться минут сорок с двумя короткими пересадками. В обычной ситуации это кажется слишком долгим, но сейчас все чувства Юнги направлены совершенно на другое. Он вспоминает очаровательную улыбку Чимина и его попытки играть на пианино. Омега казался нетерпеливым, словно сама музыка его волновала меньше, чем результат. Юнги этого не может понять, но невольно умиляется. Ему нравится процесс игры на пианино, хотя импровизировать намного легче. Тогда мелодия просто выскальзывает из-под пальцев, затопляя собой всё свободное пространство. Однажды, когда у Юнги будет достаточно денег, он купит себе инструмент. Если вспоминать вопрос на первом сеансе, то именно музыка помогает ему контролировать приступы гнева. Она словно перетягивает на себя всё внимание, помогает отрешиться от окружающего мира и насладиться внутренним покоем. Юнги приезжает немного заранее. Он прогуливается по небольшому ухоженному саду, вдыхает сладкий запах роз и даже допускает на лице небольшую улыбку. Теперь это место умиротворяет. Словно он приезжает в дом, где все проблемы, вся злость не имеют власти. Ощущение обманчивое, но Юнги разрешает себе немного обманываться. Он слышит шум со стороны: семейная пара покидает гостеприимный кабинет доктора Кима и тот провожает их. На короткое мгновение их с Юнги взгляды пересекаются, и, наверное, это лишь игра света, но кажется, словно Намджун рад его видеть. Хочется верить, что несмотря на обязанность посещать эти сеансы, они оба не испытывают дискомфорта от общения. Юнги знает, что он не из тех альф, за которыми гоняются омеги, и не из тех людей, с которыми хотят проводить всё время, обсуждая разные мелочи. — Добрый день, — Юнги подходит ближе, когда семейная пара уходит, а доктор Ким остаётся ждать на пороге, — рад вас видеть. — Я тоже, Юнги, — Намджун тепло улыбается, и Юнги ему верит. С момента первого знакомства их отношения несколько поменялись: они всё ещё остаются деловыми, завязанными на терапии и сеансах, но сейчас доктор Ким кажется более искренним. — Полагаю, у вас нет опыта групповой или парной терапии? Юнги кивает. Он немного неловко протягивает ладонь для рукопожатия, и когда доктор Ким легко её принимает в этом… не чувствуется попытка доминировать. Нет борьбы в том, кто сожмёт крепче, чьи мускулы сильнее. Есть просто уверенный жест двух альф. Юнги даже выдыхает. Он помнит, как у него раньше были с этим проблемы, и, возможно, сейчас нет проблем, потому что Намджун скрывает запах, но на самом деле Юнги надеется, что причина в другом. В том, что он учится контролировать себя и свои порывы агрессии. — Обычно парная терапия подразумевает пару в отношениях, которые обнаружили между собой некоторые проблемы и не могут решить их самостоятельно, — Намджун жестом приглашает Юнги войти в дом. Они проходят по коридору мимо кабинета, сразу в сторону частной секции. — Групповая, как следует из названия, это трое и больше людей, чьи триггеры схожи. Сюда можно отнести анонимные сообщества для терапии алкоголизма или борьбы с наркотической зависимостью. Много вариантов. Юнги слушает не перебивая. Он следует за доктором Кимом, не особо оглядываясь. В прошлый раз получилось рассмотреть достаточно, чтобы понять главное: хозяин этого дома очень бережно относится к растениям, любит большие светлые пространства и предпочитает широкие окна до потолка. Юнги невольно сравнивает это со своей съёмной квартирой — она крошечная, тёмная, несколько затхлая, потому что у соседей сверху вечно что-то подтекает. Сравнивает и с домом родителей — тот небольшой, пусть и уютный, но такой свободы в нём не ощутить. — Не скажу, что это будет стандартная практика у вас с Чимином, но мне показалось, что процесс может быть полезным, — Намджун останавливается напротив