Гнев

Юнги ненавидит то, что решение его проблем с гневом не может быть моментальным. Он постепенно учится не вспыхивать раздражением на что-то неожиданное, но не находящееся в его власти, например, на доводящий ранее до красноты перед глазами лифт. Теперь лифт — это просто лифт, привычный элемент его повседневности. Он может работать, он может не работать. Юнги считает это небольшой победой, потому просто разворачивается и поднимается по лестнице вверх. Какой-то частью души даже испытывая благодарность за тренировки в течение недели. Сейчас же вопрос стоит более сложного плана. Он вернулся в офис после последней доставки и получил сообщение, что его ждут в кабинете директора. Юнги знает, что не стоит ждать ничего хорошего. Он знает, что нескольким клиентам отвечал достаточно холодно и некоторыми это воспринималось как хамство. Знает, что увольнение неизбежно и лучше думать именно о нём, потому что из всего хорошего, что в его жизни случалось, девять раз из десяти он всё портил или ломал.

у-н-и-ч-т-о-ж-а-л

…но может быть. В этот раз. Юнги был достаточно уравновешен? Собственный опыт смешивается со спокойным и рассудительным голосом Ким Намджуна в воспоминаниях. Юнги перебирает в памяти последние события недели, пока ждёт под дверью кабинета приглашения войти. Один раз он доставил помятую не по его вине посылку, но сдержался, и единственное, что высказал в ответ, это холодное: «Когда делаете заказ, указывайте, что материалы хрупкие, может быть, тогда с посылкой будут обращаться бережно». Разве он был неправ? Или в другой раз, когда, сдерживая бешенство, выслушивал, как клиент до бесящего спокойным голосом утверждал, что никакую оферту не подписывал, и, опираясь на законодательство Кореи, требовал с Юнги лично возврат средств за некачественные услуги. То, что оферта подписывается при регистрации на ресурсе, то, что незнание не освобождает от ответственности, то, что Юнги просто доставщик, его не волновало. Надо вообще хвалить его, что не избил раздражающего до красноты перед глазами альфу. Ким Намджун говорил, что его агрессия — это защита, проверенный способ отражать то, что кажется нападением на личность. Словно каждую ошибку, даже не собственную, он воспринимает непосредственно по отношению к себе, не в силах разграничивать. Юнги хмурится и пытается поймать это ощущение, что, если его «ругают», это не означает, что он плохой. — Юнги-щи, вы можете зайти, — из кабинета выглядывает помощник и приглашает в кабинет, сбивая с любых мыслей. Юнги пытается убедить себя, что вот сейчас не случится ничего плохого, у него нет причин настраиваться на плохой исход. Нет причин настраиваться и на хороший, но Юнги слишком привык не надеяться. В кабинете не так просторно и свободно, как у доктора Кима. Юнги чувствует себя неуютно в настолько небольшом пространстве и делает мысленную пометку поговорить об этом на сеансе. — Добрый день, — Юнги кланяется и бросает взгляд на кресло напротив стола. Он может сесть? Юнги решает скромно продолжить стоять рядом. — Не такой уж и добрый, — директор Ли устало откидывается на своём кресле и снимает очки, потирая переносицу. Он не старый, но достаточно взрослый альфа, и его запах кажется тусклым. Юнги не надеется, что он сможет справиться с тем, чтобы сдержать собственный. Тело не горит, как обычно бывает при остром приступе злости, но напряжено, хотя внешне и не скажешь. Однако феромон обычно выдаёт его с головой. — Что ты можешь мне рассказать о доставке вот этих заказов? Юнги смотрит на несколько листков, которые директор протягивает ему по столу, и всё же присаживается. Он нервно проводит ладонью по задней стороне шеи и берёт документы, внимательно начиная изучать. Заказы памятные. Несколько постоянных клиентов, о которых Юнги не раз предупреждали, рассказывая, насколько те конфликтные и готовые драться до последней воны. Сам он с ними проблем не испытывал, максимально сокращая время социального взаимодействия. Что могло пойти не так? — Что именно вас интересует? — Юнги пытается прощупать почву, узнать заранее, какой именно ответ от него ждут. Если он ответит правильно, значит, не случится ничего плохого? Ким Намджун говорил, что нельзя давать вес чужим словам, нельзя позволять им влиять на себя слишком сильно. — Меня вот что интересует, — директор Ли подаётся вперёд и опирается локтями на стол, — почему с момента, как я взял тебя на работу, жалоб на качество услуг стало в два раза больше? И дело не только в качестве доставки посылок, Юнги-щи, но и в том, как ты относишься к клиентам. Я вот готов тебе зачитать. Специально подготовил. Юнги сжимает ладони в кулак. Он чувствует, как стыд и злость вспыхивают в нём с невероятной силой. Меньше всего на свете Юнги готов слушать, как его отчитывают. Помощник никуда не выходит, делая максимально незаинтересованный вид, пока сидит в углу и перебирает какие-то бумажки. Надо будет слушать всё в его присутствии? Юнги стискивает зубы, чувствуя, как клыки увеличиваются. Неприятно. — Например, вот: «Стоимость не соответствует качеству, я заказал доставку к четырём часам, но мне пришлось ждать курьера больше получаса, потому что, якобы, у него сломалась машина. Приехал он на скутере», — директор Ли читает с выражением, не сдерживая тех негативных эмоций, которые вложил в этот отзыв клиент, — на скутере у нас работает не так много людей, но это был твой рабочий день, твой район, так что мне интересно, почему ты соврал. Ему не называют ни имени клиента, ни даты, поэтому у Юнги нет ответа. Он стискивает кулаки, старательно сдерживая растущее в груди раздражение. В доставке работают ещё люди! Почему выслушивать негатив должен один он? Взгляд помощника, насмешливый и высокомерный, ощущается между лопаток, как и его полный высокомерного наслаждения запах. — Или вот, — директор Ли влажно проводит языком, смачивая подушечку пальца, чтобы перелистнуть несколько распечатанных листов. — «Делал заказ с доставкой на субботу. В субботу не успели доставить, перенесли на понедельник. В понедельник никто не позвонил и не приехал. Во вторник уже я начал звонить в офис. Там пообещали доставить сегодня же. В итоге никто ничего не доставил». Клиент забрал сам, оставил отзыв и оформил жалобу на качество твоей работы. Скажи, почему такая безалаберность? Директор Ли брезгливо фыркает, поджимая губы в отвращении. Он перебирает ещё несколько отзывов, зачитывая те, которые особенно сильно бьют по самолюбию Юнги. Он пунктуальный. Да, порой приходилось попадать в пробки, порой заканчивается бензин, иногда приходится переносить заказы, а иногда подменять коллег. Юнги открыто готов пойти на подработку, помочь, как-то прикрыть. Почему же тогда это выходит ему боком? — В общем, мне это надоело, — директор шумно швыряет листы на стол и драматично смотрит на Юнги. В его глазах плещется разочарование, словно он любимый внук, который подвёл дедушку на рыбалке. Это ложное чувство укора. Юнги старается воскресить в памяти все слова доктора Кима, пытается переключиться на счастливое тёплое воспоминание о