Гнев

Намджун прокручивает ручку между пальцами, поглядывая на время. 17:50 17:52 17:54 Юнги ни разу не опаздывал за весь период их терапии, ни разу не опаздывал, когда были встречи с Чимином. Да и в его личном деле пунктуальность идёт отдельным положительным пунктом. Он всегда приезжал заранее, чтобы иметь минут десять в запасе: перевести дыхание, привести мысли в порядок, успокоить раздражённое из-за поездки сознание. Благодаря таким небольшим деталям Намджун был уверен, что у Юнги есть шанс завершить терапию с положительным исходом. 18:05 18:07 18:10 Неужели Намджун недооценил случившееся? Он хмуро останавливает ручку, откладывая её на столешницу, и поднимается с места. Юнги понятия не имел о наличии у Чимина панических атак, он явно не умеет справляться с чужими проблемами, да и в тот вечер был взвинченный. Если давать оценку его состоянию, это были все семь из десяти. Или даже восемь. Стоило надавить? Заставить открыто озвучить, что Юнги не готов заниматься с кем-то недостаточно собранным и спокойным? Это не сработало бы. Намджун подходит к окну, рассматривая кусты с розами. Время их цветения и так затянулось, а в дождливую погоду, когда бутоны и листва прогибаются под весом тяжёлых капель, они смотрятся особенно тоскливо. Так же, как выглядит Чимин последние пару дней. Сейчас он заперся в своей комнате, не готовый принять тот факт, что скоро необходимо будет вернуться в пансионат. Намджун знает, что ко всему прочему впечатлительный омега беспокоится, что не сможет поговорить с Юнги, и он был готов решить этот вопрос сегодня, но… 18:18 18:20 18:23 Из-за кустов появляется Юнги в сопровождении его подопечного. Намджун даже несколько раз моргает, прежде чем осознаёт, что это не игра воображения. Чимин, опустив глаза и немного сгорбившись, идёт под зонтом, который держит Юнги. Дождь моросит всё сильнее, но ни одна капля не попадает на легко одетого омегу. И как только он смог сбежать? Намджун следит за тем, как Юнги с Чимином заходят в дом, слышит, как складывается зонтик и шуршит одежда. Они не разговаривают, но и тишину, повисшую между ними, нельзя назвать тяжёлой. Тяжёлые тут только полные недовольства мысли Намджуна. Он устало вздыхает, прижимая два пальца к переносице. Неправильно отчитывать своевольного омегу перед вторым пациентом, но и спустить всё с рук сейчас, когда эти двое заходят в кабинет, он тоже не может. — Добрый вечер, доктор Ким, — Юнги откашливается, косясь на независимо отвернувшегося Чимина, — кажется, это ваш подопечный. — И где он был найден? — Намджун ждёт, что омега включится в разговор и будет защищать себя, но нет. Чимин смущённо краснеет, но только плотнее поджимает губы. Сговорились, что ли? — У меня дома. Дома, значит. У Намджуна совершенно нет проблем с контролем гнева, но сейчас даже ему сложно справиться с раздражением моментально. Если бы Чимина накрыла паническая атака в метро. Если бы Юнги не оказалось дома. Если бы он перепутал адреса. Если бы… Так много вариантов с печальным исходом, но радует, что итог всё же положительный. Намджун переводит дыхание, собираясь с мыслями. Очевидно, что мальчишка влюбился. Впервые и так наивно, открыто. В совсем неподходящий для таких чувств объект. Намджун уверен, что Юнги — хороший человек, но попытка выстроить отношения там, где всё поломано и переломано несколько раз, где кости эмоций срослись неправильно и их необходимо ломать вновь, это плохой путь. Сложный и не самый здравый. Он не имеет права им указывать, как быть, не имеет права что-то запрещать: это вызовет совсем другую реакцию, но и поощрять нельзя. Не тогда, когда они его, Намджуна, ответственность. Как и отчитывать Чимина на глазах Юнги. И уже совсем по другим причинам. — Чимин, — Намджун начинает строго, добиваясь того, чтобы на него обратили внимание. Светлые глаза смотрят хотя бы без вызова, но с ощутимой верой в собственную правоту. Дети. — То, что ты сбежал, неправильно по многим причинам, но ты и так это знаешь. Если об этом станет известно в пансионате, то тебя лишат возможности приезжать ко мне на терапию. И мы вернёмся к тому, что у нас было. Не очень продуктивно, но безопасно. — Я… — взгляд тускнеет, становясь виноватым. — Простите, Намджун-хён. Я не подумал. — Извинения приняты, — это лишь формальность, но и она лучше, чем ничего. Намджун закрепляет строгость суровым взглядом и уже ласковей добавляет: — Иди к себе, только в этот раз давай без побегов. Мы поговорим с тобой чуть позже, когда Юнги уйдёт. — Хорошо, — Чимин виновато кивает и торопливо, пылко, так по-омежьи невинно касается спокойно висящей ладони Юнги, прежде чем вернуться в свою комнату. Жест быстрый, но его даже не пытаются скрыть. Намджун пытливо выискивает в Юнги хотя бы маленькие приметы смущения, но у него не горят даже уши. Альфа спокоен так, как никогда не был, разве что убирает ладонь в карман, скрывая от любопытного взгляда. Подавив ухмылку, он откашливается и жестом предлагает сесть на их привычные места. Юнги прикрывает за собой дверь и двигается к дивану, устраиваясь на нём чуть более напряжённым, чем пару секунд назад. — Итак, — Намджун поглядывает на часы — 18:35 — у них недостаточно времени, чтобы провести полноценный сеанс, но достаточно, чтобы обсудить случившееся. И решить, как они будут выстраивать терапию и линию общения дальше. — Я понимаю, что причина сегодняшнего опоздания не полностью ваша вина, но задерживать сеанс считаю контрпродуктивным. И вижу смысл в первую очередь обсудить то, что случилось. Начиная с пятницы. Намджун намеренно делает акцент на пятнице, чтобы спровоцировать реакцию. Жест. Усиление феромона. Взгляд. Может быть, даже слова. Хоть что-то. Но Юнги рассматривает пальцы, перебирая ими воздух, и явно не торопится с ответом. Нельзя сказать, что у них много времени для обсуждения этой ситуации, но Намджун всё равно позволяет собраться с мыслями. В конце концов, молчание — это тоже своего рода ответ. Он закидывает ногу на ногу, расслабленно откидываясь на спинку кресла, и ждёт. Смотрит на окна за спиной Юнги, чтобы не создавалось ощущения давления. Они сейчас в довольно хрупком положении, пусть и не критическом. В подвешенном ожидании развязки. Намджуну не хочется терять пациента, не после четырёх сеансов, где Юнги делал успехи. Да, случился рецидив, но это естественный ход событий, когда терапия только-только набирает обороты. — Меня уволили, и я был... — Юнги говорит не тихо, не громко, а ровно, контролируя каждый слог. Информация о том, что альфу уволили, многое проясняет, особенно если брать во внимание, что они обсуждали похожие ситуации в прошлом. Намджун молча кивает, не рискуя влезать в короткую исповедь. — Я не думал об этом, но не мог успокоиться. Чувство было… словно меня столкнули в пропасть и я не то что упал, а вернулся туда, откуда выбирался. — Что вы чувствуете сейчас? — Намджун некстати думает, что совсем забыл сделать запись. Диктофон находится в ящике стола, и… понимание, что кассеты мог украсть Чимин, настигает внезапно. И подталкивает к тому, чтобы больше не фиксировать их сеансы. По крайней мере, до тех пор, пока пронырливый омега не вернётся в пансионат. — Сейчас я не зол, — Юнги отвечает уклончиво, поворачивая голову вбок, чтобы незаинтересованным взглядом рассмотреть стену с дипломами, — и всё. Просто… не зол. — Это понятно, — Намджун кивает, — вы опустошили свой резерв. Скорее всего, после случившегося в пятницу на вас напала апатия, близкая к депрессивному ощущению. Вы ничего не делали и… — Я убрался в квартире, — Юнги перебивает, резко встречаясь взглядом с Намджуном. Не отворачивается, не закрывает глаза. Смотрит внимательно и выжидательно. — Кормил кота. Вынес мусор. — Это правильное решение, — Намджун тепло улыбается, действительно радуясь тому, что слышит. Юнги явно идёт на контакт. Намного охотнее, чем в первые сеансы, хотя, казалось, он и тогда тоже что-то делал. Пытался содействовать, но только сейчас в нём чувствуется искренность. — Сидеть без дела было бы совсем неправильно. Вашему телу нужны действия, вашим эмоциям тоже. Но откуда им взяться, если вы не получаете впечатления? — Впечатления? — Именно, — Намджун наклоняется, чтобы взять со стола стакан воды, промочить горло, — хоть от дорамы, от книги, от встречи с друзьями. У вас есть друзья? Юнги неопределённо пожимает плечами, не соглашаясь, но и не оспаривая. Явно теряя интерес, но и не напрягаясь от такого вопроса. Намджун не делает поспешных выводов, но склонен думать, что друзья всё же есть, просто с ними давно не поддерживался контакт. Вот и будет хороший повод возобновить общение. — Вам нельзя замыкаться в своих ощущениях, которые рождаются от одиночества или вынужденной социализации, как, например, на работе, — Намджун говорит осторожно. Он не беспокоится, что Юнги воспримет предложение агрессивно, но по привычке действует мягко. — Откуда бы вам знать, что вас радует? Что расстраивает? Что заставляет смеяться, а что — плакать. Всё, что вы испытывали последние годы, — это стресс и злость. И вы просто не умеете реагировать на все остальные чувства внутри вас. — Это и случилось тогда с Чимином? — Юнги недовольно поджимает губы, покусывая нижнюю. — Я… я растерялся и расстроился. Потому что не понимал, что с ним происходит. — Испугались? — Да. — И отреагировали рычанием, потому что это всё, что вы знаете, — Намджун звучит безжалостно, но, кажется, именно это и необходимо Юнги, потому что он выдыхает. За всю их встречу феромон ни разу не выбился из спокойного состояния, не попытался удушить или поиграть в доминирование. — И теперь вам надо выучить оставшееся. Мы говорили с вами об этом, вы учитесь с нуля. Так, словно до этого ничего не умели. — И как мне… что мне делать? — вопрос Юнги звучит растерянно и словно риторически. Намджун мог бы выдать ему целый план действий, но чем это поможет? Да, Мин — пациент исполнительный и строго пойдёт по списку, выполнит каждый пункт, но поймёт ли он, для чего нужны те или иные действия? Намджун сильно сомневается, поэтому, откашлявшись, предлагает нейтральный вариант: — Проанализируйте своё прошлое. Уверен, что там было не только плохое, но и то, что вас радовало. Как, например, музыка, — Юнги рассеянно кивает, показывая, что