пианино, — я не разглашаю информацию о своих пациентах, поэтому ни один из вас от меня не услышит о своём диагнозе. Вам не надо будет проходить какие-то парные тесты или выполнять групповые задания, не надо будет делиться своей историей, если вы сами того не пожелаете. Наоборот, я хочу, чтобы вы максимально свободно общались друг с другом. — Почему? — Юнги проводит кончиками пальцев по пианино. Ему нравится, что инструмент чистый, ухоженный. За ним следят не хуже, чем за растениями. — Вы оба достаточно разные, чтобы иметь возможность посмотреть на какие-то моменты со стороны, — Намджун говорит медленно, взвешивая каждое слово. Юнги приходится прокрутить фразу у себя в голове несколько раз, чтобы осознать, что в ней нет ничего обидного. Юнги с Чимином действительно разные: альфа и омега, один работает, второй учится, у них разные семьи и социальные статусы. — Каждый из вас имеет свои желания, свой взгляд на вещи, и они отличаются, но это не делает вас хуже или менее значимыми в глазах друг друга. Возможно, это понимание уравновесит представление о справедливости и снизит градус возникающей обиды при общении с другими людьми. — Хён! — Чимин вбегает в просторную залу со счастливой улыбкой. От него веет лёгкостью, а цветочный феромон навевает ассоциации с летом. — Привет! Намджун моментально улыбается, и Юнги тоже ловит себя за улыбкой. Ему нравится видеть весёлого омегу, нравится ощущать себя от этого спокойней. Ладони тёплые, но не горячие, как бывало из-за злости или резких вспышек ярости. Юнги просто надеется, что он ничего не испортит. — Привет, Чимини, — Юнги не может контролировать то, насколько его голос становится нежнее. Он просто не в силах говорить резко и грубо, когда рядом омега. Что-то внутри сопротивляется порыву злиться из-за каждой мелочи. — Как твои успехи? — Мне кажется, всё так же плохо, — Чимин смущённо хихикает и нерешительно смотрит на Намджуна в поисках одобрения или подсказки, что им делать дальше. Лёгкое ощущение неуютности, зависшего между ними дискомфорта мешает разговаривать так же свободно, как в первую встречу. Юнги понимает, что их не оставят наедине друг с другом, и это должно раздражать, но сейчас не вызывает и капли гнева. — Поступим так, — Намджун берёт руководство в свои руки, — вы будете играть на пианино, общаться, что-то обсуждать, без оглядки на меня. Я сяду вот в том углу и буду работать с документами. Постарайтесь забыть о моём существовании и максимально расслабиться, договорились? Юнги не понимает, как это может помочь, но он не спорит и не расспрашивает. Раз доктор Ким уверен, что им следует просто вести урок… он будет вести урок. Они с Чимином переглядываются и неловко мнутся рядом с пианино, пока Намджун, следуя своему слову, уходит в довольно неприметный уголок. Без феромона, за большим горшком с растением, Юнги не знает названия, его почти не видно. Запах Чимина едва уловимо меняется, но чуткий к изменениям нос Юнги улавливает кислые нотки: омега нервничает. Может быть, боится? Хочется его защитить, укрыть в своём феромоне, и он невольно делает свой аромат более густым, но не давящим, обволакивающим. Умей Юнги урчать, он обязательно сделал бы это. Просто потому что вербальных способов, как утешать маленьких омег, он не знает. — Покажи мне, чего ты достиг за эти несколько дней? — Конечно! — Чимин легко переключается. Он суетливо присаживается на банкетку, и Юнги опускается рядом, внимательно отслеживая, чтобы случайно не коснуться маленького омеги. Чимин кажется хрупким, а его большие грубые руки обычно причиняют только боль. — Так, я… Чимин поправляет нотную книгу, перелистывая в начало, и уже более уверенно начинает играть. Он всё ещё торопится, словно пытается закончить мелодию, а не