Чимине, но всё это меркнет, когда звучит: — Ты уволен. Я мог бы дать тебе пару недель на дополнительный испытательный срок, но мне кажется, что это бесполезно. Ты совершенно не подходишь для работы с клиентами. Особенно с твоей этой… терапией. В груди что-то опадает. Информация о суде не скрывается, но у Юнги есть все документы, которые подтверждают, что он не опасен, что может находиться среди людей. В конце концов, он проходит терапию, а не находится на каторжных работах. Это ведь должно что-то значить? Почему ему ставят в упрёк попытку исправиться? Юнги знает, что он плох в коммуникации с людьми, знает, что альфы доводят его своими манерами и отвратительным феромоном до белой пелены перед глазами. Он всё это знает. Как и то, что даже на такой простой, действительно не требующей особого интеллекта работе, он облажался. В очередной раз. Стоит ему просто начать, неважно что, это обязательно обрекается на провал. Пропасть под ногами расширяется, утягивая в пучину бесконечного разочарования и вспышек агрессии. — Документы я подписал, спустись в бухгалтерию для расчёта, — директор Ли говорит это пренебрежительно, без капли сострадания. Конечно, Юнги этого не заслуживает. Он отвратительный работник, который только и делает, что приносит убытки компании. — Не советую тебе искать работу в этой же сфере, скорее всего, ты получишь отказ. Попробуй, не знаю, подметать дворы. Там ты точно никому не навредишь. Юнги стискивает зубы, чувствуя, как отросшие клыки прорезают губы. Что он должен сказать? Поблагодарить за совет? Хочется сорваться и растерзать чужую шею. Злость такая обжигающая, дурманящая, она подталкивает на отвратительные поступки, которые могут испортить жизнь навсегда. Поэтому Юнги молчит. Он даже не кивает, берёт подписанное заявление и молча уходит, слыша вслед: — Вот из-за такой неблагодарности ты и лишился места! Юнги выходит, стараясь не хлопать дверью, но всё равно получается слишком громко. Он зло двигается по коридорам, стараясь не сорваться на утробное звериное рычание, пока не добирается до небольшого кабинета с омегами-бухгалтерами. Их сладкий цветочный феромон помогает немного взять себя в руки. Юнги молча протягивает документы, практически пропускает каждый момент своего увольнения, мысленно всё ещё находясь в том, в самом начале. Голос директора Ли, его слова, его запах, ощущаются так рядом, словно Юнги всё ещё в кабинете. Он не должен прокручивать их небольшой диалог, не должен. Но прокручивает. С каждым разом не становится легче, наоборот — Юнги только сильнее злится. Он чувствует на кончике языка металлический привкус: прокушенная губа кровит, и это нисколько не помогает взять себя в руки. Когда Юнги забирает документы и выплату за увольнение, смыкая пальцы с удлиненными когтями на бумаге, он чувствует омежий страх. Кислый, едва ли различимый среди цветущего запаха кабинета, но Юнги чует. Это напоминает пронизывающий тоненький укол под ноготь пальца. Он не должен пугать омег, но своим поведением, даже молчаливым, неизменно делает это. Юнги оглядывается на других работников: они все настороженно замерли, ожидая… Чего они могут ожидать от злого альфы? Нападения. Юнги тошно от самого себя, поэтому, скомканно попрощавшись, он торопливо выскакивает на улицу. Если бы он умел плакать, то сейчас самое время было бы дать эмоциям выплеснуться наружу, но Юнги не умеет. Он хочет рвать. Хочет, чтобы кто-то дал ему повод, толкнул на открытую агрессию, чтобы он наконец убил и его закрыли в тюрьме. Где все такие же, как и он. Злые и не поддающиеся контролю. Юнги дёрганно убирает все документы и небольшие деньги в рюкзак, садится на скутер и просто едет. Сегодня пятница, и у него назначена встреча с крохотным Пак Чимином. Если он напугает и его… Юнги не имеет права на ещё одну ошибку. Не сейчас. Он смог сдержать рвущий изнутри на куски гнев, смог никому ничего не высказать, смог устоять. Значит, Юнги сможет и всё остальное. Надо просто немного времени, чтобы дать раствориться чувствам где-то… снаружи. Юнги отчаянно хочет выплеснуть накопившееся хоть на чём-то. Он готов даже растерзать боксёрскую грушу, если от этого полегчает. Юнги знает, что физическое истощение нисколько не помогает справиться с психологическим. Даже после тех моментов, когда он избивал альф, не приходило ничего, кроме ещё большей волны злости. В первую очередь, на себя. За несдержанность. Но и сейчас, взяв под контроль тело, язык, Юнги тоже не чувствует удовлетворения. Да, он сдержался, но ведь так и делают все люди? Тут нет повода для радости только потому, что он смог повести себя так, как этого требуют социальные нормы. Он катается по улицам Сеула, стараясь убрать как можно дальше вглубь себя начало дня. Надо просто забыть. Ведь увольнение для него — это самое обычное дело. Пять за последние полгода. Почему же Юнги так злится? Он вжимает педаль в газ, но у скутера не настолько большая скорость, чтобы можно было сбросить напряжение через ощущение гонки. Да и на оплату штрафа нет денег. Юнги устало выдыхает и прикрывает глаза всего на мгновение, когда слышит сигнал машины сбоку и едва успевает свернуть, чтобы не попасть в ДТП. Грузовик. Огромный, мощный, он проносится мимо Юнги, как большая белая точка, обозначающая смерть. Если бы он попал под него, то просто переломом бы не отделался. Юнги осторожно паркуется у тротуара, проверив, что рядом нет знаков, запрещающих это, и снимает шлем. Адреналин в крови разгоняет поселившуюся там злость, вытесняет её, давая ложное чувство эйфории. Юнги смотрит на дорогу, смотрит на свои руки, смотрит на небо. Было бы проще, чувствуй он себя уставшим, вымотавшимся, но нет. Эмоций так много, что они подталкивают на действия. Юнги решительно достаёт блокнот. «Злость — тоже настроение» Юнги укрепляет эту мысль в сознании, когда решает выплеснуть все свои чувства на бумагу. Он двигает ручкой резко и быстро, продавливая тонкие листы, иногда даже прокалывая их, но не даёт себе даже шанса на то, чтобы замереть и подумать. «Злость – тоже эмоция, которую можно обличить в слова» И он облекает. Выплёскивает всё то, что засело внутри, что мешает нормально думать, нормально водить, нормально жить. Юнги не позволяет себе думать, зацикливаться на том, идеально ли написано, есть ли рифма, ему сейчас важно совсем другое. Дать себе выговориться. Это напоминает дневник, который Юнги должен вести для сеансов, только более личный, искренний. Он слышит в голове музыку и в несколько нот фиксирует её рядом с текстом, практически не отвлекаясь. Мысли хаотичные, разбредаются по разным строчкам, перескакивают с одной на другую, но удивительно ровно формируются во что-то связное. Юнги даже выдыхает, когда ставит точку. Он не перечитывает. Не может решиться на это сейчас, когда так много было написано. Может быть, потом, в другой раз, когда собственные чувства не будут вызывать такого резкого ощущения отвращения от самого себя. Юнги морщится, но, по крайней мере, может позволить себе поехать на сеанс. Его там, как минимум, ждут. И даже рады будут увидеть.