слушает, — баскетбол? Вы говорили, что раньше играли. Любые действия, события, встречи и моменты, которые отличаются от того, что вы чувствуете сейчас. Составьте список и принесите его мне. — Ладно, — Юнги трёт ладонь о ладонь и поглядывает на время. Намджун тоже кидает взгляд на часы. У них есть несколько минут, чтобы завершить встречу, обсудив организационные моменты, но не успевает он сказать и слова, когда звучит: — Я хотел уточнить, можно ли встречаться чаще? У меня сейчас нет работы… нет стабильной работы, а когда я найду новую, пока неясно. Но мне кажется, что раза в неделю недостаточно. Намджун не давит в себе порыв тепло и искренне улыбнуться, но сдерживает рвущиеся наружу слова похвалы. Сейчас это лишнее. Юнги — действительно молодец, потому что не каждый готов принять тот факт, что ему нужна помощь. Особенно в его случае, где терапия — это то, что навязано судом. Намджун без спешки поднимается с места, чтобы дойти до стола и взять оттуда ежедневник. Многие доктора уже давно ведут электронные аналоги, но ему лично нравится записывать что-то от руки. — Всё так же вечером? — Намджун пролистывает несколько страниц вперёд, у него там одно место освободится, а вот второе будет занято. Между встречами не должно проходить слишком мало времени, поэтому вариант со средой он отметает. Остаются четверг и пятница. Но четверг есть только утро… — Неважно, — Юнги пожимает плечами. Он выглядит напряжённым, но его феромон при этом совсем не тяжелеет. Мин и правда выдохся? Произошедшее событие стало настолько стрессовым, что он теперь выбит из колеи? Или наоборот: сейчас как никогда лучше знает, чего желает и поэтому хорошо контролирует себя? Намджуну любопытно, но не настолько, чтобы задерживать их слишком короткий сеанс. — Тогда четверг в одиннадцать подойдёт? До вас никого не будет, а после вас я успею подготовиться к следующему пациенту, — Намджун заносит ручку, чтобы внести запись. И, когда получает согласие, выводит имя альфы чёрной ручкой. — Готово. Юнги, я сегодня не буду записывать опоздание, чтобы не портить вам статистику для суда, как и пометку о том, что вы временно без работы. Надеюсь, что… — Я найду работу, — Юнги пружинисто поднимается с дивана и отрывисто кивает, — у меня есть несколько вариантов для подработки, но и что-то более стабильное я тоже найду. Не переживайте, доктор Ким, мне неохота жить на улице. — Рад это слышать, — Намджун закрывает ежедневник и обходит стол, чтобы пожать руку Юнги на прощание, — как и видеть ваше рвение проработать проблемы. У вас не всё так безнадёжно, как может показаться, и вы открыто идёте на контакт. Это дорогого стоит. — Неужели так много людей ходят на терапию для галочки? — Юнги ехидно ухмыляется и вопросительно выгибает бровь. Это самая живая и далёкая от раздражения эмоция на его лице за всё их знакомство. Если не считать моменты с Чимином, но тот омега, а с ними альфа и так вёл себя иначе. Намджун чувствует нотки гордости в душе, совершенно успокаиваясь. Не так уж он и ошибся, когда свёл Юнги и Чимина. — Вы даже не представляете, — Намджун хмыкает, провожая Юнги на выход. Он смотрит, как альфа накидывает на плечи кожанку, как проверяет, высох ли зонт, и спокойно выходит на промозглую улицу. Дождь всё так же моросит, отбивая каплями по крышам один ему известный ритм. В этой погоде есть некий особенный рубеж, когда лето окончательно сменяется осенью. Намджун позволяет себе постоять на проходе ещё несколько минут. Он вдыхает свежий влажный запах и, развернувшись на пятках, идёт к Чимину. С подопечным следует поговорить. И не так, как обычно, мягко поучая, а ожидая понимания и контакта в ответ. Их терапия длится уже несколько лет, и Намджун может вполне ответственно заявить, что Чимин как минимум научился вылавливать моменты, когда его скручивает паническая атака. Но не всегда может найти в себе силы взять тело под контроль. Они пробовали когнитивно-поведенческую терапию через искусственное учащение пульса и попытки восстановить сорвавшееся дыхание, но она не дала желаемых результатов. Чимин просто замыкается в своём состоянии, и вывести его может лишь другой человек. Он реагирует на голос и, только когда слышит указания, принимается их выполнять. Поэтому Намджун заставляет его считать вслух и дышать. Замерев перед дверью в комнату, он делает глубокий вдох и такой же выдох, прежде чем коротко постучаться. Намджун никогда не заходит без стука. Во-первых, это безопасное место, гнездо маленькой омеги. Во-вторых, он знает, что иногда Чимину необходимо время, чтобы убедить себя, что открывать дверь нестрашно. В течение последних нескольких месяцев заминка между стуком и разрешением войти неумолимо сокращалась, но сейчас он успевает досчитать до двадцати, прежде чем слышит звук отодвигаемой защёлки. — Проходите, Намджун-хён, — Чимин прячет глаза, когда впускает его к себе, — я думал, что вы продлите встречу. — Правила едины для всех, — Намджун быстро осматривается, подмечая, что в комнате порядок. Не слишком тщательный, но вполне приемлемый: вещи не раскиданы, все учебники расставлены по местам, но на столе бумага и ручки лежат несколько хаотично. Учитывая, как именно они подошли к работе с паническими атаками, в какой-то момент Намджун опасался, что у Чимина выработается ОКР, но обошлось. — Вы будете меня ругать? — Чимин устраивается на своей постели, стискивая ладони в кулачки. Он выглядит, да и пахнет грустно. Не отчаянно, но так, что становится ясно: всё это время омега анализировал случившееся. Намджун подхватывает стул из-за стола и ставит его так, чтобы сесть не прям напротив Чимина, а чуть сбоку. Так меньше будет ощущаться давление и даже визуально покажется, что между ними достаточно свободного пространства. Дверь он оставляет приоткрытой, давая понять, что можно спокойно уйти в любой момент. Чимину важно ощущать, что на своей территории, пусть она и временно принадлежит ему, он в безопасности. — Почему ты думаешь, что я должен тебя ругать? — он невольно принюхивается, но вся комната пропитана запахом жасмина и ноток гвоздики почти нет. Значит, Чимин спокоен, может быть, немного печален, но в целом сейчас предпосылок для панической атаки нет. Это утешает. — Потому что я сбежал, — Чимин поджимает губы и, резко выдохнув, поднимает на него свои светлые глаза. В них всё ещё нет вызова, но теперь отчётливо виднеется отпечаток вины. — И соврал. Сказал, что плохо себя чувствую, соорудил на кровати вот это, — он кивает на свернутое в комок одеяло, словно под ним кто-то спит, — и… я знал, на что иду, но не подумал о том, во что это выльется. — И во что это вылилось? — Намджун всегда спрашивает. Ему важно услышать, как ситуацию понимает собеседник, куда его завели собственные размышления и с чем уже можно работать, а куда только следует подтолкнуть. Чимин поджимает губы, явно не желая давать ответ. Он перебирает край рубашки — уже успел переодеться в домашнее — и покачивает свисающими ногами. Намджун знает, что у него есть скверная привычка: говорить не то, что думает, а то, что хотят слышать. Это тоже своего рода защитный механизм, потому что правда каждый раз обдаёт горячим стыдом. Вынуждает осмыслять собственную реакцию, принимать её и прорабатывать. Чимин ещё слишком мал, чтобы делать это осознанно. Ему пусть уже и восемнадцать лет, но из-за психологических травм и неумения справляться со своими реакциями он ведёт себя скорее на шестнадцать. Маленький, застывший в ранимом возрасте омега, который нуждается в защите. Намджун легко понимает, почему он повёлся на Мин Юнги: в альфе много инстинктов. Животная страсть и такая же потребность в опеке. Пусть и не до конца понятая и принятая самим Юнги. Встреться они чуть позже и будь чуть здоровее, из них вышла бы крайне гармоничная пара. — В то, что теперь я не смогу приезжать? — Чимин ожидаемо повторяет его слова. Но неловко добавляет: — И не смогу видеться с Юнги-хёном. — Я не сообщу в пансионат о твоём поступке, — Намджун мог бы, но это бессмысленно по многим причинам. Если Чимину захочется сбежать ещё раз, он сбежит. Запреты никогда не действуют как рабочее ограничение, но вот если проявить лояльность, то можно договориться о выгодном для них обоих решении. — Чимин, ты не под домашним арестом, когда находишься на моём попечении. Если тебе хочется куда-то поехать, ты действительно можешь это сделать, но только при условии, что предупредишь меня заранее. — Но если бы вы узнали, что я хочу поехать к Юнги-хёну, то запретили бы, — Чимин хмурится, прикусывая нижнюю полную губу, — или смогли отговорить. А мне надо было… надо было сказать ему, что он не виноват. — Юнги всё равно приехал бы на терапию. Он не мог не приехать, — Намджун поднимает уголки губ в улыбке. Если Чимин причастен к исчезновению кассеты, то уже сам всё знает, но точно не признается ещё и в воровстве. — И я бы не запретил тебе ехать, но предложил бы подождать. А после сеанса вы бы остались наедине и всё обсудили. Зачем была нужна спешка? Чимин пожимает плечами, не в силах найти ответ на такой простой вопрос. Понимая, что большего добиться просто не сможет, Намджун не развивает тему. Он хочет поднять ещё одну, довольно щепетильную, особенно если учесть, что Чимин для него — всего лишь пациент. Да, с которым он сблизился. Да, к которому испытывает отцовские чувства. Но это не оправдывает его порыв дать совет. Он колеблется довольно долго, зная, что Чимин может без проблем разделить с ним эту тишину. Стоит ли обсудить Юнги и чувства, которые к нему возникли? Стоит ли попытаться огородить от большого ряда проблем? Стоит ли лезть туда, где, скорее всего, для Намджуна нет места? Джин с его профессиональной деформацией сказал бы, что да, стоит. Им дана одна жизнь и, каждый раз оглядываясь на правила и социальные условности, можно пропустить действительно важный момент. — Чимин, — Намджун прокашливается, неожиданно для себя испытывая неловкость. Ему ещё не довелось стать отцом, хоть за долгую практику он и успел провести не одну лекцию о контрацепции с подростками. Но тут всё же речь больше о чувствах, чем о сексе. Собравшись с мыслями, он продолжает более уверенно: — Чимин, хочу, чтобы ты подумал над одной простой и одновременно сложной в своей сути мыслью: когда два сломанных