насладиться её звучанием. Но Юнги не останавливает, не перебивает. Он понимает, что Чимину хочется показать результат, похвастаться, напроситься на комплимент. Маленьким омегам нравится, когда их хвалят. Юнги едва заметно улыбается и постукивает пальцами по коленям в такт игры Чимина. Некоторые нотки тот пропускает, но главная проблема заключается в чём-то другом. Он внимательно смотрит на аккуратные небольшие пальчики Чимина, пытаясь понять, что именно его смущает. Осознание приходит с последней проигранной ноткой. — Всё плохо, да? — Чимин прикусывает нижнюю полную, уже не раз терзаемую зубками губу и неловко смотрит несколько снизу вверх. — Я заметил, что не всегда… попадал в такт? — Мне кажется, ты не совсем правильно держишь пальцы, — Юнги задумчиво склоняет голову набок, — положи ладони на клавиши, пожалуйста, и поиграй несколько нот. Чимин беспрекословно подчиняется и нажимает на клавиши без какой-либо попытки проиграть мелодию. Он держит ладони верно, под правильным углом, но вот вместо того, чтобы позволить пальцам плавно скользить, резко, немного прерывисто отпускает. — А теперь смотри, как играю я, именно на пальцы, — Юнги тоже просто нажимает разные ноты, — видишь? Подушечка должна скользить как лапка кошечки, немного такое… тянущее движение? Тогда мелодия получается тягучей. Попробуй. Чимин несколько озадаченно смотрит, как Юнги циклично нажимает на клавиши, протягивая подушечку пальца по поверхности. Он приступает нерешительно, нервно пытаясь, двигается как обычно торопливо, но послушно замирает и пробует повторить за Юнги. Получается, конечно же, не сразу, но раз за разом, ошибаясь, Чимин видит, что делает не так и исправляется. Юнги замечает и другие проблемы: из-за высокой банкетки и из-за того, что Чимин сидит не на краю, его стопы не полностью касаются пола. Это влияет на всю осанку. Спина ровная, но вот руки и плечи кажутся напряжёнными, поэтому движения и получаются торопливыми. Чимину дискомфортно, пусть он не до конца осознаёт почему. — Подожди, — Юнги осторожно двигает ладонью, но зависает над ладошкой Чимина, — ты не мог бы немного продвинуться вперёд, чтобы сесть ровнее? Так, чтобы стопы касались пола. — О? — Чимин легко смущается и так же легко краснеет. Не переспрашивая, он просто делает, как было сказано, немного ёрзая на банкетке. Теперь ноги в правильной позиции. — Вот так? — Именно, — Юнги удовлетворённо кивает. Он проводит ладонью в дюйме от спины Чимина, прося выровняться. — Расслабь плечи, опусти их и дай рукам словно парить. И теперь попробуй понажимать клавиши, как я показывал. Ты должен почувствовать себя пёрышком. У Чимина получается правильно со второй попытки. Он даже подпрыгивает на месте от удивления, издавая маленький пищащий звук. Юнги не привык улыбаться, но сейчас его губы самостоятельно растекаются в стороны, приподнимая уголки. Наблюдать, как у кого-то из-за его подсказок получается что-то делать… Это совершенно непривычное и новое чувство. Они тихо переговариваются, словно если будут говорить громко, то спугнут музыку. Юнги показывает, как правильно играть некоторые сложные комбинации нот, Чимин повторяет. Они не пытаются выйти за рамки обсуждения мелодии, не пытаются узнать что-то личное. Наверное, Намджун хотел бы этого? Но Юнги не может. Он чувствует себя так, словно касается чего-то, что ему не принадлежит, словно Чимина можно испачкать, если подпустить к себе ближе. Из-за этой мысли злость медленно процеживается в спокойное настроение. Юнги мрачнеет. Он пытается как-то удержать себя, чтобы ничего не испортить, чтобы не напугать маленького омегу, и, не придумав ничего лучше, вспыльчиво говорит: — Я могу сыграть для тебя кое-что? — Конечно, хён, — Чимин чуть двигается в сторону, освобождая