***

Злость подталкивает двигаться быстрее и резче, поэтому нет ничего удивительного в том, что Юнги влетает в дом Намджуна немного раньше, чем было оговорено. Он тормозит на входе, делая глубокий вдох, и невольно думает, что практически ежедневные подъёмы по лестнице помогают: дыхание не сбилось, а лёгкие не горят огнём. Зато покалывает в кончиках пальцев. Он зол всё ещё и ещё очень долго будет, но, втягивая цветочный запах, застывший в приёмной, нехотя берёт себя под контроль. Подавляет неприятное чувство. Сейчас не время для гнева. Не время. Юнги проходит мимо ассистента Намджуна, скованно кивая на повседневное приветствие. Сразу в зал. К пианино. В прошлый раз ему помогла музыка и успокаивающий запах Чимина, может быть, и в этот раз он тоже сможет полностью отрешиться от случившегося? Всего лишь увольнение. Всего лишь унижение. Ничего нового для него: это пройденный этап, который не должен бить настолько больно и неприятно. Но бьёт. — …могу всё отменить, — как бьёт и чужой разговор. Юнги застывает, не делая последнего шага, чтобы показаться из-за угла. Его же не учуют? Феромон, как обычно густой и тяжёлый, сопровождает его подобно мареву, но Намджун и Чимин, а это именно они, стоят достаточно далеко. — Если ты чувствуешь, что не можешь справиться, то всё нормально, Чимин. Иногда так бывает, и ты можешь… — Нет, всё хорошо, — Чимин перебивает Намджуна, и он звучит… грустно? Юнги хмурится, не в силах разобрать чужие интонации. — Это просто… волнение. Да, я просто волнуюсь, потому что у меня всё ещё не получается хорошо играть и я… не хочу выглядеть так, словно не тренировался. — Ты был занят другими делами, — спокойствие Намджуна, кажется, способно повлиять на кого угодно, — и прошло всего два дня. Ты не обязан быть идеальным. До этого ты не волновался, что сейчас изменилось? Чимин молчит, и Юнги хочет его увидеть. Вдохнуть запах. Поднять ладонь и не прикоснуться, чтобы не напугать, но утешающе провести ею рядом со спиной. Маленькие впечатлительные омеги имеют право бояться. Юнги стискивает ладони в кулаки и тут же разжимает их. Подслушивать дальше кажется неправильным. Он словно ворует осколки чужих отношений. Не его, даже не имеющих к нему отношения. Это настолько неправильно, что осознание ситуации действует отрезвляюще и Юнги выходит из-за угла. — Хён! — Чимин замечает его первым, с облегчением здороваясь и делая шаг в сторону, чтобы полностью выглянуть из-за плеча Намджуна. — Ты рано. — Да, я… — «я был сегодня уволен, поэтому смог освободиться раньше», — та правда, которую он может сказать и не встретит ни капли осуждения. Даже наоборот: Чимин проникнется сочувствием, возможно, даже его маленькая ладошка коснётся крепкого плеча в утешительном жесте, а Намджун покачает головой и предложит несколько вариантов, как решить вопрос. Потому что Юнги обязан работать, пока проходит терапию. Но вместо всего этого, вместо искренности, которую заслуживает каждый из них, он говорит: — Смог освободиться раньше. Это же не плохо? — Нет, замечательно. Я рад, — Чимин суетливо обходит Намджуна, и в его спутанных жестах, соскользнувшем в сторону взгляде, да и просто благодаря подслушанному обрывку диалога, Юнги понимает, что не он один тут врун. Это вызывает облегчение. Ведь нормально, когда люди недоговаривают о том, что чувствуют, нормально скрыть внутри себя то, что не предназначено другим. Нормально. Нормально? — Всё хорошо, Юнги? — Намджун осматривает его с ног до головы долгим и расчётливым взглядом, задерживаясь на лице. Хочется отвернуться, опустить глаза, чтобы та злость, что всё ещё бурлит внутри, не была обнаружена. Ему нужна эта встреча, этот короткий момент, когда они с Чимином играют на пианино. Вместе. Бок о бок. Чувствуют жар от тел друг друга и сладковатый феромон — это поможет успокоиться. Как в прошлый раз. — Вы выглядите взвинченным. Вас что-то беспокоит? Если есть что-то, что помешает вам, то мы всегда можем отменить или перенести занятия. Чимин, успевший усесться за пианино, затихает. Те же слова, тот же заботливый и учтивый тон. Юнги бросает взгляд на притихшего омегу, и их глаза пересекаются. Они, наверное, видят одно и то же: отчаянное и обречённое желание делать всё что угодно, лишь бы не оставаться в одиночестве со своими мыслями. Чимин, по крайней мере, смотрит умоляюще. — Если вы оба будете молчать… — Всё хорошо, — они с Чимином говорят одновременно, и это вызывает у них улыбки. Впервые за весь этот поганый день у Юнги, а как там было у омеги, он не знает. Но если судить по опустившимся уголкам губ, то и у него, кажется, тоже было не самое лучшее утро. Глубоко вдохнув, выдохнув, быстро сжав и разжав горячие ладони, Юнги не очень тактично обходит Намджуна, чтобы сесть рядом с Чимином. И, только коснувшись подушечками пальцев клавиш, добавляет: — Да и… музыка поможет нам отвлечься, верно? — Согласен, — Чимин дёргает уголком губ, пытаясь вернуть на лицо улыбку, — хён, я… у меня мало было времени на практику, да и… там много других дел было… — Не переживай, — ему самому бы научиться не переживать, но слова льются куда легче, когда не надо обращать их в свой адрес, — ты вообще можешь самостоятельно и не заниматься, а только вместе со мной. У тебя же есть ещё неделя? — Где-то так, — Чимин неопределённо пожимает плечами, поглядывая на Намджуна, но больше не говорит. Они оба молчаливо и напряжённо дожидаются момента, когда доктор Ким отойдёт от них в свой укромный уголок. И не будет мешать. Не будет смотреть пытливо, с намёком на то, что он читает их словно открытые книги. Юнги и не скрывается. В его порывистых действиях всё вполне однозначно: в нём есть остатки злости, он раздражён, но в то же время пытается взять себя в руки, пытается действовать мягко, как того требует ситуация и обстановка. Как ему самому хочется вести себя рядом с Чимином. Когда Намджун отходит, он первым делом принюхивается. Почти незаметно двигает крыльями носа, чтобы почувствовать естественный феромон омеги. И утешиться им. Укрыться лучше, чем одеялом, нежнее, чем скрыться в объятьях родителя. Но вместо уже привычного лёгкого запаха жасмина Юнги улавливает отчётливые нотки горчащей на кончике языка гвоздики. Он уже чуял этот аромат. В прошлый раз, когда Чимин открыто и честно играл для него так, как пело его сердце. Не желая верить собственному обонянию, Юнги поворачивает голову, чтобы наклониться к нему и вдохнуть чуть больше чужого аромата. Запах только усиливается. Становится кислее. — Чимин? — Юнги не знает, как спросить. Он сам врёт, что «всё хорошо», и не ждёт, что малознакомая омега откроет своё сердечко здесь и сейчас. И не уверен в себе, не уверен, что готов принять чужие переживания. Собственные неприятным комом засели в горле, мешая говорить. Иначе Юнги не знает, почему его голос звучит настолько хрипло и низко, когда он пытается сказать: — Ты… — Д-давай я начну, — Чимин перебивает, резко двигая головой и задевая кончиками волос щеку Юнги, — вот с этого места? Начало у меня вроде бы получается, но тут я как всегда тороплюсь, поэтому хотел отработать под твоим руководством. Послушай, пожалуйста, что ты слышишь? Чимин перебирает пальцами клавиши, играя вроде то, что надо, но в то же время мелодия из-под его ладошек получается совсем иная. Быстрая. Отрывистая. Совершенно некрасивая. Юнги крепко стискивает зубы, чувствуя, как утихомиренная, нашедшая успокоение злость возвращается с новой силой: как можно так беспощадно кромсать музыку? И в то же время в голове рождается другой вопрос: что должно было случиться, что довело его до такого состояния? Юнги бросает отчаянный и непривычно уязвимый для него взгляд в угол, где притаился доктор Ким, и натыкается на внимательно следящие за ними глаза. Сейчас Намджун не занимается своими делами, не перебирает бумаги, не прячется за высоким растением — он следит. Всё его тело напряжено, хотя лицо и выглядит показательно расслабленным. Но глаза не врут. Никогда. В них читается ожидание. Что сделает Юнги? До какой точки доведёт себя Чимин? Они словно две фигуры на доске в ожидании, когда их подвинут в одну или другую сторону. От понимания ситуации Юнги сжимает пылающие от гнева пальцы в кулак. Ударить бы. Стену. Воздух. Пианино. Нет. Юнги разжимает пальцы, чувствуя, как они дрожат, и шумно выдыхает — звук тает в пространстве, заполненном отвратительной музыкой. Ужасно бесит, что он не в силах сейчас остановить Чимина, не способен сделать голос мягким и ласковым. Просто не может утешить, нуждаясь в утешении сам. Горький запах гвоздики, сжимающийся