человека находят друг друга и пытаются быть вместе, чтобы восстановиться, то только один из них сможет полностью исцелиться. Второй же ещё больше… разрушится. Намджун не делает предположений о реакции Чимина, но тепло принимает прямой взгляд. Сладковатый омежий феромон становится гуще и насыщенней, как бывает в моменты волнения. — Я не говорю, что ты или Юнги обязательно причините друг другу боль, — не получив в ответ и слова, он продолжает, — скорее всего, вы всеми силами будете пытаться сделать обратное: помочь. И именно эта помощь ведёт к разрушению. Потому что в какой-то момент один из вас начнёт жертвовать собой, начнёт скрывать свою боль, лишь бы внешне всё было правильно. Чимин лучше воспринимает на примерах, поэтому Намджун перебирает в голове несколько вариантов, пока не останавливается на двух довольно ярких. — Например, ты начнёшь думать, что Юнги устаёт от твоих панических атак, и будешь переживать их в одиночку, чем только сильнее травмируешь себя, — так было в самом начале их терапии. Чимин прятался в туалете и пытался справиться в одиночку, чем загонял себя в ещё более глубокую и тёмную яму, пока однажды не потерял сознание от переизбытка стресса. В больнице он провёл почти неделю. — Или обратное: Юнги всё время будет подавлять свою злость, лишь бы не показывать её тебе, но такие чувства просто так не растворяются. Их надо переработать и научиться принимать. А если Юнги будет копить гнев внутри себя, то рано или поздно это кончится… плохо. Намджун не рискует даже озвучивать мысль о том, что Юнги может кого-то убить. Но в его практике встречались пациенты, которые загоняли свои чувства в невероятно маленькую коробку, а после она взрывалась. И ударная волна была до страшного разрушительная. Такой судьбы для Юнги не хочется. Он сильный и умный альфа, и сейчас есть довольно удачный шанс оказать ему своевременную помощь. — Юнги-хён сказал то же самое, — Чимин звучит глухо, когда отвечает. Он смотрит на носочки ног, покачивая их из стороны в сторону, пока не сжимает маленькие пальчики в подобие кулачка, только у стопы. — Не такими словами и без примеров, но… да. Он сказал, что нам надо научиться быть целыми. Для себя. Скрыть проявившееся на лице удивление удаётся не сразу. Благо Чимин переводит взгляд обратно на свои ноги и не замечает очевидного замешательства. Намджун, конечно, верил в благоразумие Юнги, но слышать такое яркое подтверждение в действительности приятно. Теперь, зная, что Чимина предупредили и даже в какой-то степени оградили с двух сторон, можно не беспокоиться слишком сильно. — И я… я подумал, что в этом действительно есть смысл, — Чимин капризно поджимает губы и смотрит куда угодно, но не на Намджуна. — Мне не нравится причинять неудобства другим людям, и… и, если я не смогу научиться самостоятельно переживать свои припадки, тогда они всегда будут ответственностью другого человека. Это удобно, но только для меня. — Меня радует твоя сознательность, Чимин, — Намджун с теплотой в голосе хвалит неловко улыбнувшегося омегу. Кажется, тут он сделал всё, что в его силах и власти. Он поднимается с места и подходит ближе, чтобы потрепать Чимина по волосам и сказать напоследок: — Юнги приедет в четверг утром, после сеанса ты можешь с ним поговорить. Если вы планируете поддерживать контакт, то не стесняйся оставить свой номер, но предупреди о порядках в пансионате, хорошо? — Вы не будете против? — Чимин мягко ластится к широкой ладони и смотрит так чисто и искренне, что Намджун чувствует растекающееся в груди тепло привязанности. Этот омега стал ему почти сыном. — Это твоя жизнь, Чимин, ты уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решения, — Намджун проводит по волосам в последний раз, прежде чем убрать руку в карман и отойти. — После пансионата я всё равно буду поддерживать и помогать, ты знаешь, что двери моего дома всегда открыты, но следует учиться жить без оглядки на старших. И оценивать последствия любых поступков. — Да, я… — Чимин переводит дыхание, делая глубокий вдох и медленный выдох. — Я понимаю. И у меня ещё есть время привыкнуть к этой мысли. — Конечно, — Намджун поощрительно кивает, радуясь чужой зрелости. Он не всегда будет рядом, и рано или поздно придётся отпустить Чимина в большой мир. В мир, где его не будут на руках уносить в гнездо. В мир, где он должен будет в одиночестве контролировать своё тело и брать разум в железные тиски. Не позволяя мысли развиться, Намджун коротко прощается, оставляя Чимина в одиночестве. Первый день недели закончился очень даже хорошо, с перспективой на лучшее.

***

Юнги стягивает плюшевую голову панды, не такой уж и белоснежной, повидавшей явно разные погодные дни, и устало падает на скрипнувшую скамью в раздевалке. Не проблема найти подработку с оплатой день в день. Обычно он возвращается к распространению листовок в костюме какой-нибудь зверушки. Не самый плохой вариант: тепло, люди не видят лица, да ещё и ткань такая плотная, что чаще всего не чувствуется дикий запах альфы. Юнги не нравится, но он и не злится из-за такой низкосортной работы. Если не листовки, то идёт на стройку или прибивается как грузчик к любому магазину. Возвращаться к курьерской деятельности… желания нет. Не в ближайшее время, по крайней мере. Юнги чувствует, что только от одной мысли о том, как с ним обошлись в тот раз и к чему это привело, в груди начинает разгораться пожар. Ему бы давно забыть, выбросить из головы такой фантастический проёб, но он не может. Просто не получается. В кармане джинсов лежит смятая несколько раз бумажка, которую он записал как небольшое руководство к действию. Что-то нашёл в интернете, что-то сам додумал, опираясь на их сеансы с доктором Кимом. Сейчас Юнги устало вздыхает, подавляя первую вспышку злости, и читает давно выученный текст: 1. Осознаём, что у нас есть травма. 2. Обнаруживаем реакции, психологические защиты и особенности поведения, которые сформировались после болезненного события. 3. Учимся использовать другие, более здоровые способы реагировать. Итак, у Юнги есть проблема. Есть травма. Он знает, что его реакция — это злость. Но как научиться реагировать иначе? Как, чувствуя разрушающий гнев и съедающий изнутри стыд, вместо привычных, выработанных годами рефлексов, заставить себя действовать по-другому? Как? Юнги не отказался бы от ещё одного списка с более подробной инструкцией, где за него продуман каждый шаг. — Что, оставили номерок? — в раздевалку заходит один из его коллег. Молодой студент, не то Минхо, не то Юнхо. Альфа. Не скрывающий своего густого феромона с нотками кофе и бергамота. Он кажется весёлым и заряжающим, совершенно не злым. В то время как единственное, чем ему отвечает Юнги, — это угрюмое молчание. «Вам необходимо получать новые эмоции», — голос Намджуна звучит в голове, но словно наяву. Он не раздражает, но нервирует. Побуждает действовать, идти на контакт, менять свою жизнь. Юнги привык жить в одиночестве и не подпускать никого слишком близко, но… — Да нет, — Юнги поражается тому, как хрипло и низко звучит его голос. Сколько дней он молчал? Не говорил даже с Шугой, пусть некоторые и считают, что общаться с котом — это безумие. — Список дел, — он убирает помятую бумажку обратно в карман и, поколебавшись, спрашивает: — А тебе часто оставляют номера? — Время от времени, — альфа игриво подмигивает, стягивая свою форму окончательно. Тот был большим бурым мишкой, что намного практичней: ткань меньше пачкается, да и не так сильно заметны грязные следы. — Дети любят большие игрушки, а их мамочки и сестрички не прочь пофлиртовать, особенно когда рядом нет другого альфы. Вот и… перепадает. От яркого намёка на секс Юнги откровенно вздрагивает, сжимая ладонь в кулак. Реакции. Он замирает, давая себе время осознать импульс в собственном теле, переосмыслить его и подавить. Выдохнуть. Успокоиться. Понять, что это не имеет к нему отношения. Другие омеги могут поступать так, как считают нужным. Другие альфы могут не замышлять нечто плохое против омег. Другие люди могут вести себя так, как они считают правильным, и не во власти Юнги на это хоть как-то повлиять. Даже если ему кажется, что это противоречит внутренним установкам. Это его принципы, и они могут отличаться от чужих. Он сам не из тех, кто будет использовать случайный секс. Не из тех, кто не прочь зажать доступную омегу в углу дома и… Юнги кривится от простого слова, мелькнувшего в голове — оприходовать. Нет. Юнги из тех, кто предпочитает секс минимум после пятого свидания и только при условии, что омега даёт понять: он не против. И даже в такой схеме всегда может закрасться ошибка. Он отворачивается, чтобы не дать увидеть малознакомому коллеге, как на лицо набежала мрачная тень. В его жизни… гнев повлиял на многое. И избиение двух альф, которые домогались омеги, лишь закономерный итог неумения брать себя под контроль. Он выдыхает, нехотя разжимая кулаки. — Эй, ты чего? — студент, уже собравшийся уходить, замирает на выходе, с озадаченностью поглядывая на Юнги. — Всё нормально? — Голова разболелась, — Юнги отвечает нехотя, заставляя себя проявить подобие дружелюбия. Даже получается приподнять один уголок губ не то в улыбке, не то в ухмылке. — Сейчас отпустит и тоже пойду. Я закрою раздевалку. — Окей, — альфа машет рукой на прощание и уходит, насвистывая под нос какую-то мелодию. В чем проблема Юнги, что он не может вести себя так же? Легко и непринуждённо. Спокойно. Шутить о номерках и сексе, а не беситься просто потому, что у кого-то тот есть. Даже с проявлением симпатии со стороны Чимина Юнги не задумывался о том, чтобы они… да пусть и целовались. Нелепость. Ему двадцать пять лет, а последние годы он живёт похлеще любой монашки в закрытом монастыре. Юнги не стыдится: это его выбор, решение и желание, но… Когда-то ему нравился секс. Нравилось ощущение сладко выгибающегося навстречу тела. Нравилось доставлять удовольствие. Пока однажды он не перешёл грань. Юнги глубоко вдыхает и выдыхает. Он подумает об этом явно не сейчас, не сидя в пустой раздевалке, где смешались чужие феромоны в не самый приятный коктейль. Поднявшись, Юнги перепроверяет, что забрал все свои вещи, убирает в специальный шкаф костюм панды и двигается наружу. Он закрывает дверь, дёргая за