Юнги больше пространства, — я всё равно больше люблю слушать, как кто-то играет, чем играть самому. Это самая личная информация из всего, что они говорили друг другу. Сейчас Юнги поделится кое-чем ещё. Более личным. Он прикрывает глаза, настраиваясь, подключаясь к своей злости, вспоминает все напрягающие его ситуации, даже самые мелкие. И чайник, и лифт, и, что б их, булочки. Он вспоминает более глубокие, старые события своей жизни: дома у родителей, с сестрой, когда они прятались в шкафу, лишь бы не слышать крики отца, когда в ванной… Юнги хмурится, качая головой. Это он вспоминать не будет, не сейчас. Ему нужна другая злость, грубая, жёсткая, а не отчаянная, потерянная, замершая где-то глубоко в сердце маленького альфочки-Юни. — Хён?.. — Чимин спрашивает, потому что Юнги сидит, замерев над клавишами, и ничего не делает, слишком погружённый в себя, чтобы начать, но тёплый голос омеги действует как мягкое прикосновение к спине между лопаток, толкает вперёд. И он играет. Это не какая-то знакомая ему песня, нет, это что-то, что он создавал, будучи подростком, но сейчас, в более зрелом возрасте, мелодия звучит иначе. Тяжёлые, мощные ноты погружают в какую-то особенно тёмную часть Юнги. Они накрывают подобно лавине, сразу, с головой, выдавая ту эмоциональную бурю, что он обычно сдерживает. Кому нужны чувства незнакомца? Юнги играет для себя. Он так истосковался по пианино, по тому плавному и чувственному звучанию, которое может выдать инструмент, если правильно его использовать. Юнги играет для себя и немножко для Чимина. Чтобы, может быть, маленький омега понял, что музыку можно любить, что ею можно восхищаться, что её можно изучать не потому, что так сказали в школе, а потому, что хочется. Юнги не играет для Намджуна, но доктора Кима не выгнать за пределы его дома. Поэтому он делится своими чувствами и с ним, может быть, после, на сеансах, они смогут поговорить о чём-то личном, о чём-то, чем делиться не хочется. Последние ноты звучат неожиданно… мягко. Юнги опускает пальцы, не веря, что что-то светлое есть в его душе, но пианино чутко откликается. Он осоловело моргает, пытаясь привыкнуть к тому, что мир осязаем, что не соткан из нот, что есть и другие звуки. Шелест бумаги со стороны доктора Кима, поражённый шумный вздох со стороны Чимина, скрип банкетки. Юнги грустно опускает уголки губ, понимая, что между ним и музыкой вновь есть «это» — реальный мир. — Вау, хён, — Чимин прижимает свою аккуратную маленькую ладошку к приоткрытому рту, — это так… прекрасно. Это ты создал? Я никогда раньше не слышал ничего подобного. Так много… чувств. — Да, я… — Юнги неловко отползает чуть в сторону. Он не привык смущаться, но и своей музыкой он поделился впервые за долгое время. — Когда-то давно. — Невероятно, — Чимин с восхищением подаётся вперёд, опираясь руками о банкетку, приближаясь почти неприлично близко. У него красивые глаза, светлые и чистые; красиво распахнутый рот с милыми аккуратными губами; красивый мягкий нос — в такой хочется толкнуться кончиком собственного. У Чимина красивый с придыханием голос, когда он говорит: — Ты невероятный. Слова не должны ранить, особенно добрые, честные, но Юнги ощущает укол в сердце. Он плотно сжимает губы в одну ровную линию, лишь бы не вспылить, лишь бы не сказать горько и с надломом: «Я не могу быть невероятным». Музыка — часть его души, то единственное, что делает его неплохим человеком и помогает ровно дышать. Она может быть невероятной, но не он. — Теперь ты играй, — так что Юнги отодвигается, чтобы случайно не коснуться непорочного омеги, откашливается и кидает затравленный взгляд в уголок Ким Намджуна, — подумай, какие ассоциации у тебя вызывает эта мелодия, какие чувства затрагивает в душе, и вложи