подобно змее вокруг, совсем не помогает успокоиться. — Чимин, — Юнги хрипит, переводя взгляд на дрожащего омегу. Он пытается не то остановить его, не то попросить сбавить темп, потому что это становится невыносимым. Слушать не плавную, полную чувств музыку, а дребезжание клавиш под маленькими пальцами. Чимину откровенно плохо: это видно, слышно и осязаемо. Но он никак не обращает внимания на Юнги, продолжая остервенело играть. Бить пианино. Вскрывать свои раны. «Надо было уйти», — рассеянно думает Юнги, когда комната сужается всего до двух главных чувств: страха — чужого, неясно по какой причине появившегося, и злости — его собственной, нарастающей с каждой ошибочной нотой. — «Надо было не приходить». Юнги не способен контролировать себя, а сейчас, в этот момент, он должен? Ему необходимо? Он вынужден? Справляться с тем, что происходит с Чимином. Когда человек, который за них отвечает, сидит в стороне и просто ждёт. Это распыляет огонь в груди до небывалых размеров. Юнги как наяву видит себя пару недель назад: он подрывается с места и, стискивая зубы с вырвавшимися на волю клыками, нападает на ближайшего альфу, источник-опасности. Но сейчас Юнги другой. Всё ещё с проблемами, всё ещё находящийся опасно близко к тому, чтобы решить вопрос через действия и деструктивное желание разрушать. Он говорит себе: Намджун не враг. Это то, что помогает не дать кровавой пелене застелить глаза и расслабить напряжённое тело. Мышцы поддаются с большим трудом, как и рассёкшие нижнюю губу клыки — нехотя, на одной только силе воли Юнги они плавно втягиваются в зудящую десну. Пока едкий голос внутри не влезает: Намджун не друг. Это то, что не даёт Юнги обмякнуть до конца и подавить вспыхивающий под кожей гнев. Ему чертовски жарко. Так, что хочется сорвать одежду, проткнуть себя когтями до костей и вырвать тяжёлое напряжение. Юнги чувствует назойливый, угнетающий его взгляд Намджуна — это то, что провоцирует сделать дребезжащий глубокий вдох и после выдохнуть тихое, практически неслышное: — Хватит. Чимин ожидаемо не реагирует. Он покачивает головой, судорожно открывая и закрывая рот, беззвучно повторяя какую-то одну и ту же фразу. Юнги не умеет читать по губам, но отчётливо видит, что чужие движения цикличны. Музыка, выпускаемая из-под чужих пальцев, тоже циклична. Одна и та же часть мелодии повторяется, доводя до нервного тика. Пульс болезненно подскакивает, отчего в висок словно вбивается длинная и острая игла, задевающая каждый нерв, а в ушах нарастает болезненный гул. — Хватит, — Юнги поражается тому, как холодно и отстранённо звучит его голос, учитывая, насколько паршиво внутри. Он никогда не обращался к омегам так. Никогда в его словах не звучала сталь по отношению к слабым и хрупким созданиям. Никогда ему не было настолько всё равно. Когда это не помогает, он повторяет, усиливая влияние ещё и феромоном: — Чимин, хватит. — Нет, — Чимин говорит так, словно задыхается. Он дрожит всем телом, но особенно сильно — кончиками пальцев. Его кожа краснеет, покрывается некрасивыми, странными пятнами, а запах начинает колебаться: то становясь густым, удушающим, таким, как порой бывает у Юнги во время острых приступов злости, то совсем пропадая. Чимин злится? Боится? Юнги бросает ещё один взгляд на доктора Кима, но тот не двигается с места, хотя вся его фигура наливается очевидным напряжением. Намджун выглядит как альфа, готовый прыгнуть и атаковать, но впервые в жизни Юнги не опасается, что в его шею воткнутся чужие острые клыки. Ему бы испугаться этой равнодушной отстранённости, особенно по отношению к Чимину, который вызывает в нём лишь тёплые чувства, но Юнги только плотнее смыкает губы. Сейчас не хочется крушить, переворачивать полкомнаты и ломать стулья. Не хочется подскочить к Намджуну и вытрясти из него объяснения. Юнги воспринимает мир отчётливо ярко, и, пусть в ушах неприятно звенит, впервые за столько времени ему кажется, что у него получается контролировать себя. Пылающая злость обдаёт изнутри холодом, остужая и вводя в совершенно новое, непривычное состояние. Мысли в голове стремительно сменяют друг друга, пока Юнги не останавливается на одной единственной, которая кажется сейчас самой разумной. Чимин не прекращает играть, его дрожь только усиливается, и это странное состояние, похожее на паническое, вызывает желание прекратить чужую муку. Одним, пусть и грубым, но действенный способом. — Хватит! — Юнги рявкает, рывком захлопывая крышку пианино, успевая отдёрнуть ладони Чимина в последний момент, чтобы по ним не попало. Оглушающий грохот вводит их всех в странное замершее состояние. Юнги не двигается, но выдавливает из себя: — Остановись, Чимин, тебе явно плохо. Юнги не мастер предсказывать чужие реакции, и, когда Чимин вместо того, чтобы отшатнуться, наоборот в панике прижимается к нему в поисках защиты, он инстинктивно рычит. Звук получается утробный, грубый, раскатистый. Перекидывающийся вибрацией на хрупкое тело Чимина и вызывающий в ответ плаксивый всхлип. Это отрезвляет. Ложное ощущение контроля крошится с горчащим на языке привкусом вины, а в груди расплёскивается мерзкое ощущение поражения. Усиливающиеся, когда Чимин отскакивает в сторону, спотыкаясь и падая на пол. Он… — Хён, — Чимин прижимает ладони ко рту, чтобы скрыть плачущий звук, — прости, я… у меня… В его глазах плещется настоящая паника, и Юнги боится даже двинуться. Что, если он напугает ещё сильнее? Оставит след, который невозможно смыть ничем. Тут не помогут ни извинения, ни раскаяние, потому что теперь вместо полюбившегося тёплого чувства в глазах Чимина Юнги будет помнить лишь страх. Звенящую тишину разбивают звуки шагов. Они негромкие, в комнате есть ковры, но взвинченное сознание Юнги и обострившийся слух воспринимают их как удары барабана. — Чимин, помнишь, что надо делать? — вот теперь, когда Юнги уже всё испортил, Намджун вмешивается. Это могло бы разозлить, но все чувства словно схлынули, покинули тело, оставляя после себя гнетущую пустоту. Ему не холодно, не жарко. Юнги никак. Он смотрит, как Намджун присаживается на корточки рядом с пытающимся восстановить дыхание Чимином. Доктор не пытается прикоснуться или как-то воздействовать на сжавшегося на полу омегу. Только говорит. Плавно, спокойно, явно вводя в состояние транса: — Правильно, — Намджун понижает голос, делая его бархатным, — глубоко вдохнуть и глубоко выдохнуть. Посчитай мне. — Од-дин, — Чимин делает вдох, — два. За оглушающим выдохом следует пауза и тишина, пока не звучит тихое продолжение: — Три, — Чимин прикрывает глаза, отчего из уголков скатываются маленькие слезинки, рассекающие щёки, — чет-тыре. — Всё верно, — Намджун, в отличие от Юнги, умеет говорить спокойно и рассудительно чуть дольше, чем пару минут. Его голос не искрится от злости, не угнетает, наоборот — помогает услышать собственные мысли. — А теперь я отнесу тебя в безопасное место, да? — В гнездо, — Чимин отрывисто кивает, полностью сосредотачиваясь на Намджуне. Он позволяет поднять себя. Сам не прижимается, но и не сворачивается в комок на чужих руках. И не смотрит на Юнги. Беззвучно считает — теперь становится понятно, в какие слова складываются губы, — и глубоко дышит. Юнги лишний. В этой маленькой сцене, виновником которой он стал, Юнги не нужен. Он был лишь катализатором, тем, кто всё испортил. Разрушил. Уничтожил. Как всегда. Как обычно и бывает с ним. С самого рождения он только и делает, что портит: отношения родителей, отношения с родителями, сестрой, работу, терапию. Свою грёбаную жизнь. Юнги зло стискивает зубы, чувствуя, что привычная жаркая волна гнева возвращается, захлёстывая освободившееся пространство внутри груди собой. Вот так правильно, привычно. То, с чем всегда приходилось существовать. И стоит ли пытаться исправить и починить себя, если всё сводится к одному? — Юнги, — Намджун окликает его почти на выходе из комнаты с пианино. Юнги не поднимает головы, чтобы не дать возможности прочитать в глазах затаившуюся уязвлённость и ненависть, но этого, кажется, и не ждут. Потому что почти сразу звучит: — Ты не виноват. Доктор Ким говорит это с грустью и ощутимой усталостью в голосе, но Юнги слышит совсем иное. Приговор. Поэтому, когда Намджун скрывается за вазой с высоким цветком, унося куда-то вглубь дома Чимина, Юнги сбегает. Торопливо, импульсивно и совершенно глупо, но прямо сейчас просто не может поступить иначе. Не тогда, когда вид хрупкого дрожащего тела красным маревом стоит перед глазами. И вместе с яростью Юнги чувствует непривычный для него ужас.