ручку, чтобы убедиться, что замок сработал, и идёт сдавать ключи. На улице прохладно и влажно. Воздух приятно скользит по коже, остужая её, разгорячившуюся от нелепых мыслей, а начинающий моросить дождик кажется своевременным. Юнги не зацикливается на том, как сдаёт ключи, как получает выручку за день, но, двигаясь в сторону метро, замирает напротив торгового центра. Сейчас уже вечер, но ещё не слишком поздно, и здание приветливо подмигивает яркими огоньками. Внутри кипит жизнь. Парочки, одиночки и сбившиеся в компашку люди входят и выходят из здания, громко переговариваясь, перешучиваясь и откровенно веселясь. Юнги не может представить себя одним из них, но… Вывеска со сменяющимися постерами привлекает внимание. Когда он последний раз ходил в кино? Был ли он хоть раз на сеансе с кем-то, а не в одиночестве? В голове пусто и не мелькает ни одного воспоминания. Зато вспыхивают слова доктора Кима о новых эмоциях. Полученной совсем недавно зарплаты за день в целом хватит на поздний сеанс, попкорн со стаканом колы и ещё останется. Если Юнги хочет стать лучшей версией себя, то он просто обязан пробовать. Новое, давно забытое старое и непривычное. Каждый раз выбирая не комфортное затворничество, а что-то за рамками его обыденной жизни, он делает вложение. В то будущее, где не будет ежедневной злости. Кивнув этой мысли, Юнги идёт в кино. Он покупает билет на какой-то комедийный боевик, выбирает средний ряд и среднее место, берёт закуски — не попкорн, а чипсы, не колу, а пиво, спрятав предварительно в специальный бумажный пакет, и идёт в зал. Когда темнеет свет, то в первый момент Юнги напрягается всем телом, но задорная реклама помогает расслабиться. Вокруг перешептываются люди, где-то со стороны уже раздаётся звук поцелуя и следующее за этим хихиканье. Непривычно. Юнги делает первый глоток, заставляя себя не зацикливаться. Он отрешается от общего фона, старательно фиксируя внимание на фильме. И это срабатывает. Сюжет не самый примитивный, да и игра актёров радует своим качеством. Юнги им верит. В рамках этой киновселенной, в условиях придуманного мира, но всё же верит, чувствуя непривычное волнение. Он как-то никогда особо не сопереживал героям, всегда отдавая себе отчёт, что их не существует, а сейчас с беспокойством следит за действиями на большом экране. Когда наступает финал — счастливый, с искренней радостью двух влюблённых и их поцелуем в конце — Юнги ловит себя на том, что не прочь сходить на этот или любой другой фильм с Чимином. Даже если бы они не целовались, то перешептывались? Склонились бы друг к другу, нежно, интимно и обсуждали бы действия, решения главных героев. Их поступки. Иногда осуждали, иногда поддерживали бы. Пиво давно кончилось, но, видимо, одной бутылки хватило, чтобы хмель ударил в голову, потому что Юнги нравится эта мысль. Он выходит из торгового центра, по пути избавившись от мусора, и продолжает прокручивать в голове нереальную, неосуществимую сцену. Чимин бы позволил себя приобнять? Положить ладонь на хрупкую талию, прижать к себе. Позволил бы рассмешить? Юнги не из тех, кто умеет удачно шутить. Он хмуро сводит брови, спускаясь в метро. Если не рассмешить, то… что он мог бы рассказать? О чём вообще говорят люди, когда встречаются? Створки в вагоне метро захлопываются с громким звуком, выталкивая Юнги в реальность. Он ошалело оглядывается, понимая, что в такое время и пассажиров-то почти нет. Одна парочка кокетничает в углу, пьяница разлёгся на сиденьях, он и омега в наушниках, залипающая в телефон. Совсем одна. Юнги не должен думать о чужой судьбе, но он вспоминает, что Чимин добирался до него почти так же. С той лишь разницей, что ехал в час пик. Его же не зажимали грубые альфы? Не трогали за бока? Юнги зло сжимает ладони в кулаки и тут же разжимает их. Он чувствует себя рассеянным, потерявшимся. Не злым, но и не спокойным. Странный день заканчивается, оправдывая свою странность, а следующий наступит ещё не скоро. Ему просто надо выспаться. Завтра утром он встретится с доктором Кимом, возможно, с Чимином, а потом отстоит около шести часов на улице в костюме панды, раздавая листовки. Стоит найти более практичную работу, но куда его могут взять? До дома Юнги добирается, не разглядывая дорогу и не давая себе зациклиться на спутанных мыслях и таких же фантазиях. В какой-то степени это неправильно, что все его желания соскальзывают в сторону Чимина. Омега действительно нежный и хрупкий, такой, кого хочется защищать, но Юнги дал понять и ему, и себе, что не стоит. Ни сейчас, ни в ближайшие месяцы, может быть, годы. У них не получится не испортить. У него не получится не испортить. — Привет, Шуга, — Юнги по привычке здоровается с котом, когда тот с мяуканьем ластится к ноге. Наверняка в миске пусто, а в лотке наоборот — слишком полно. Вздыхая и принимая неизбежность судьбы, он быстро заканчивает с рутинными делами, разогревая себе лёгкий ужин, и только после этого двигается в душ. Чтобы после него лечь спать и забыть любые взбудоражившие его фантазии. Вода приятно холодит кожу, стекая вдоль всего тела, и Юнги думает, что сегодня он почти не злился. Посмотрел кино. Выпил пива, хотя несколько лет не притрагивался к спиртному. Не выкурил и сигареты. Поел. Он молодец? Он хорошо справляется с заботой о себе и своём состоянии? Капли попадают в глаза, вынуждая встряхнуть головой, чтобы избавиться от колючего дискомфорта. И повернуть кран. Тишину разбивает его тяжёлое дыхание и звук стекающей влаги. Он и правда молодец, потому что сейчас клонит в сон, хотя последние несколько дней мысли беспокойно роились в голове, сбивая с возможности поймать ощущение подкатывающей дрёмы. Юнги быстро вытирается, надевает домашние штаны и двигается к постели. Шуга уже там. Развалился на половине кровати, потягиваясь и выкручиваясь, чем ещё больше помогает отдаться вялости в теле. И лечь спать. На короткое мгновение он напрягается, подспудно ожидая, что в сознании вновь вспыхнут неприятные моменты, что он по сотому разу будет прокручивать раздражающие воспоминания, но нет. Перед глазами мелькает скромная улыбка Чимина, а после на губах расцветает ощущение их поцелуя-не-поцелуя. Томительное чувство нежности приятно затапливает грудь, помогая легче провалиться в сон. Прямо перед тем, как уснуть, Юнги лениво думает, что не составил список того, что его может наполнить новыми эмоциями — домашнее задание от доктора Кима, но спокойно отмахивается. Он сделает это завтра по пути на сеанс.

***

Юнги всегда спит спокойно. Свернувшись в клубочек и подложив руку под голову. Но сейчас ему жарко. Неудобно. Он скидывает с тела одеяло, не заботясь о том, куда оно упадёт, и переворачивается на спину. На второй бок. На живот. Юнги хмурится, улавливая неясные образы, мелькающие в голове, и тихо стонет, прикусывая нижнюю губу. Такого давно не было. Не отдавая отчёта действиям, Юнги скользит ладонью между ног и через одежду обхватывает напряжённый член. Но даже находясь на границе сна и бодрствования, он понимает, что возбуждение вызвано не обычной физиологией, как это бывало раньше, а давно забытым желанием. Хочется прижаться к сладкому, прогибающемуся под ним телу, обхватить руками талию, сжать бока, прикусить загривок. Юнги вскидывает бёдра, толкаясь в ладонь, и, сдавшись, скользит ею сразу под бельё. Он дрочил, чтобы просто разрядиться, потому что не всегда хотелось остывать под холодным душем. Не позволял фантазии углубиться в скованные похотливые порывы и давно позабытые мечты. Но ведь сейчас он спит? Юнги ворочается, находя удобное положение, и утыкается лицом в подушку, прикусывая край. С первым сухим движением ладони наружу вырывается недовольный рык, и он быстро смачивает кожу, облизывая. Юнги всё ещё удерживается от того, чтобы представить кого-то конкретного, стараясь просто двигать рукой. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх… В голове звучит сладкое «ох» голосом, который не спутать ни с чьим другим, и он крепко зажмуривается, смыкая пальцы на головке. Нельзя. Только не о… Нет. Юнги тяжело, сорвано дышит, чувствуя, как увеличиваются клыки, а во рту собирается вязкая слюна. Что бы он позволил себе сделать? Зарыться лицом в изящный изгиб шеи, просто дышать жасминовым запахом и надеяться, что тот не начнёт горчить гвоздикой. Прихватить бронзовую кожу, лизнуть под челюстью и ниже, над ключицей. Обхватить ладонями талию и надавить, провести до бёдер, чтобы подхватить лёгкое тело и вдавить в стену. Прижаться следом так, чтобы чужие лодыжки сомкнулись в замок на пояснице. Юнги глухо стонет, но звук быстро перетекает в утробное рычание, когда он принимается с остервенением скользить по стволу. Лишь бы быстрее кончить. Лишь бы не дать фантазии развиться. Лишь бы не думать о возможности воплотить эту несформировавшуюся мечту в реальность. Чимин заслуживает большего, чем дрочащего на него альфу, который не может в обычной жизни контролировать себя. Юнги убеждает себя в этом, с разрывающим на части стыдом не останавливаясь. Он оглаживает головку, стискивает пальцы под ней, чтобы приятно надавить и провести вниз до яиц. Так бы ощущалось проникновение? Юнги надсадно стонет, проклиная себя за распутность мысли, но не прекращает. Дёргает рукой быстро и грубо, чтобы не задержаться в моменте слишком долго, не насладиться им. Не позволить себе повторить потом ещё раз. И ещё. И ещё. — Чёрт, — Юнги бьётся головой о постель, когда оргазм пронизывает всё тело, выстреливая сильным импульсом между ног. Вязкая сперма пачкает бельё, ладонь и терпким запахом наполняет небольшое пространство. Квартира и так пахнет им, но сейчас феромон намного сильнее. Такого не случалось даже в особенно сильные приступы злости. Когда всё до последней капли вытекает, Юнги нехотя вытаскивает ладонь, обтирая её о штаны, и понимает, что чувствует себя легко. В голове пусто, а тело, несмотря на то что ватное, наполнено приятной негой. Ни одной плохой мысли. Ни капли раздражения и злости, хотя его поступок абсолютно неправильный. Ни-че-го. Только ощущение свободы и лёгкой тоски. Может быть, немного стыда. Сможет ли Чимин понять, что Юнги, ворочаясь в постели, видел отголоски эротического сна с ним, а потом использовал это состояние, чтобы разрядиться? Только