это. Не играй бездушно, Чимини, играй так, словно хочешь что-то рассказать о себе без слов. — Я попробую, — Чимин нерешительно ёрзает на банкетке, садится так, как Юнги показал, выпрямляет спину, кладёт ладони на клавиши и напряжённо замирает. Его запах сгущается, сочный жасминовый аромат становится тяжёлым, наливается густыми нотками, напоминающими гвоздику. Юнги взволнованно смотрит, как Чимина мелко потряхивает, словно он плачет, но что-то сделать, как-то остановить, поддержать просто не успевает. Омега, пусть и немного нервно, не всегда протягивая подушечку пальца, начинает играть. Его маленькие аккуратные пальчики скачут от клавиши к клавише. Быстрее, чем надо, но теперь в мелодии звучат чувства. Они переплетаются с горьковатым запахом, словно Чимин действительно пытается что-то сказать. Попросить помощи. Эта мысль ошпаривает сознание так яростно и быстро, что Юнги порывается вскочить с места. Ему хочется остаться, дослушать до конца, узнать Чимина получше и в то же время — сбежать. Он защищает омег, привык защищать их всегда от прямой угрозы, но не привык слушать через музыку настолько отчаянный, полный глубокой боли крик о помощи. Если бы Юнги умел плакать, он обязательно заплакал бы, но его наполняет более привычное чувство — злость. Эта музыка не должна звучать так тоскливо и нервно, она должна быть наполнена любовью и счастьем. Шутка ли, когда-то «Canon in D» рассматривали как свадебную песню. Тогда почему же сейчас из-под пальцев маленького хрупкого омеги выскальзывает совсем другая мелодия? — Чимин… — Слушай, хён, — Чимин ускоряется, и это неправильно, но эмоционально, — слушай моё сердце. Юнги не привык отказывать в прямых просьбах, поэтому слушает. Интересно, понимает ли Ким Намджун, что сейчас происходит? Понимает ли, что обычной игрой на пианино, уроком, который не должен к чему-то обязывать, он крепко связывает их, даёт прочувствовать ту эмоциональную близость, от которой Юнги привык сбегать? И всё же, всё же… С каждой тоскливой ноткой, с каждой правильно и в такт нажатой клавишей Юнги чувствует, как гнев отступает. Словно истощённый, он забивается куда-то вглубь. Напуганный, ослеплённый светом, находит самый дальний уголочек в душе и прячется там. Он вернётся, в этом Юнги не сомневается, но не в ближайшие несколько дней. Может быть, сегодня получится даже выспаться. С последним драматично отзвучавшим звуком Юнги свободно выдыхает. Он и не заметил, как задержал дыхание. Нервно проведя ладонями по ногам, он пытается улыбнуться. Губы, отвыкшие от тёплых чувств, складываются совсем не в то, что Юнги хочет показать, поэтому он быстро возвращает лицу нейтральное выражение. — Что скажешь, Юнги-хён? — Чимин робко поднимает кристально чистый взгляд, без боли, без той горькой раны, которую оголила музыка для Юнги. Ему явно тоже полегчало: выплеснутые через песню чувства теперь не оседают тяжёлым грузом на душе. — Ты молодец, — Юнги пробует улыбнуться ещё раз, немного мягче двигая уголками губ, — в некоторых местах торопился, но это придёт с практикой. И ты… я слышал твоё сердце. Чимин вот умеет улыбаться. От его улыбки глаза превращаются в два полумесяца, а щёки становятся мягкими, так и напрашивающимися на прикосновения. Юнги приходится схватить себя за руку, чтобы не перейти границу. Это так глупо должно выглядеть со стороны: они сидят друг напротив друга, совсем рядом даже, и молча смотрят в глаза. Слова кажутся лишними, потому что музыка до этого уже всё сказала. — Кхем, — Ким Намджун подходит к ним достаточно тихо, чтобы напугать. Чимин неловко подпрыгивает на месте и торопливо отодвигается на край банкетки. Он опускает взгляд, рассматривая свои пальцы и краснея. — Всё нормально? — Да, доктор Ким, — Чимин смущённо смеётся, но