***

— Так и знал, — Намджун тяжело вздыхает, понимая, что Мин Юнги, испугавшись и будучи не в силах мыслить разумно, просто сбегает из его дома, — глупый мальчишка. Предугадать действия импульсивного, полного неиспользуемых и потому пугающих своей новизной чувств Юнги не так уж и сложно. Он боится последствий, скорее всего, считает, что Намджун занесёт этот инцидент в личное дело и представит на суде. Сделай он так, можно было бы перечеркнуть любой шанс на нормальное будущее. Именно поэтому Намджун не станет. Он суёт руку в карман и достаёт сотовый, но звонит не Юнги, а тому, кто пусть и должен, но не будет задавать неудобные вопросы. — Привет, доктор для разбитых сердец, — голос у Джина уставший, но он умело скрывает это за показной бодростью. Намджуна было бы легко провести, но они знакомы столько лет, что это даже не смешно. — Просто так или по делу? — Что-то среднее, — Намджун тепло улыбается, подходя ближе к пианино, — хотел предложить выпить, но в бар уехать не смогу… Чимин, сам понимаешь. Вот звоню узнать, сможет ли уважаемый судья сделать крюк в гости. — Не сможет, — градус усталости в голосе повышается, хотя повыситься мог бы алкоголь в крови. Намджун не позволяет уголкам губ скатиться в грустную улыбку. Не сейчас. Пусть плохим будет всего один момент, а не весь день. — Но сможет составить компанию по распитию алкоголя удалённо. Что случилось? — Сразу к делу? — Намджун оттягивает время для ответа. Хочется рассказать, вывалить на Джина накипевшее, но не хочется добивать его своими переживаниями. Он давит в себе минутную слабость, секундный порыв поиска поддержки. Не в их возрасте страдать таким, но порой, когда у Намджуна случаются тяжёлые дни, ему просто хочется слышать голос. Голос, который скажет: «Не переживай, всё будет лучше, чем ты думаешь». Голос, который умеет смеяться так уникально и неповторимо, что улыбка сама расцветает на лице. Голос, который бы хотелось назвать любимым, но между ними давно уже есть более глубокие чувства и весомые слова. — Можно и не сразу, — Джин на фоне шуршит бумагами, скрипит стулом — явно поднимается, чтобы дойти до холодильника и взять бутылочку пива. Намджун не отказывает и себе в этой слабости. Он проводит подушечками пальцев по краю пианино, сыгравшему сегодня особенно сложную партию, и уходит сначала на кухню. Помощника уже нет — он имеет привычку уходить, не прощаясь, это их старая договорённость, поэтому никто в целом доме не застукает уважаемого доктора за распитием слабого алкоголя. Мог бы Чимини, но… Намджун качает головой, выгоняя прочь мешающие мысли. Потом. Чуть позже. И Джину. Может быть. — Как думаешь, в какой момент психотерапевту следует уходить на пенсию? — Намджун разрывает тишину между ними, когда открывает одну баночку пива и берёт сразу вторую. На будущее. — Когда он начинает сочувствовать пациенту или наоборот — спускает некоторые вещи на самотёк? — Когда перестаёт помогать и начинает играть с пациентами, проверяя собственные теории, — Джин пыхтит в трубку, кряхтит, явно возвращаясь обратно за рабочий стол, и щёлкает банкой пива — его выдаёт характерный звук, — о, боги, весь день мечтал выпить. — Сложное дело? — Намджун возвращается к себе, оставляя дверь открытой, и переключает телефон на гарнитуру, чтобы освободить обе руки. Он подключает телефон к зарядке, суетливо переставляет несколько папок с одного края стола на другой и только после этого откидывается на спинку кресла и делает свой законный глоток пива, довольно простанывая в трубку. — Тупое дело, — Джин всегда отпивает, немного причмокивая, — есть все улики, факты и свидетельства, но адвокат отстаивает право на суд присяжных, поэтому тянется наше слушание вечность и ещё столько же будет тянуться. Вот оцени. Не вдаваясь в детали, Джин коротко вводит его в курс дела, жалуясь на то, что некоторых присяжных уже приходилось менять: их подозревали в подкупе; что некоторые улики кажутся сфабрикованными, а другие настолько косвенными, что их использовать стыдно. Намджун слушает, не перебивая, иногда поддакивая, как того требует момент, но чаще просто мыча. Он знает, что Джину достаточно такого активного слушания, да и в действительности тот не нуждается в совете. Только в слушателе. А слушать Намджун умеет. Цепляясь за ряд ассоциации, он дёргает ручку одного из ящиков, чтобы достать последнюю запись с сеанса Мин Юнги, и удивлённо замирает. Кассеты нет. Оставшиеся как-то перемешаны, а самая последняя и самая важная в их приёме пропала. Первой же мыслью он подозревает самого Юнги — сбежал и прихватил с собой запись, но альфу подозревают в превышении самообороны, а не воровстве. Вторая — взял кто-то другой, Чимин или помощник. Третья же — он сам переложил запись и сейчас из-за усталости не может вспомнить куда. — …именно поэтому, я готов только на удалённый сеанс психотерапии, — ловко подводит к концу Джин, отпивая ещё пива. Судя по тому, что дальше следует звук открытия новой банки, прошлую он допил. — Твоя очередь. Что-то с Мин Юнги? — Думаешь, я могу звонить только потому, что у нас есть общее дело? — Намджун растерянно проверяет и другие ящики, но записи не находит. Вставать сейчас с удобного места и в панике перебирать все шкафы он не хочет. Потерянная запись — это не такая уж критичная проблема. Сеанс он помнит, если же кассету взял Юнги, то они обсудят ситуацию на следующей встрече. В том, что она состоится, Намджун не сомневается. Юнги не трус, поэтому даже в самый сильный приступ самоненависти не сможет избежать договорённости. — Отвечать вопросом на вопрос крайне невежливо, — Джин укоризненно цокает, постукивая пальцами по столу. Звук отбивает неприятный ритм, который напоминает сегодняшний инцидент. — И судя по тому, что ты избегаешь ответа, я прав. Допускаю мысль, что терапия не удалась и Мину нужно будет новое направление, где он опять не справится. А после ещё парочки неудачных попыток его придётся определить на исправительные работы, которые сделают из агрессивного альфы совсем невменяемый асоциальный элемент. Джин молчит, давая время проникнуться пламенной речью. Намджун недовольно кривится, отдавая себе отчёт в том, что не просто так тот носит судейскую мантию. Но не отвечает. Что он скажет? О том, что несколько пренебрёг правилами и свёл двух нестабильных пациентов и теперь пожинает плоды своих действий? Джин его за это по головке не погладит. — Всё ещё ничего не случилось? — но и отступать от желания выяснить правду не будет. — Ким Намджун. Полное имя. Ну надо же. Джин использует это как последний аргумент, давая понять, что играть в перетягивание каната словами сейчас не намерен. Намджун громко отпивает ещё пива, выигрывая немного времени на подумать, отвлечься, и решает, что в целом ударить через телефон невозможно. А к моменту, когда они встретятся, этот разговор уже не будет столь важным. — Ничего критичного, — Намджун вздыхает: Джин всегда знает, как найти правильный подход, чтобы вытащить информацию наружу. — У Чимина случился приступ, а Юнги при этом был рядом, решил, что виноват и… — Стой-стой, — Джин перебивает и, судя по характерному скрипу стула, выпрямляется, усаживаясь ровнее, — а какого чёрта Мин Юнги делал рядом с твоим подопечным? Пиво коварно булькает в животе, беря ответственность за оговорку на себя. Намджун кисло кривится, чувствуя на языке тот самый неприятный феромон из-за панической атаки Чимина и из-за испуга и распалившейся агрессии Юнги. Он прокручивает в ладони недопитую банку, решая, сдаваться на милость судье или нет. Сдаваться. И рассказывает о своём гениальном решении, которое стоило ему сегодняшних нервов. Намджун знал, что рано или поздно Чимина скрутит приступ панической атаки, и он надеялся, что это случится рядом с Юнги. Так они оба получили бы новый опыт под его присмотром и смогли бы с ним справиться. И всё даже пошло почти по плану, если не считать сбежавшего альфу. В идеальном сценарии Юнги бы дождался его, они бы обсудили случившееся, поняли и осознали, что не всегда есть моменты, которые можно контролировать. — Намджун… — Только не читай мне нотаций, судья Ким, — Намджун морщится, допивая первую банку пива и тут же открывая следующую, — и я не внесу это в его дело. Уверен, что в понедельник он будет на приёме как штык. — Если он не явится… — Джин не заканчивает предложение, позволяя Намджуну додумать меру наказания. — Впрочем, это всё ещё не моё дело, как ты работаешь с пациентами. Даже если он не явится, то сам решай, сдавать его на руки следующему специалисту или нет. Ты смог поработать с ним достаточно долго, мне лично было бы жаль терять вложенное время. — Мне тоже, — Намджун тяжело вздыхает, не готовый думать, что он будет делать, если Юнги не явится. Не в его стиле ездить по квартирам пациентов и вытягивать их на сеансы. Это их ответственность, и как бы ему ни было жаль переломанных жизнью людей, спасать себя они должны сами. Он лишь знает, в какой момент следует подать руку, а в какой — толкнуть. — Когда мы сможем встретиться? Надоело только слушать твои причитания, хочу увидеться. Попытка перевести тему не самая удачная, но она срабатывает. — Только не у тебя дома, — Джин посмеивается, легко поддаваясь на миниатюрную манипуляцию, — ты в целом плох в том, чтобы отделять работу и личное, а уж когда рядом есть кабинет, то без баночки пива начинаешь анализировать каждый мой шаг. Приезжай ко мне, как отдашь Чимина обратно в пансионат. — Договорились, — Намджун покачивает в руке вторую банку, прикидывая, что этого им хватит еще минут на сорок беседы, — как там дела у Хосока? Джин охотно включается в беседу, отвлекая Намджуна от не самых радужных мыслей касательно Мин Юнги. Этой ночью он всё же хочет спать спокойно.