если он даст повод. Если позволит себе проявить теплоту по отношению к маленькому и ласковому омеге. Но и отталкивать… нет желания. Юнги никогда не влюблялся, и он не готов ответить на вопрос: то, что он чувствует сейчас, — это влюблённость? Нечто большее? Нечто ложное? Желаемое, выдаваемое за действительное, или наоборот? Юнги переворачивается на спину, недовольно морщась из-за липкого чувства между ног и ощущения пота вдоль позвоночника. Он смотрит на часы — три часа ночи. Самое время для самоанализа. Понравилось ли ему… дрочить? Представлять Чимина? Мечтать о сексе с ним? Всё это кажется таким приземлённым и пустым, что Юнги чувствует себя мерзко. Но не может не признать, что после оргазма ему стало легче. Что на это ответил бы доктор Ким? Спросил бы, как думает он сам: почему после примитивной физической разрядки с ярким и непривычным эмоциональным окрасом о возможном объекте влюблённости ему стало так тихо? Потому что это новое или давно забытое чувство. Юнги зажал себя в рамки, не давая и шанса вдохнуть немного свободы, погружаясь только в гневливое раздражение. Пожалуй… ему стоит почаще заниматься самоудовлетворением. Ходить в кино. На прогулку в парк. Писать свою музыку. Юнги задумчиво толкается кончиком языка в щёку. Стоит ли ему начать бегать? Мысль о физических упражнениях неожиданно не вызывает раздражения. Может, потому что он кончил, а может, потому что это не такая уж и плохая идея. Порефлексировав ещё немного, покачавшись из стороны в сторону и едва не задавив недовольно мявкнувшего Шугу, Юнги поднимается с постели. Он на ходу стягивает одежду вместе с бельём, скидывая всё в специальную корзину. Обещает себе завтра сходить в прачечную и двигается в душ. В этот раз времени тратит ещё меньше, просто ополаскиваясь, лишь бы сбить с тела липкое ощущение пота и угасающего возбуждения. Ставит будильник для пробежки. Скорее всего, проснувшись, он пошлёт мысль лесом, но стоит попытаться. Во второй раз за эту ночь падая лицом на кровать, Юнги засыпает моментально. И так же резко просыпается, словно не прошло больше пяти часов. Желание бегать никуда не пропало. Юнги цепляется за него, как за соломинку, и, не давая себе возможности задуматься, собирается для пробежки. Рядом с домом, где он снимает квартиру, как раз есть небольшой парк с озером — отличное место. В далёком, давно забытом прошлом, он тренировался каждый день, чтобы быть в форме для игры в баскетбол. Сейчас он не планирует возобновлять игры, но сама практика крайне полезная. Погода на улице не такая уж и мерзкая. Да, облачно. Да, ветер неприятно бьёт по коже, но это не мешает ему сделать один круг, даже не запыхавшись, а на второй сбавить скорость. После третьего мышцы начинают гудеть от напряжения и Юнги понимает, что пора заканчивать. Он не зацикливается на чужих, брошенных любопытных взглядах. Это незнакомцы. Альфы и омеги без имён, без малейшего намёка на то, что они однажды попытаются узнать друг друга. Юнги чувствует себя бодро и как-то даже… заряженно? Он смакует ощущение на кончике языка прямо перед тем, как приготовить завтрак для них с Шугой. Всё ещё быстро растворимая лапша и консервы. Всё ещё черная одежда и раздражение от людей в метро. Всё ещё нелюбовь к поездкам, но… Обжигающего желания выбить чужие зубы, когда его неприятно толкают в вагоне к железной стенке, пока что нет. Возможно, оно появится позже: Юнги теперь не рассчитывает на хорошее, но и не зацикливается на плохом. Он оценивает состояние на текущий момент, и сейчас ему совершенно точно не плохо. Розы рядом с домом доктора Кима не выдерживают влажности. Медленно и неумолимо они начинают терять лепестки, заваливая пространство вокруг себя цветным полотном. Юнги не замирает рядом с ними, но невольно бросает взгляд в сторону окна, где однажды наблюдал, как танцует Чимин. Воспоминание-вспышка о жаре ночи пронизывает разум, но Юнги не даёт ему власти. Не сейчас, когда он будет обсуждать своё состояние и свои мысли с психотерапевтом. — Чёрт, список, — Юнги тихо выругивается себе под нос, когда вешает куртку на вешалку и традиционно отказывается от стакана воды или чая. Он не подготовился, и сейчас ему надо будет выкручиваться, придумывая на ходу. Мысли судорожно шелестят, пока он не останавливается на главном: он думал об этом перед сном и после сна, он делал это с утра. Надо просто собрать всё в единую картину, а это не так уж и сложно. Кивнув самому себе, он заходит в кабинет и натыкается взглядом на сияющего счастьем доктора Кима. Альфа прям… светится. — Доброе утро, — Намджун приветливо улыбается, выходя навстречу и протягивая руку для пожатия, — рад вас видеть, Юнги. И он говорит это так искренне, без грамма фальши или скрытого негатива, что Юнги ему верит. Он несколько растерянно пожимает ему руку и на автопилоте двигается к своему месту, спиной к большому окну, но в последний момент передумывает. И садится на другой край, чтобы видеть хотя бы часть с кустами роз. Он до конца не может объяснить порыв даже самому себе, но оправдывается тем, что это тоже часть изменения. — Итак, что нового у вас произошло? — Намджун вот себе не изменяет. Он опускается в явно полюбившееся кресло, делает глоток воды и закидывает ногу на ногу. Диктофона не видно, зато на чужих коленях покоится папка для записей. Юнги любопытно, но не настолько, чтобы расспрашивать о процессе фиксирования их сеанса. — Составили список? — Не составил, — от честности в животе скручивает. В первый момент Юнги ждёт, что его будут ругать, но понимая, что Намджун не собирается, он чувствует, как узел ослабевает. Он видит ласковую улыбку на чужом лице и успокаивается. Нет причин врать. Нет причин обелять себя. — Но думал об этом. Если обобщить, то что угодно, кроме работы, но если конкретизировать… Юнги рассказывает о походе в кино. О пробежке. Утаивает о дрочке, потому что это кажется неуместным, но рассуждает о музыке, о встречах, о разных работах. В первые моменты ему неловко говорить о себе так много: всё же он привык больше молчать, но понимание и поддержка со стороны Намджуна ощущаются как надёжная подпорка. Опора. Он не повышает голоса, не осуждает, не упрекает. В его интонациях не звучит даже скрытой токсичности или попыток манипулировать, чтобы пациент действовал так, как надо, а не как он чувствует. И это расслабляет. — Но я не понимаю, что чувствую, — Юнги зарывается пятерней в волосы, почёсывая кожу головы, — я просто не злюсь. Не хочу никого ударить, но как назвать то, что происходит внутри, — не знаю. — Покой? — Нет, — Юнги не надо думать, чтобы ответить на этот вопрос. Когда он чувствует покой, то в груди нет тепла, в кончиках пальцев не покалывает, а на лице не торопится расцветать улыбка. Пусть неловкая, пусть нелепая и неуместная, но всё же улыбка, а не оскал. — Я правда не знаю. Что чувствуют люди, когда радуются? Когда счастливы? Бабочки в животе? Глупость. — Это просто метафора, — Намджун посмеивается, этот звук отдаётся вибрацией по коже, — конечно, внутри нас никогда не будут порхать бабочки, а мурашки напоминают скорее ощущение бегающих по коже насекомых. Мало приятного, верно? — Юнги кивает, невольно улыбнувшись. — Мы живём в мире, где одни чувства поощряются, а другие считаются неприемлемыми. В мире, где есть поп-культура, которая учит нас, как чувствовать правильно. В мире, где ваш запах, знак зодиака или группа крови определяет вашу личность. Но в действительности это всё слишком индивидуально. — И что тогда правильно? — Юнги склоняет голову набок, пытаясь осознать услышанное. Его злость — это плохо в социальном обществе, но хорошо для него, потому что так он защищается. — Точнее… как понять, что правильно для меня? — Анализировать, — Намджун пожимает плечами, отвечая предсказуемо, — ваше восприятие чувства той же радости может отличаться от моего восприятия. Например, когда я радуюсь, то мне сложнее подавить улыбку, вы же, когда радуетесь, что хотите делать? — Проще сказать, чего я не хочу, — Юнги невольно облизывает губы, припоминая прошлый день. Ему… ему не хотелось, чтобы это ощущение кончалось. Не хотелось, чтобы кто-то потревожил его хрупкое в своей стабильности состояние. Не хотелось, чтобы гармония в сердце стала чем-то иным. Отторгающим, злым, дёрганным. Юнги описывает всё это и добавляет: — Думаю, я хотел не замечать чужие действия. Не хотел, чтобы они влияли на меня. — Но можете ли вы дать этим эмоциям описание? — Намджун подаётся вперёд, откладывая в сторону так и не тронутую папку, и опирается локтями на колени. — В детстве за нас чувствуют родители. Они подсказывают, что означают те или иные реакции. Например, вы получили в школе плохую оценку, но не можете понять, как на неё реагировать. Приходите домой и видите: один из родителей недоволен, а второй равнодушен. Так как у равнодушия нейтральный окрас, то вы реагируете на недовольство и запоминаете ассоциацию: низкий балл равно плохо. Юнги кивает такому примеру. Он плохо помнит детство, но действительно смотрел, как на то или иное событие отзываются родители. Если на соседа ругались, неважно за что, то и он смотрел на него с ноткой недовольства. Если отец бил кулаком в стену, то Юнги искал источник, который вызвал эти чувства, чтобы понять, как не следует поступать. И когда папа-омега… он встряхивает головой, прогоняя навязчивую мысль. Не сейчас. — Продолжим цепочку, подходящую для вас, — Намджун постукивает подушечкой пальца по нижней губе, — скажем, испытывать злость на строгого взрослого, учителя или воспитателя запрещено, потому что он старше — он лучше знает. И тогда вы начинаете злиться на себя. Внутри ребёнка вырастает жёсткий цензор, который определяет, какие чувства «легитимны». Что можно, что нельзя испытывать, что проявится для вас похвалой, а что — наказанием. Мы все учимся на наших ошибках, и ошибки в чувствах не исключение. Это… Юнги тоже понимает. Он так действует до сих пор. Нельзя грубить клиентам, потому что это скажется на его зарплате и месте на работе. Нельзя избивать других, потому что он окажется в тюрьме за чрезмерную жестокость. Юнги повезло, что судья оказался лояльным и он всего лишь проходит терапию и имеет шанс на реабилитацию. Но что было бы в другом случае? — Когда мы не проживаем собственные