отвечает вполне резво, поднимаясь, — это был очень хороший урок, спасибо. — Благодарить надо Юнги, — Намджун мягко кивает в сторону застывшего Юнги, — он неплохо справился. Думаю, продолжим в пятницу? Чимин неловко поворачивается к Юнги и смазанно бормочет благодарность. От него веет смущением и чем-то тёплым, искренним, неожиданно приятным. Это непривычный для Юнги запах, непривычное чувство со стороны омеги к нему, поэтому он теряется, не до конца уверенный, правильно ли распознал. Кажется, когда-то давно так пахла заинтересованность. Юнги кивает, не зная, что говорить в таких ситуациях, и немного тушуется, когда Чимин сияет в ответ. Его запах только усиливается, неожиданно заглушая миновый. Не подавляя, но словно соединяя со своим. Смесь получается не удушающая, даже в какой-то степени приятная. — Тогда решено, — Намджун тепло улыбается Чимину и нежно взъерошивает его чуть вьющиеся светлые волосы, — у тебя ещё есть планы, мы с тобой поговорим позже, да? Мне надо кое-что обсудить с Юнги. — Хорошо, доктор Ким, — Чимин улыбается, но эта улыбка отличается от той, что он дарил Юнги. Она искренняя, мягкая, но словно немного скованная, неуверенная. Внутренний альфа хочет разворчаться на это, чувствуя что-то, что не может до конца распознать. Намджун — хороший альфа, не из тех, кого омегам стоит бояться, но Юнги это не убеждает до конца. Он проводит кончиками пальцев по пианино, прощаясь до следующего раза, и идёт за доктором Кимом. Они не заходят в кабинет, не поворачивают в другое помещение, а выходят на улицу. Намджун, не скрываясь, вдыхает глубокий и приятный аромат роз. Юнги невольно повторяет за ним, с удивлением отмечая, что запах не приторный. — Хотите рассказать о том, что чувствуете, когда играете? — Намджун медленно двигается вдоль кустов, понукая Юнги следовать за ним. — Вы выглядели расслабленным, когда обучали Чимина. — Я люблю играть на пианино, — Юнги следит за тем, как несколько пчёлок перелетают с бутона на бутон, опыляя цветки, — вы на каком-то из сеансов спрашивали, что помогает мне контролировать гнев, но я совсем не подумал о музыке. — Почему? — Несколько лет я просто не играл, — Юнги тяжело вздыхает. Он вспоминает, как, только переехав в Сеул, долго жил в общежитиях для бездомных, пока не накопил на аренду небольшой комнатушки. — Иногда не было денег, чтобы арендовать студию с пианино, иногда не было настроения. Чаще не было времени. Мне… приходилось в основном выживать. Юнги недовольно морщится от собственной откровенности. Это не то, что ему нравится рассказывать, не самая лучшая глава его жизни. В жизни Юнги вообще мало хороших глав. Он молча следует за Намджуном, ожидая следующего вопроса, но доктор словно просто наслаждается прогулкой. Он тихо мурлычет себе под нос мелодию, которую играл Юнги. От чужого человека, от альфы, она кажется иной. Юнги напрягается, всем своим существом пытаясь не реагировать, что его музыку, его детище кто-то напевает не совсем правильно. Ритм чуть более быстрый, надо понизить голос, надо делать небольшие паузы, переход не такой резкий бы… Юнги крепко зажмуривается, проклиная собственную педантичность. Не каждому дано иметь такой же слух и память, как у него. Совсем не каждому. Юнги шумно вдыхает и выдыхает, пытаясь подавить резкую вспышку гнева. Он ловит на себе обеспокоенный взгляд Намджуна, но просто качает головой. Они довольно долго идут в тишине, но нарушать её нет желания. Юнги как-то зацикливается на том, что сегодня не их сеанс, а просто встреча, поэтому молчит. — Вы сами её написали? — Намджун чутко улавливает недовольство Юнги, прекращая мурчать мелодию, но переходит к вопросам. — Я не очень хорош в том, чтобы отличать классические мелодии от современных, но у меня много