***

Зажигалка бесполезно щёлкает в пятый раз, не выпуская из себя ничего, кроме раздражающих искр. Юнги с рычанием стискивает её и прикидывает, куда бы лучше швырнуть, когда прямо перед носом появляется огонёк. Молча, без слов, но с явным намерением помочь незнакомец просто протягивает свою зажигалку, чтобы дать прикурить. В неположенном месте, прямо под вывеской круглосуточного магазина. Юнги затягивается, кивая в знак благодарности, и уходит в сторону дома. Перед глазами до сих пор стоит картина с отскочившим и сжавшимся на полу Чимином. Он дрожал, в уголках его глаз собирались крупные капли слёз, а маленькие пальчики в тщетной попытке найти защиту сжимались вокруг воздуха. Это его вина. Ничья больше. Доктор Ким говорил, что не стоит перекладывать ответственность за поступки на других, искать оправдания или пытаться обелить себя. Надо быть честным и прямо признавать ошибки. Ошибка Юнги — его несдержанность. Ошибка Юнги — его рождение. Ошибка Юнги — он сам. Дым приятно забивает лёгкие, а ноги гудят от проделанного пути. Сбегая, Юнги не отправился в сторону метро, нет — желая наказать себя, он добрался до своего района пешком. Получилось долго, поздно, так, что сейчас улицу освещает полная луна, но зато правильно. Сил на злость не осталось. Сил вообще ни на что не осталось, даже на тлеющую во рту сигарету. Не обращая внимания, работает лифт или же нет, Юнги привычно поднимается на свой этаж пешком. Ступенька за ступенькой. Мысль за мыслью. Его злость испугала Чимина. Омегу. Ни в чём не виноватого парня, который всего лишь хотел играть на пианино. И если разбираться, пытаться найти источник, первопричину гнева, то она заключается далеко не в том, что Юнги уволили. Это лишь последствие его неправильных решений. Дверной замок пищит, принимая ключ-карту, а следом пищит и кот. Громко мяукая, тот ластится к ногам Юнги, поднимает лапку и пушит усы. Скучал, маленький засранец. Скучал и ждал. Несмотря на то, что Юнги не заслужил, чтобы его кто-то встречал дома, он против воли улыбается и поднимает большую ладонь, поглаживая рыжего между ушей. — Привет, Шуга, — собственный голос звучит отстранённо, словно принадлежит не ему, а кому-то другому, более старому и невыносимо уставшему, — я не купил тебе еды. Чёрт. Прости, мелкий. Кот его словно понимает, вскидывая ушки и покачивая треугольной головой из стороны в сторону, а после разворачивается и трусцой сбегает вглубь квартиры. Оставшись в одиночестве, Юнги механически тушит дотлевшую до фильтра сигарету, стягивает кожанку, разувается. Он не включает свет, не готовый к тому, чтобы яркая лампочка светила прямо в лицо, и двигается в сторону ванной. Надо бы помыться, смыть грязь, пот и этот отвратительный день, но сил хватает только на то, чтобы ополоснуть лицо. И прямо там упасть на холодный кафель. Хорошее место для сна человеку, не заслужившего мягкой постели. — Мя, — Шуга возвращается, и плохо видно, конечно, но Юнги различает в его пасти тушку, — мяр-р-р. — Чёрт, я не кормлю тебя, но ты и сам хороший охотник, да? — Юнги неверяще покачивает головой, принимая от гордого кота в дар мышку. Даже выбрасывать жалко: это ведь не себя надо оставить на мусорке, а трофей. — Ты молодец, Шуга, ведь кто-то из нас должен быть хорошим, верно? Верно. Кто-то, кто не носит имя Мин Юнги. Кто-то, кто умеет сдерживаться. Кто-то, кто не обижает невинных омег. Явно все остальные люди на свете. Юнги не фанат предаваться самобичеванию, но стоило ему на мгновение, всего на крошечную секунду подумать, поверить в то, что всё будет если не хорошо, то хотя бы лучше, чем раньше, так жизнь показала обратную сторону. Сломала и так шаткие, неустойчивые планы, толкнула последнюю, поддерживающую крышу подпорку. И рухнула. Не на самое дно, но где-то так рядом, что теперь боязно даже задумываться о таком ужасном в своей сути понятии «счастье». Он тянется к карману джинсов, чтобы достать новую, но уже помятую — точно как он сам — пачку сигарет и попытаться прикурить. Домовладелец его за это убьёт, но плевать. У Юнги больше ничего не осталось. Он щёлкает зажигалкой, не надеясь на огонёк, но тот появляется. Вторая идёт ещё слаще, чем первая. И стоило ли бросать курить? Стоило ли пытаться измениться? Сигаретный дым приятно наполняет лёгкие, давая ощущение расслабления, а глаза устало закрываются. Но в темноте, как назло, вспыхивает картинка-воспоминание с напуганным лицом Чимина. Чёрт. Юнги закашливается, втянув дым не в то горло, и нехотя садится ровнее. Он же мог, действительно мог поступить иначе. Мягче. Сказать ласковей, не давить феромоном, не хлопать крышкой пианино, не… Не ожидать, что такие действия можно расценить как попытку заботы. Юнги не знает, как иначе, как было бы правильней. Может, только сказать уже после, когда вспышка гнева гаснет и позволяет разуму властвовать в голове. Как сейчас. У Юнги был поганый день, и он хотел — глупо, но разве может быть иначе? — получить поддержку в месте, где ещё ни разу не получал отказа. Даже сегодня Намджун не обвинял, не упрекал, не кричал. А констатировал бьющий под дых факт, который Юнги не может принять. Несмотря на чужие слова, он виноват. Виноват в том, что соврал о своём состоянии, что позволил эмоциям взять верх над разумом, что не смог вовремя схватить себя за руку. Но хоть не дал крышке пианино прищемить пальцы Чимина. Юнги горько хмыкает. Хоть что-то. Хоть как-то. Он не такой уж и ублюдок, если подумать. Просто неуравновешенный альфа, по ошибке допущенный в общество. Юнги тушит сигарету о пол. Прокручивает её несколько раз и там же, не раздеваясь, не пытаясь найти хоть какое-то подобие подушки, сворачивается клубочком. И засыпает.