чувства, а лишь фиксируем «правильно» и «неправильно», то отдаляемся от подлинного «я», — Намджун продолжает говорить, глядя куда-то за спину Юнги. — Закупориваем наше «я» где-то внутри и вот что имеем: неспособность разумно соприкасаться с гневом, отчаянием, завистью и любым другим негативным чувством, поскольку за ними могут стоять агрессивные или сексуальные влечения, которые мы не в силах распознать или принять. Это работает и в обратную сторону, как в вашем случае. Вы не можете распознать за реакциями положительные аспекты собственного мироощущения. — Я хорошо знаю, когда и что меня злит, — Юнги кивает, отзываясь… это радость? Понимание? Принятие? Он просто знает, что Намджун прав, так как это созвучно с тем, что он чувствует в обычное время. — Но не знаю, когда злость отходит на второй план и заменяет себя той же радостью. — И ваше непонимание может повлечь за собой тревогу, природу которой сложно самому себе объяснить, — Намджун складывает пальцы в замок и подпирает ими подбородок, — эта «тревога» и есть тот самый «щит», оберегающий от незнакомых чувств. Но избегание и контроль лишь усиливают тревогу и отдаляют нас от истинных реакций. Юнги шумно выдыхает и откидывается на спинку дивана, переваривая услышанное. Голова гудит от количества информации, а кожа зудит в нервной чесотке, но он сам не двигается. Намджун замолкает, тактично давая осмыслить всё, что они только что обсудили. И если делать вывод, то Юнги надо просто жить? Познавать новое и давать определение тому, что он чувствует. Отслеживать, что отличается от привычного гнева и распределять по контейнерам, маркируя ярлыками чувств. Различать оттенки. Возбуждение и злость словно имеют один окрас, но… во время злости Юнги хочет разрушать всё вокруг, а будучи возбуждённым, подмять под себя омегу. Чимина. В обоих случаях у него выступают клыки. В обоих случаях ему жарко. И обе ситуации возникают неожиданно, без предпосылок, но единственное, что между ними разнится, — это источник возникновения. С другой стороны… нет. Когда Юнги рыкнул на Чимина во время игры на пианино, злился он совсем не на него. На себя. На ситуацию с работой. На всех вокруг, но точно не на распереживавшегося омегу. — Подумайте и об обратной стороне, — Намджун начинает говорить, когда Юнги поднимает на него глаза, но не решается задать вопрос. Потому что не знает, что спрашивать. — Спокойная реакция вовсе не означает, что внутри нет агрессии. Просто она хорошо спрятана, но рано или поздно найдёт выход. Не в прямой форме, как избиение, а в том, что вы начнёте получать удовольствие не от своих эмоций, а от того, что вам удалось обуздать тревогу, которая перекрывала чувства. Это похоже на замещение. Вы радуетесь не потому, что вам нравится фильм, а потому что не злитесь, что фильм вам не нравится. Мысль остро попадает по Юнги, вынуждая напрячься. Первый его порыв — протест, защищать то, что надо, радоваться тому, когда получается укротить злость. Второй — неохотное понимание, что, возможно, тут принцип в ином. Не в том, что нельзя радоваться, а в том, что нельзя подавлять злость ради минутного чувства эйфории от победы над собой, потому что в дальнейшем это аукнется. Прокатав это понимание на языке, попробовав его на вкус, Юнги нервно кивает, шумно выдыхая. И понимает, что опять импульсивно сжал ладони в кулак, а десна неприятно саднит из-за чуть увеличившихся клыков. — Что вас разозлило? — Намджун даже не меняется в позе. Он всё так же светится, так же спрашивает с участием и теплом. Это помогает совсем успокоиться, и чуткий к тому, что они обсуждали, Юнги анализирует себя. Свои эмоции. Но в этот раз вслух: — Это прозвучало как запрет, словно мне нельзя радоваться, что я смог обуздать свою вспыльчивость, — он выдыхает, разжимая пальцы и проскальзывая языком по зубам, — мне не нравится, когда есть некий запрет, особенно когда это касается моих чувств. Особенно сейчас, когда я пытаюсь понять себя. Но потом… потом я понял, что это немного о другом. — О чём? — О том, что нельзя ставить целью давить свои порывы, а следует реагировать в моменте. Если меня что-то злит, значит, я злюсь, если радует, значит, радуюсь. Если меня кто-то привлекает, — Юнги неосторожно ступает на эту дорожку, но деваться некуда, — то я не начинаю отрицать влечение, а разбираюсь в предпосылках. Не стоит подбирать эмоцию под ситуацию, верно? — Верно, Юнги, — Намджун кивает, довольно прищуриваясь. — Вы готовы обсудить примеры из вашего детства или юношества? Чтобы разобрать, когда вы реагировали так, как от вас ждут, и в какой период жизни ключевой эмоцией стала злость. Юнги не готов, но он всё равно соглашается. Припоминает неопасные события, какие-то лёгкие моменты, ситуации, где теперь всё намного очевидней, чем тогда. Под умелым руководством Намджуна они перебирают их довольно быстро, задерживаясь чуть подольше на семье. На Юнджи. На папе-омеге. На отце-альфе. Юнги старается не напрягаться, отвечая без напряжения, но в теле скользит скованность. Порывистость. Есть то, к чему он пока не готов переходить. Скрытые, давно позабытые воспоминания, болью отдающиеся в груди. Юнги лучше бы рассказал о том, как, не сдерживаясь, трахнул омегу и едва не задушил её, чем поделился самым ярким впечатлением себя восьми лет от роду. Поэтому он переключает внимание Намджуна на другое. На что-то из периода, когда только переехал в Сеул, на что-то всего за несколько месяцев до избиения двух альф. На что угодно, лишь бы увести доктора от следа, который тот поймал. — Что же, хорошо, — Намджун отступает, но по глазам видно, что они не раз вернутся к этой теме. И в какой-то момент, после какого-то сеанса Юнги и правда сможет ощутить себя достаточно сильным, чтобы рассказать. Но не сейчас. Не сегодня. — У меня будет для вас задание. Даже два, но одно продолжительного характера. Сначала то, что попроще: вам надо будет посетить три любых места, где вы до этого никогда не были, или совершить действия, которые вы не делали или делали давно. Необязательно что-то… исключительное. Парк, покормить уток, погладить кота на улице, зайти за кофе в Старбакс. И фиксируйте, что вы ощущаете: нравится, не нравится, разочаровывает или наоборот приятно удивляет. — Ладно, — Юнги растерянно кивает, понимая, что в целом это и так было частью его плана: пробовать новое или давно забытое старое. Он и в кинотеатр идти не планировал, но поддался порыву и не пожалел. — А второе? — Нарисуйте квадрат и разделите его на четыре блока: мысли, действия, чувства, физические ощущения, — Намджун рисует пример в своей папке, наглядно показывая, что он имеет в виду. — Не надо записывать всё подряд, только действительно яркие моменты, отвечая на вопросы: что я думаю, что я делаю, что я чувствую и что я ощущаю в теле. Так вы сможете осознать реакции тела и разума на действия и мысли. Например, если тем, что я делаю, будет хлопанье дверью, то думать я буду «вот он негодяй». В теле будет, допустим, напряжение, а в чувствах — негодование. Юнги глупо моргает, рассматривая этот квадрат. Ему не привыкать записывать за собой, всё же он до сих пор ведёт дневник, но не уверен, что сможет верно интерпретировать новые ощущения. Впрочем, это выглядит как не самый плохой способ отслеживать собственные переживания и реакции. А если не получится, то доктор Ким придумает новое упражнение. — Я попробую, — он кивает, принимая протянутый листок. Свернув тот в несколько раз и спрятав во внутренний карман, Юнги не мнётся, но замирает, обдумывая. Может ли он просить? Решив, что получить отказ лучше, чем даже не попытаться, он спрашивает: — Доктор Ким, могу ли я поговорить с Чимином? — Конечно, — Намджун поднимается со своего места, и Юнги следует за ним, — он сам просил меня о том, чтобы я разрешил вам встретиться. Думаю, комната с пианино подойдёт как нельзя лучше? Юнги вздрагивает, импульсивно сжимая ладони, но моментально разжимая их. Если он скажет, что не подойдёт, то где они поговорят? Будь погода получше, он предложил бы улицу, но там… влажно, холодно и ветрено. Совсем не подходящая для Чимина атмосфера. Вернуться же туда, где он до сих пор помнит, как омега отшатнулся и напуганно глядел на него своими распахнутыми светлыми глазами, не менее сложно. Но нужно. Смотреть страху в лицо и принимать все свои чувства. Не избегать, не отрицать, не бояться. Юнги шумно выдыхает, надеясь, что Намджун не уловил колебания в феромоне, и соглашается. — Вы будете рядом? — Юнги следует за доктором, дёргано засовывая руки в карманы. Ему одновременно хочется и не хочется, чтобы Намджун подслушивал или видел их. Чужой присмотр помог бы избежать проблем, но в то же время ограничил бы их действия или даже слова. Юнги не планирует чего-то… особенного, но ему хотелось бы подержать ладонь Чимина в своей. — Где-то неподалёку, всё же это мой дом, — Намджун тепло улыбается, — но моё слишком близкое присутствие может быть неуместным. Так что я надеюсь, что вы оба будете достаточно стабильны, чтобы никто не пострадал. — Спасибо, — Юнги благодарит за возможность и за веру в их благоразумие. Его приводят к пианино первым и оставляют на время в одиночестве. Не в силах сдержаться, он приподнимает крышку и невесомо касается клавиш. Музыка всегда была для него источником положительных эмоций, и даже в такой сложный период именно она свела его с Чимином. Он не из тех, кто влюбляется с первого взгляда, но тут, пожалуй, сыграла роль первая нота, выпущенная из-под хрупких пальцев. Чимин, сидящий на стуле перед инструментом в свете ламп, такой растерянный и одновременно сосредоточенный, вызвал умиление. И привычное звериное желание защитить. Юнги пока что не готов поверить в то, что это чувство родилось не от отчаянной потребности в поиске тепла, но настроен проверить. Убедиться. Если Чимин и правда тот, кто ему подходит, то для начала они узнают друг друга получше. — Хён, привет, — Чимин робко здоровается, появляясь из-за высокого фикуса в горшке. Юнги видит, что Намджун тактично уходит, осторожно похлопав омегу по плечу и кинув любопытный взгляд напоследок. — Не думал, что ты захочешь… поговорить. — Почему? — Юнги позволяет себе улыбнуться, наблюдая за приближающимся Чимином. Он сегодня весь в белом: лёгкий и воздушный, такой