пластинок, люблю посещать филармонию. И этого звучания не слышал ни разу. — Да, — Юнги отвечает неохотно, сжимая ладони в кулаки. Это было в школе ещё, один из учителей поощрял его интерес к музыке и разрешал задерживаться дома для игры. Тогда он много создавал. У него даже сохранился блокнот со всеми мелодиями и стихами, к которому он не прикасался несколько лет. — Сейчас пишете что-то? — Нет, — Юнги поджимает губы, — нет… настроения. — Настроения или вдохновения? — Намджун останавливается напротив единственного белого куста роз, осторожно прикасаясь кончиками пальцев к бархатным лепесткам. Со стороны это выглядит так же грубо, как Юнги ощущает себя, когда хочет коснуться Чимина. — Я не верю во вдохновение, — Юнги отворачивается, чтобы не давать ассоциациям внутри плодиться и отравлять его, — навык — это не то, что можно потерять. Если вы умеете кататься на велосипеде, то, потеряв вдохновение, вы не разучитесь это делать. А вот настроение… Оно может быть лёгким, тяжёлым, грустным, возвышенным. Настроение влияет, оставляет свой отпечаток на мелодии, тогда в ней появляются чувства. Юнги останавливает сам себя, прикусывая кончик языка. Говорить о музыке, о том, как её писать, что надо для этого уметь, он может бесконечно. Юнги не верит во вдохновение, но если описывать, что он чувствует, когда рассказывает о страсти своей жизни, то это подходит больше всего. Слабо улыбнувшись, Юнги вновь смотрит на белую розу. К одной из них как раз подлетает пчёлка, направляя жало в центр бутона, и опыляет цветок. — А злость — это не настроение? — Намджун разворачивается к Юнги. На его лице нет никаких чувств, кроме безмятежности: безграничный покой и принятие вселенной. Юнги не отказался бы хотя бы от капли спокойствия доктора Кима. — Если вы злитесь, то не можете создавать музыку? — Не могу, — Юнги отрезает чуть резче, чем того требует момент, но у него в душе вспыхивает та самая обсуждаемая ими злость. Она напоминает момент разрушения. Словно от одного удара ничего не будет, но раз за разом плотная броня спокойствия подтачивается, оголяя настоящего Мин Юнги. Грубого, несдержанного, злого. — Вы пробовали? — Намджун наклоняет голову набок, внимательно следя за Юнги. — Уверен, что пытались, но у вас не получалось, верно? Юнги пожимает плечами. Он и так сказал слишком много. — Я не из тех, кто может давать советы, несмотря на мою профессию, многое вы должны анализировать самостоятельно, но вот о чём подумайте, Юнги, — Намджун складывает руки на груди и поворачивает голову вбок, смотря куда-то в сторону дома, — почему злость так сильно вам мешает. Попробуйте сесть за музыку, за стихи и, если вы начнёте злиться, задайте вопрос почему. — Потому что то, что у меня получается, неидеально, — Юнги тоже смотрит в сторону дома. В одном из панорамных окон мелькает тоненькая фигурка Чимина. Он танцует. С симпатичным платочком, использует его для красоты широкого взмаха, чем подчёркивает свою воздушность. Вот это идеально. — У меня в голове есть представление, как всё должно быть, но когда идея оказывается на бумаге, она… становится обычной. — Так кажется только вам, — Намджун тепло улыбается, когда Чимин мягко подпрыгивает, а потом останавливается и хихикает какой-то своей мысли, — для другого человека ваша мысль не будет обыденной, а будет идеальной. Нереальной. Юнги отшатывается как от удара. Его настроение и так нестабильное, но теперь, зная, что Намджун слышал слова Чимина, адресованные только ему, Юнги пугается. Это смесь злости и страха. Ему не хотелось делиться своим особенным моментом с кем-то посторонним, и одновременно он чувствует себя недостойным того, что случилось. Тех самых слов. Смесь эмоций в душе заполняет, даже переполняет, толкая Юнги к очередному