***

Когда не надо собираться на работу, когда рядом нет друзей, которые хотели бы встретиться, то день, минимум двенадцать часов бодрствования, кажется бесконечным. Утомительно бесконечным. Юнги не может сесть за музыку, потому что в голове тишина. Не может смотреть телевизор, потому что бездумное щёлканье каналов его раздражает, а смотреть традиционно нечего. Не может спать. Он наводит порядок, даже моет потолок в ванной комнате, чтобы там не осталось пятна от сигаретного дыма, и сидит. Смотрит в одну точку на стене, время от времени гладя ластящегося кота. Не знает, что делать. Что ему делать? Что делают люди, когда они безработные, с нависшим над головой ожиданием решения суда, с нерешённым конфликтом на плечах. Наверное, решают эти проблемы в порядке очереди. У Юнги сил решать нет. Да и не только решать. Намджун давал ему домашнее задание: анализировать прошлое, искать там яркие, требующие проработки моменты, но голова раскалывается просто от попыток вспомнить. Разве это поможет? Разве ему стоит продолжать? Разве злость уйдёт только от того, что он посмотрит на события под другим углом? Сейчас злости нет. Она иссякла вместе с нарастающим испугом в глазах Чимина и больше не возвращается, оставив после себя зияющую дыру. Юнги не знает, чем её заполнить. Не знает, хочет ли, потому что даже у еды пропадает вкус. Специально покупает рамён поострее, высыпает все приправы, но на языке даже не покалывает. Зато покалывает от воспоминания всхлипнувшего Чимина. Вот, что было бы неплохо проанализировать и найти, как справиться с последствиями, но у Юнги ступор. Ошибка в голове, в мыслях, в действиях. И он возвращается к тому, что приятней: сидеть и не думать. Бесцельный, тоскливый, серый день перетекает в следующий настолько бесшовно, что Юнги осознает это только по звонку. Он должен ответить. Ведь они с родителями и сестрой всегда общаются по воскресеньям. Юнги обязан успокоить их, сказать, что всё хорошо. Но у него всё не хорошо. Диаметрально противоположно. Плохо. Погано. Отвратительно. Любые возможные синонимы, которые описали бы то, что он чувствует. То, что хотелось бы не чувствовать. Вместо того, чтобы нажать на «принять вызов», Юнги переводит телефон на беззвучный режим и пишет сестре сообщение: «занят по работе, не могу ответить». Если бы он так не сделал, то его семья подняла бы панику, а больше, чем сейчас у Юнги уже есть, не надо. Достаточно того, что он смотрит на этот входящий звонок и думает, что не хочет быть хоть кому-то нужным.

***

Игнорировать проблему становится сложнее, когда наступает понедельник. Юнги просыпается разбитым и уставшим. Таким же, как два прошедших дня подряд, и не может собрать себя по кусочкам в одного нормального Мин Юнги. Нормальный Мин Юнги позавтракал бы, покормил кота, принял душ, переоделся и собрался на сеанс, чтобы лицом к лицу столкнуться с реальностью. Принять последствия. Извиниться и начать наконец-то жить. Но сейчас Юнги не нормальный. И даже близко не чувствует себя готовым решать повисшие в воздухе вопросы. Ему не помешал бы толчок, но вместо этого он тянется к опустевшей пачке сигарет и устало вытряхивает из неё последнюю сломавшуюся. — Чёрт, — Юнги остро ассоциирует себя с ней, доламывает бумагу и подрывается, чтобы купить новую пачку. Он таким, какой есть — немытый, с трёхдневной щетиной — торопливо спускается в магазин, не глядя расплачивается и чуть ли не прям там закуривает. Только и успевает, что выскочить на улицу, чтобы его не засняла камера за правонарушением. На улице мерзко так же, как и на душе. С неба моросит мелкий неприятный дождик, поэтому Юнги спешит вернуться домой, пока у него есть дом. Не верится, что получится найти новую работу в короткие сроки, а до дня оплаты аренды осталось чуть больше двух недель. Проблемы. Его окружает так много проблем, что проще повеситься, но злость, отдохнув, напитавшись тоской, возвращается с новой силой. Ну уж нет. Он не будет выбирать самый отвратительный выход из ситуации, когда вокруг достаточно шансов. В крайнем случае Юнги опустится до воровства. С его послужным списком это закономерный карьерный рост. Поднимаясь домой, в этот раз на лифте, он прокручивает возможные исходы разговора с доктором Кимом. Намджун откажется от него, как от пациента? Или посочувствует и предложит обсудить случившееся? Юнги не уверен, что ему нравится больше. Разбирать собственный проёб со всех сторон ощущается как целенаправленное унижение и тыканье мордой в разлитое молоко. Грубые, вбивающиеся в голову указания: а вот так больше делать не надо. Но и терять такого человека, специалиста, как доктора Кима словно… жаль. Он единственный, кто попытался ему помочь. Юнги рывком распахивает дверь, едва не спотыкаясь, когда из квартиры пулей вылетает кот. — Шуга! Блять, — Юнги ругается, но за сбежавшим котом не гонится. Он и не должен был оставаться с таким отвратительным хозяином. Вполне ожидаемо, что кот предпочтёт жить на улице, где его ценят хотя бы такие же гуляющие кошки. — Ну и катись. Чёрт. Он заходит, слушая, как захлопывается дверь, и смотрит на время, покачиваясь на стопах вперёд-назад. 15:58 15:59 16:00 Если он не хочет опоздать на встречу и выглядеть при этом хоть сколько-нибудь опрятным, то надо прямо сейчас идти в душ, мыться, бриться. Переодеваться. А после спуститься в метро, сесть на поезд. Ехать. Не думать о своём отвратительном поведении. Не прокручивать в тысячный раз этот отвратительный момент. Смириться и подавить разбушевавшееся раздражение. Юнги двигается в сторону ванной комнаты. 16:12 16:18 16:22 Вода, что холодная, что горячая, кажется одинаковой, а острое лезвие бритвы оставляет на щеке заметную царапину. Юнги морщится, трогая порез, и, закончив с бритьём, обрабатывает его, приклеивая аккуратный пластырь. Папа бы сказал, что он похож на уголовника. И был бы не так далек от правды. 16:34 16:40 16:42 Если Юнги выйдет сейчас, то он не опоздает. Даже приедет заранее, привычно пройдётся рядом с кустами роз, вдохнёт их сладкий, но не приторный запах. Может быть, доктор Ким поймёт его. Может быть, Чимин сможет простить. Может быть, он сможет найти в себе силы извиниться. Юнги кивает сам себе и распахивает дверь, не ожидая встретить на пороге Чимина. Промокшего и прижимающего к груди Шугу. — Что… как ты, чёрт, Чимин! — Юнги суетливо отходит в сторону, пропуская Чимина в квартиру. Он старается не реагировать на быстро забившееся от паники и радости сердце и на то, что тепло разливается в ладонях совсем по другой причине. Тоскливое опустошение прошедших дней уходит на второй план, вытесняясь непрошеной радостью. Пугающее чувство приходится задавить в самом зарождении, и Юнги заставляет себя задаться вопросами. Как Чимин нашёл его? Как добрался? Как зашёл в подъезд без звонка в домофон? Как нашёл Шугу? Вернувшийся домой кот моментально сбегает куда-то вглубь квартиры, недовольно отряхиваясь и мяукая, а Чимин… Сжавшись, отчего становится ещё меньше, чем обычно, он сиротливо стоит на пороге. Юнги, цокая, смотрит на часы — 16:50. У них не больше десяти минут на то, чтобы… что? Поговорить? Им одновременно есть, о чём говорить, и не о чем. Глупая ситуация, провоцирующая раздражение. — Стой тут, — Юнги жестом просит Чимина не двигаться и сбегает в ванную, чтобы схватить единственное полотенце, — вытрись и рассказывай. Как ты добрался и зачем? — Я думал, что ты сегодня не приедешь на сеанс, — Чимин послушно начинает вытирать волосы, растирая кончики, — а в конце недели я бы уже вернулся в пансионат и… Не знаю, рассказал бы доктор Ким о том, что случилось, или нет, но я хотел извиниться. Извиниться? Чимин? Юнги растерянно смотрит на грустного омегу. Один лишь вид расстроенного Чимина вызывает в нём смешанные чувства, провоцирующие или сбежать, или наоборот — прижать к себе и спрятать от всего мира. — Почему ты извиняешься? — Юнги нервно тянется к пачке сигарет, но одёргивает себя. Не в квартире. Не при Чимине. Не сейчас. — Это я тебя напугал. И я бы приехал на сеанс, потому что мне предписано их посещать и пропуски… это плохо отразится на моём… неважно. — Деле, да, я знаю, — Чимин комкает полотенце в руках, не поднимая виноватый взгляд на Юнги. Он знает? Намджун рассказал, или?.. — Я влез в кабинет доктора Кима и нашёл папку с информацией о тебе, хён. Там есть и адрес, и номер телефона, и… и всё остальное. Прости. Мне просто надо было. Очень надо было тебя увидеть и всё объяснить. Лично. Некстати Юнги думает о том, что карьерного роста в криминальном мире они смогли бы достичь оба. Но шутка даже в голове несмешная, поэтому он хмурится, поглядывая на время. Им по-хорошему следует уже двигаться в сторону дома Намджуна. Возможно, смягчающие обстоятельства в лице Чимина сыграют роль, и опоздание ему простят. Первый и последний раз. Юнги растерянно трёт ладони, чувствуя, как голова раскалывается ещё сильнее. Это не те последствия, которые он ожидал. Не та реакция со стороны омеги. Не та реакция — его личная. Потерянная. Смущённая. Запутанная. Он боится услышать о причинах, по которым Чимин действительно приехал и разыскал его квартиру. Не уверенный в том, что ему хватит сил на правильный ответ. — Воровать плохо, Чимини, — Юнги устало вздыхает, опираясь плечом о шкаф для вещей, — и сбегать тоже плохо. Ты понимаешь, что доктор Ким беспокоится? Ты оставил записку или он знает, что ты ушёл? — Я сказал ему, что мне нехорошо и я буду спать у себя в комнате, — Чимин буркает в пол, рассматривая узор паркета, — на постели укутал одну из игрушек в одеяло и… неважно, хён. Я просто, я… я хотел извиниться. У меня случаются панические атаки, и ты тогда наблюдал одну из них. Я не испугался тебя. Только не тебя. Ты… ты просто… ты такой. Ты мне… — Чимин, стой, — Юнги поднимает одну ладонь вверх, выставляя её между ними, как преграду. Всё, что говорит ему Чимин, не укладывается в голове. Намджун говорил, что Чимин его подопечный, значит, он помогает ему в лечении. Лечении панического расстройства? Это можно понять, но то, что омега пытается сказать дальше, нет. В блестящих отнюдь не от слёз глазах Чимина плещется нечто тёплое и непривычное для Юнги. То, что ему уже приходилось видеть по отношению к себе со стороны омеги. То, во что он не может поверить. То, что просто не может появиться за несколько смазанных встреч. — Почему ты меня останавливаешь? — Чимин робко делает шаг вперёд, вскидывая руки и совершенно бесстрашно обхватывая большую ладонь Юнги своими двумя. Крошечными и аккуратными. — Я скажу это: ты мне нра- — Нет, — Юнги прижимает палец к губам Чимина, дурея от того, насколько они мягкие и плюшевые. Неправильно так думать о том, кого сейчас придётся осадить. О том, кто тоже нравится в ответ, хоть это совершенно неправильно. — Это неправда, Чимин. — Правда! — Чимин хмурится, делая шаг вперёд и вынуждая Юнги сделать два назад. — Мой омега… — Чимин, нет, — Юнги произносит с трудом, но он не имеет права на другой ответ. И хоть он сам очень сильно подвержен инстинктам и всё в груди рвётся навстречу маленькому, сжавшемуся от резкого «нет» омеги, иначе нельзя. Он гулко сглатывает и заставляет себя продолжить: — Я добр к тебе, я хочу тебя защищать, и ты это чувствуешь. Это естественно, что ты тянешься к тому, кого считаешь сильным, тем более в твоём окружении, я уверен, не так уж много альф приемлемого возраста? — Много! — Чимин упрямо хмурится. В этом, без сомнения, есть своё очарование, и Юнги готов заворковать, глядя на такого смелого омегу, но вместо этого, не моргая, смотрит. Намеренно тяжёлым взглядом, давя, пока не получает более честное: — Мало. В пансионате всего три альфы, и все… все намного старше тебя и даже доктора Намджуна. — Вот видишь. — Но это ничего не значит! — упрямства Чимину отсыпали достаточно, потому что он не останавливается только на словах. Поднимается на носочках и слепо пытается попасть губами по губам, но смазанно целует в острый край подбородка. — Юнги-хён, ты! — Чимин, — Юнги приходится подавить зарождающееся в душе раздражение, потому что для него нет места не только в этой небольшой квартире, но и рядом с трепетно смотрящим на него омегой, — Чимин, послушай, пожалуйста, внимательно. Дело не в том, что я отвергаю тебя или твои чувства, а дело в том, что для нас это неподходящее время. — Что? — Чимин от удивления даже делает шаг назад, но не отпускает ладонь Юнги. — В каком плане? Юнги переводит дыхание. По крайней мере, его готовы услышать? Понять? Может быть, даже принять. Сердце бьётся слишком нервно и панически, чтобы собрать раздраконенные чувства в единую картину. Но сейчас, имея в себе силы на ответ. Юнги поступит правильно и не оступится. Не разрушит так, как он разрушает всё подряд, принимая слишком поспешные решения, бездумно действуя на инстинктах. Сейчас его инстинкты кричат лишь о том, что омегу надо защищать и укрывать от мира. Охранять. Беречь. Прятать. В то время как Чимину нужно совершенно другое — научиться справляться со своими паническими атаками. Да и Юнги нужно совершенно иное — научиться контролировать свой гнев. И, находясь слишком близко друг к другу, они этому научиться не смогут. — Я прохожу терапию, — слова даются с трудом, но Юнги выталкивает их наружу, озвучивая то, что сложнее всего принять, — потому что у меня есть проблема. И ты тоже проходишь терапию, потому что у тебя есть проблема, так? Чимин молча кивает, недовольно поджимая губы. — Нам надо научиться быть цельными, Чимин, — Юнги осторожно поднимает ладонь, оглаживая тыльной стороной пухленькую щёчку, — без проблем, которые становятся легче рядом с другим человеком. А этого может не получиться, если ты будешь искать во мне защиты во время панических атак, а я буду усмирять свой гнев, защищая тебя. Ты понимаешь? Грустный взгляд Чимина ускользает от Юнги, но он несильно придерживает чужой подбородок, чтобы иметь возможность видеть реакцию на последние слова. Не менее важные, чем все, что были сказаны им до этого. — Меняться надо не ради другого человека, а ради себя, Чимин, — поколебавшись мгновение, Юнги наклоняется, чтобы оставить мягкий поцелуй на пухлых губах. Тёплые и нежные. Такие, которые хочется целовать чаще. Впервые в жизни Юнги понимает, что он действительно встретил омегу, которого хотел бы иметь рядом с собой. Нехотя отстранившись, он заканчивает: — Потому что другой человек в любой момент может уйти, а ты у себя останешься до конца жизни. Кажется, что-то такое ему говорил доктор Ким, и сейчас слова как никогда лучше подходят для их ситуации. Юнги чувствует, что поступает правильно — не только для себя, но и для того, кто может стать ему близок. — Это нечестно, — Чимин упрямо хмурится, но не пытается отстраниться или сбежать, — мне нужна поддержка. Мне… мне нужен кто-то, кто будет всегда на моей стороне. — Как я сказал, я не отвергаю тебя, Чимин, я прошу подождать до того момента, пока мы оба не станем достаточно… — Устойчивыми? — Да, — Юнги тепло улыбается, поглядывая на время. Они ужасно опаздывают. — Мы можем переписываться, общаться, учиться понимать друг друга и не врать. Не воровать секретную информацию, — Чимину хватает совести покраснеть, — и прямо сейчас нам надо ехать к доктору Киму. — Хорошо, — Чимин легко отступает на шаг назад, скромно сцепляя руки в замок за спиной, — тогда поехали домой. Домой. Юнги надеется, что тоже сможет однажды называть какое-то место своим домом. Он оглядывается на тёмную, мрачную и пустую квартиру, замечая шмыгнувшего в один из углов Шугу, и двигается на выход, протягивая Чимину ладонь. Тот даже не колеблется, когда цепляется за неё. Смело и открыто.