мягкий и уютный. В груди растекается тепло просто от самого факта, что можно наблюдать такого омегу. Все грязные и порочные мысли отходят на второй план, когда в нос ударяет приятный жасминовый запах. — Я не изменил своего мнения и не отвергаю тебя. Скорее… у тебя больше поводов для остановки на этой точке. — Нет, — Чимин порывисто прижимает ладошки к груди и смотрит так солнечно, что в глазах щиплет, — не думай так, пожалуйста. Уверен, что ты хороший человек и альфа, но ты прав в том, что… уверенность надо чем-то подкрепить? Кхем, в общем, — он неловко засовывает ладонь в карман и достаёт аккуратный, сложенный вдвое листок, — вот мой номер. В пансионате есть ограничения на использование телефона: до одиннадцати, пока не начались занятия, и после восьми вечера. В остальное время мы их сдаём на хранение. Не уверен, что всегда получится созваниваться, но мы могли бы переписываться? Чтобы лучше… познакомиться. Юнги не заставляет Чимина томиться от ожидания и сразу же протягивает руку, чтобы взять листок, но вместо того, чтобы забрать бумажку, он скользит по пальцам. Оглаживает их грубоватыми подушечками, опускаясь ниже. Юнги не разрывает зрительного контакта и, задержав дыхание, наблюдет за тем, как расширяются зрачки в светлых глазах. Кожа у Чимина мягкая, тёплая, такой не хочется прекращать касаться, поэтому он смыкает пальцы в кольцо вокруг запястья. Тоненькое. — Мне стоило спросить разрешения… — Юнги нащупывает подушечкой большого пальца пульс, обнаруживая, что тот учащён. Его собственный, пожалуй, не спокойней. Он настолько давно касался кого-то другого без цели навредить, что сейчас совершенно не хочется отстраняться. — Ты не боишься? — Не боюсь, — Чимин смело делает шаг вперёд, опуская ладошку Юнги на грудь, прямо напротив сердца, — но мне непривычно. Не в плане прикосновений, я очень тактильный, а скорее… то, как мне нравится, что ты касаешься меня. Как бьётся твоё сердце. Хочется знать, что ты думаешь, и видеть, как реагируешь. Очень сильно хочу узнать тебя, Юнги-хён. Юнги переводит сорвавшееся дыхание, понимая, что неправильно так сильно желать того же в ответ. Сколько они знакомы? Сколько раз они виделись? А сколько разговаривали? Совсем немного, а если переводить в часы, так вообще ничтожное количество времени. Но почему-то этого хватает, чтобы сейчас смотреть в глаза Чимина и распадаться на осколки от глубины чужих чувств. Так ощущается влюблённость? Ничего похожего с порхающими бабочками, скорее, это напоминает парение над пропастью. Шаг, и он упадёт, но что ждёт внизу? В этой всепоглощающей темноте. Она примет и обнимет, укроет уютом, или там скрываются ножи, которые проткнут до костей? Юнги понимает, что боится. Этой неизвестности и этого не самого комфортного чувства. Вспоминается квадрат Намджуна и один из вопросов: как это ощущается в теле? Мурашки на загривке, учащённый пульс, жар, собирающийся и стекающий с ключиц в небольшую впадинку между ними. Совсем не так, как злость, и не так, как ночное возбуждение. Ярче. Острее. Опаснее. — Я тоже хочу, — Юнги накрывает ладонь Чимина, которая покоится на груди, своей и мягко поднимает её выше, пока не прижимается щекой. Как давно его гладили? Было ли такое, чтобы чужие пальчики проводили по коже с нежностью и лаской? Чувствовал ли он хоть раз растерянность из-за осторожных действий омеги? Кажется, нет. Может быть, совсем давно, в детстве. Но точно до школы, потому что там он отталкивал от себя любого, не пуская в свой невидимый шар личного пространства. А сейчас Чимин совершенно спокойно переходит все границы, и это не вызывает протеста. Панику — да. Нарастающее волнение — тоже да. Юнги радуется тому, что животное начало сейчас спит и совершенно не пытается взять контроль, хотя бывало, что единственное, чего ему хотелось рядом с омегой, — это оставить собственническую метку. С Чимином хочется быть иным, и это страшно. То, как он может поменяться ради другого человека, но игнорирует потребность меняться ради себя. Юнги не отталкивает, не планирует сбежать, но мягко отпускает обе руки Чимина и делает шаг назад. — И мы попробуем не торопиться, хорошо? — Юнги забирает бумажку с номером и прячет её во внутренний карман рядом с заданием Намджуна. — Чтобы каждый из нас принял осознанное решение. Почувствовал, что это то, что мы хотим. — Да, хён, — Чимин не выглядит расстроенным или недовольным. Он тоже делает шаг назад и убирает руки за спину, принимаясь перекатываться с носочка на пятку и обратно. Как маленький, получивший приятный подарок малыш. Малыш. Юнги нравится это слово по отношению к Чимину, нравится думать, что однажды он сможет обратиться так вслух. — Я завтра уезжаю, и мне хотелось бы, конечно, где-то провести время с тобой, но я спросил у Намджун-хёна. Он не разрешил. — Слишком мало времени, — Юнги понимает, что, скорее всего, не разрешил не столько из-за времени, а сколько из-за кипы других факторов. Ему нет доверия, Чимину тоже. Мало ли что может случиться за пределами безопасного дома, и не факт, что Юнги справится с чужой панической атакой. Он в прошлый раз растерялся и навряд ли в следующий сможет собраться. — Значит, в следующий раз, когда ты приедешь опять. Ты же приедешь? — Да, — Чимин кивает, прикусывая нижнюю губу, — но скорее всего, уже в новом году. Я и так задержался в этот раз, директор не поощряет подобное. Поэтому, вероятнее всего, какое-то время Намджун-хён будет приезжать ко мне. А тебе, наверное, будет нельзя. Ты всё же… — Незнакомец. — Не родственник и не врач, — Чимин дипломатично поправляет, широко улыбаясь и хитро прищуриваясь. Он торопливо оглядывается, а когда убеждается, что Намджуна нет рядом, то повторяет свой порыв тогда, в квартире: резко сокращает небольшое расстояние между ними, но теперь уверенно прижимается своими губами к миновым. И смело, пусть и неуверенно, пытается углубить поцелуй. Юнги на это только улыбается. Он был бы не против ответить, опустить ладони на бёдра Чимина, притянуть к себе и с давно забытым чувством распахнуть рот, чтобы раствориться в движении их губ и языков, но он вместо этого делает другое. Обхватывает ладонями чужое лицо и без сильного давления, но осторожно отстраняет. Горячее дыхание почти обжигает, соблазняя поддаться пылкому влиянию. — Хочу хранить в памяти хоть что-то близкое. Интимное, — Чимин звучит капризно. Он поднимает светлые глаза, пытаясь передать просьбу не только словами, но и взглядом. — Всего один раз, пожалуйста. — Твой один раз будет уже третьим, Чимин, — Юнги покачивает головой, опуская подушечку большого пальца на его полную нижнюю губу. Мягко оттягивает вниз, оглаживает от уголка до уголка и замирает на середине. Сладкий, целовательный ротик. Коварное возбуждение решает нахлынуть на тело именно в этот момент: оно искорками пробегается вдоль позвоночника аж до загривка и электризованное оседает там. Провоцируя на что-то. Целовать Чимина неправильно по многим причинам, но Юнги вскидывает взгляд за его спину, совершая ошибку. Потому что нуждающийся во внимании омега пользуется этим, вновь прижимаясь своим ртом к его. Влажно и настойчиво. Уступать просто, даже легко, но предавать собственные принципы намного сложнее. Юнги позволяет посасывать свои губы, не сопротивляется, когда Чимин оставляет звонкий чмок, и, шумно выдохнув, делает всего одно маленькое движение, отвечая на поцелуй лишь наполовину. Восторг Чимина чувствуется в движениях — то, как он подпрыгивает на месте; в запахе — то, как жасмин становится густым и насыщенным, практически помечая Юнги; в пищащем звуке — высоком и сладком. Последнее точно не раз навестит его во снах не самого целомудренного характера. — Это был твой первый поцелуй? — Юнги спрашивает, чтобы понять, насколько он ужасный человек. И убеждает себя, что не слишком: всё же Чимин совершеннолетний. — С альфой — да, — Чимин имеет наглость хихикать, довольно облизываясь, — никто из омег не хочет чувствовать себя глупо, целуясь. Спасибо, хён. — Это не тот поступок, за который надо благодарить, — Юнги недовольно поджимает губы, но внутри не чувствует и капли раздражения за чужое своеволие. Наверное, чего-то подобного хотят все романтично настроенные омеги, запертые в пансионате. Просто Юнги и не омега, и не учился в закрытой школе. Он ловит себя на мысли, что Чимин поделится тем, что целовался с альфой. Что альфа целовал его. — И всё же, — Чимин спокойно, словно делал это всю жизнь, цепляет ладонь Юнги и нежно сжимает, — я не буду говорить того, что чувствую, но верю, что у нас получится… нечто прекрасное. Как твоя музыка. — Как твой танец, — Юнги наслаждается видом удивлённого Чимина, — видел через окно, когда разговаривал с доктором Кимом. Очень красиво. Юнги не мастер в комплиментах, но, кажется, Чимину многого не надо. Его щёки заливаются румянцем, а запах становится густым, с отчётливыми нотками смущения. Очаровательно. Он бы обязательно записал бы этот момент в квадрат: Что думает: Чимину идёт смущение. Что сделал: сказал комплимент. Что чувствует: воздушное чувство, близкое к счастью. Что ощущает в теле: лёгкость. Но не запишет, потому что Намджуну знать необязательно. Может быть, он и так уже знает. Подсмотрел или подслушал, как тут воркуют малознакомые омега с альфой, и сделал свои выводы. А может, и нет. Может, он дал им немного личного пространства. Юнги не готов думать об этом. Не сейчас. Сейчас он сопротивляется желанию нарушить последнюю установку и всё же поцеловать Чимина так, как тот хочет. Интимно. Жарко. Страстно. — Думаю, мне пора идти, — Юнги прокашливается, готовясь к позорному побегу, — я напишу тебе, как доберусь до работы. — Хорошо, хён, — Чимин светло улыбается и протягивает руку, чтобы переплести их пальцы, — тогда я проведу тебя на выход. Юнги позволяет себя потянуть, отстранённо поражаясь тому, насколько Чимин настойчивый. Он в целом не создаёт ощущения смущающегося из-за каждого пустяка омеги, но порой в его действиях просачивалась робость. Хотя воровство, обман и побег ярко отражают его скрытую за жёсткими ограничивающими рамками натуру. Юнги поражённо покачивает головой из стороны в сторону, чувствуя, что ему не дадут заскучать. Особенно когда на пороге дома Чимин, игнорируя все запреты, чмокает его в щёку. Негодник.