побегу. Его ноги сами по себе меняют положение, готовые сорваться по одному лишь мысленному приказу своего хозяина. Юнги заставляет себя оставаться на месте. Он как больной мазохист смотрит в панорамное окно, где Чимин продолжает плавно двигаться под музыку, вскидывая руки, закидывая голову, извиваясь в такт мелодии. Юнги не хочет думать, но думает, что под его песни Чимин танцевал бы лучше. Чувственнее. — У нас сегодня не личный сеанс, я просто хотел подтолкнуть вас к некоторым мыслям, — Намджун двигается вбок, чтобы перекрыть вид Юнги на Чимина, — поэтому не буду задерживать, только если вы сами не желаете мне что-то рассказать. Юнги смотрит на Намджуна, вспоминает сладкий запах Чимина, его тонкий силуэт, нежные руки, звонкий смех и отрицательно качает головой. Может быть, в другой раз, когда он будет готов чувствовать что-то кроме злости.

***

Юнги насыпает еды для кота, обновляет ему воду, чистит лоток. Он даже мимоходом гладит этого наглого рыжего засранца, прежде чем сесть за свой скромный ужин. И смотрит на блокнот с записями. Чёрный, потрёпанный, как и сам Юнги. Чтобы найти небольшую книжечку, пришлось перерыть слишком много вещей. Юнги и не знал, что у него столько есть. Словно постепенно, день за днём, он обрастает предметами, которые начинают что-то значить. Юнги нашёл небольшую шкатулку, которую когда-то подарила сестра. В ней были её любимые памятные украшения и маленькие записочки: «всё будет хорошо!», или «ты справишься», или «если день не задался, то завтра будет новый :з». Нашёл и калимбу, которую ему купили родители когда-то очень давно, чтобы поощрить интерес к музыке. Юнги играл на них маленькие колыбельные. Были там и барабанные палочки, и медиатор, совершенно бесполезный без гитары, и альбом без фотографий. Столько вещей, кажущихся на первый взгляд бесполезными, но имеющих смысл. И блокнот. Юнги неторопливо цепляет палочками лапшу, поедая её под звуки шуршащего где-то в углу кота, и думает. Сейчас в нём нет злости, нет радости, нет ничего, что имело бы хоть какой-то окрас. Есть гнетущая пустота, тишина и покой. То состояние, к которому он ежедневно стремится, считая, что нет ничего лучше. Ничего не ощущать. Ничему не радоваться. Ничему не огорчаться. Это ли не идеал? Юнги теперь сомневается. Он спокойно доедает лапшу, моет тарелку, заваливается на скрипучую постель. Весь дом словно вымер вместе с ним. Соседи сверху не трахаются, кот не орёт — теперь он прижимается к тёплому бочку Юнги, мило мурча. Не выключают даже электричество, да и лифт работал. Впервые за неделю. Юнги подбирает для своего состояния единственное описание: опустошение. И ему это не нравится. Он прикрывает глаза, воскрешая в памяти образ милого омеги Пак Чимина, позволяет лёгкой улыбке тронуть губы, но почти сразу она увядает. Теперь Юнги чувствует разочарование. Ему нельзя думать о чём-то хорошем, потому что он неизменно это испортит. Решая отвлечься, Юнги решительно открывает блокнот на первой попавшейся странице. На него смотрят расплывающиеся из-за подсохших капель слёз строки: «друзья, семья, они не рядом, просто бросают взгляд и уходят, я не могу даже общаться, что говорить о большем». Это написал семнадцатилетний Мин Юнги, и не сказать, что он слишком отличается от своей двадцатипятилетней версии. Юнги нерешительно прокручивает между пальцами ручку. Он не писал так долго, что это пугает. А если мысли будут расшатанными, несобранными, неискренними? А что, если не получится подобрать те слова, которые смогут описать накопившиеся внутри чувства? Юнги боится, впервые за долгое время давая своему страху прорасти в груди. «Для другого человека ваша мысль не будет обыденной, а будет идеальной. Нереальной» Может ли Юнги позволить себе поверить?