***

Жизнь Юнги становится рутиной. Это не плохое чувство. У него есть подобие стабильности: работа в ночную смену в круглосуточном магазине; встречи два раза в неделю с доктором Кимом; переписка с Чимином. Он всё ещё боится делать глубокие вдохи полной грудью, но дышит свободней. Продолжает бегать. Продолжает записывать и анализировать свои чувства. Продолжает учиться смотреть на вещи под другим углом. Юнги заставляет себя не убегать от ответственности и не избегать действий, которые вызывают постоянную тревогу. Он возвращается к тому, чтобы раз в неделю, всё так же по воскресеньям, созваниваться с родителями и сестрой. Не рассказывает о терапии или Чимине, но делится другими повседневными вещами. Например, о Шуге. Делает его фотографии, убеждая себя, что это не бессмысленно, и отправляет с приписками: «смотри, как он мило спит», «отказывается от вкусняшки», «сходит с ума от мяты, не думал, что коты так её любят» или «комочком свернулся на груди и как мне встать?». Кот больше не пытается сбегать, уютно ластится и всегда мостится рядом. Он становится настолько родным, что Юнги не может вспомнить, каково это было — жить без него. Опасное, но приятное чувство. Юнги подписывается на несколько новостных каналов. О музыке, чтобы смотреть на новинки и не пропускать интересные интервью. Вливаться в то, от чего отгородился на несколько лет, невероятно сложно, словно он пропустил целую жизнь и сейчас за несколько часов в день пытается восполнить огромный пласт информации. Какого-то чёрта читает ежедневный гороскоп. Это даже забавно — видеть фразы, которые ему совершенно не подходят, но по какой-то причине заставляют задуматься: «следите не за выходом новых серий любимой дорамы, а за расписанием магнитных бурь». У Юнги никогда не было любимой дорамы, да и аниме он смотрел слишком давно, чтобы, подумав, откопать хоть одно название, но из-за этого подписывается на новинки кино, дорам и аниме. Откладывает что-то на будущее. Переписывается и созванивается с Чимином. Это становится самым неожиданным в своей приятности открытием. Юнги учится понимать мемы, пробует шутить, осторожно, словно ступает по краю пропасти, флиртует. От каждого слова в их общении живот неприятно скручивает. Ему страшно, что что-то пойдёт не так или что неосторожное мнение оттолкнёт омегу. Юнги высказывается честно и открыто, не пытается анализировать чужие чувства. Ему бы в своих разобраться, что не мешает им уходить в глубокое личное. Он узнаёт, что отца Чимин никогда не знал, что мать — глубоко больной человек, проживающий в пансионате для людей с альцгеймером. И сам омега чувствует себя сиротой при живых родственниках. Вроде как есть тётка, но с ней не получается даже переписываться: она всегда в делах, всегда нет времени. Юнги в ответ на откровенность рассказывает о своей семье, пересылает фотографии и находит даже одно видео. Ему страшно, так чертовски страшно, что их привязанность перерастёт в нечто неправильное и зависимое, просто потому что они оба одиноки. — Привет, — они могут созваниваться не слишком часто, но по субботам времени на пользование телефоном больше. Юнги никогда не звонит без разрешения и часто ждёт заветного «мы можем созвониться». — Как там проект? В переписке есть свои плюсы — можно потратить больше времени на ответ, можно остановиться, если в груди разгорается пожар. Можно много чего, но нельзя слышать счастливое хихиканье и улыбку в голосе. Так что Юнги разговаривает, полностью сосредотачиваясь на Чимине. Он пытается не обманываться, старается не идеализировать маленького омегу и не проецировать на него качества, которых не имеет в себе. — Я всё так же один, — Чимин вздыхает. В нём много сострадания и целеустремлённости, но совершенно нет твёрдости. Этот проект парный, как и почти все в пансионате, подразумевает под собой командную работу, но другая омега самоустранилась. Неважно кто и как сделает работу, всё же оценку поставят двоим. — Это несложно, знаешь, собрать материал, сделать презентацию… Просто тогда у меня остаётся меньше времени на то, что надо мне. — Пробовал поговорить с ней? — Юнги не мастер давать советы, да и тут, в этой чужой школьной суете, чувствует себя беспомощным и даже лишним, но… Он, пожалуй, может попытаться поддержать. Дать совет? Просто выслушать? Чимин не уточняет, в чём именно нуждается, когда жалуется, и вот это сложнее всего. Понять чужую потребность. — Или как-то… разделить материал. Ты сделаешь свою часть, она свою. А если не сделает, то сама же и пострадает, когда будет представлена только половина работы. — Так нельзя, — Чимин тяжело вздыхает, — это некрасиво, словно я подставляю. Мне, конечно, обидно, что надо делать всё самому, но… Тут такое не поощряется. — Почему? — Юнги стоит посреди кухни, не зная куда себя деть. Начать готовить, поставив звонок на громкую связь, или быстро сделать чай и какое-то время просто поболтать? Их с Чимином разговоры могут длиться по несколько часов, но и голод он вполне умеет терпеть. Шуга недовольно мявкает где-то сбоку, запрыгивая на стол. Ластится, наглый комок шерсти, и тоже требует к себе внимания. Юнги гладит кота, почёсывая довольную морду под подбородком. За что получает мурлыкающую трель. — Потому что, — Чимин звучит упрямо. Наверняка он недовольно хмурится и перебирает пальцами край рубашки. — Мы же все по сути заперты друг с другом, всё время общаемся, живём вместе. Мне сейчас обидно, но ей будет ещё хуже. Учителя накажут за разгильдяйство, а остальные омеги подключатся и будут… А если я спровоцирую травлю таким нелепым способом? А если она сейчас переживает не самый спокойный период? А если… — Чимин, дыши, — Юнги перебивает, когда слышит, как учащается чужое дыхание. Частые и маленькие вдохи-выдохи уже давно стали звоночком подкатывающегося приступа. У него нет возможности оказаться рядом, чтобы касанием вывести из тревожного состояния, поэтому Юнги говорит. — Посчитаешь для меня? Чимин считает. В какой-то момент это стало их небольшим ритуалом. Юнги просто вспомнил, что делал Намджун, и, когда это случилось в первый раз, повторил, не зная, подействует или нет. Он переключает внимание Чимина на себя, рассказывает что-то отвлечённое или просит считать. Один-два-три-четыре. И так по кругу, пока чужой голос не перестанет дребезжать паникой. — Спасибо, — Чимин выдыхает, — у нас близится аттестация, и я постоянно нервничаю. Не могу отвлечься. Мне кажется, что ничего не получится, что я провалюсь, что балл будет низким, а в конце года меня оставят на ещё один. А я так хочу вырваться отсюда, Юнги-хён, очень хочу. — Ты умный, Чимин, — Юнги повторяет это каждый их разговор, но он поразительно не чувствует усталости. Ему надо это слышать. Пусть и кажется, что это неправда. Пусть. Юнги просто ждёт момента, когда Чимин услышит эту простую истину достаточно раз, чтобы в неё поверить. — Во всяком случае, точно умнее меня. И поступишь в институт, сможешь жить отдельно и видеться со мной хоть каждый день. — Правда? — Правда, — Юнги устало улыбается и двигается к холодильнику. Он хотя бы достанет продукты, чтобы понять, из чего будет состоять ужин. И переводит разговор в новое русло. Рассказывает, как прошёл его день, включает камеру и наводит её на Шугу, чтобы Чимин мог похихикать с недовольной кошачьей морды. Юнги всё же включает звонок на громкую связь и под комментарии Чимина начинает готовить. Он слушает, как пустую квартиру заполняет их диалог и прикрывает глаза, чтобы на мгновение представить, что они тут. Рядом. Могут в любой момент обняться и, провоцируемые омегой, целоваться. Вместе с мечтательностью возвращается и страх. А что, если он зацикливается на Чимине? Что, если влюблённость постепенно перестанет быть безопасным для них чувством и трансформируется в зависимость? Юнги встряхивает головой, боясь представить, как растворяется в Чимине, теряя себя и свой разум. Он обязательно проработает это с доктором Кимом, раз терапия продолжается, оплачиваемая государством. — Ты не боишься? — Юнги спрашивает внезапно и резко, когда тишину заполняет только треск жарящегося мяса на плите. — Что видишь меня лучше, чем я есть? — Я точно вижу тебя лучше, чем ты думаешь, — Чимин отвечает мягко, невероятно мудро для кого-то его возраста, — потому что ты вечно недооцениваешь себя. Критикуешь за мелочи, ругаясь на всё подряд даже там, где этого не требуется. Но наши миры… они находятся рядом, но не крутятся вокруг друг друга. По крайней мере, мне так кажется. — Я часто думаю о тебе, — Юнги берёт лопатку, чтобы проверить, насколько мясо поджарилось с одной стороны и не пора ли его перевернуть, — не постоянно, но… мои мысли так или иначе возвращаются к тебе. Чимин счастливо хихикает, вызывая в ответ улыбку и нежное тепло с лёгкостью внутри. Юнги нравится смешить, радовать, смущать… ему нравится всё, что вызывает у омеги положительные чувства. Но он не хочет сбежать, когда получается обратное. Не боится принимать чужую неуверенность, панику и слабость. Пока что единственное, с чем они оба не столкнулись, — это проверка на ресурсность. Намджун вскользь упомянул это на одном из сеансов, и после Юнги уже поискал информацию в более глубоком смысле. Когда у него не будет сил на то, чтобы поддержать Чимина, как он сам отреагирует? Оттолкнёт, со скрипом проигнорирует своё состояние и даст то, чего от него ждут, или честно признается в усталости? Юнги переживает по поводу каждого варианта, потому что не может предсказать последствия. — Я тоже думаю о тебе, — похихикав, Чимин поддерживает тему, — о том, как проходит день, сильно ли ты устал. Жду фотографий Шуги. И просто… просто думаю. Не всегда конкретно, а знаешь, когда мелькает имя. И… и всё. Юнги понимает. Ему жаль, что они сейчас далеко, потому что тогда они смогли бы насладиться комфортной тишиной, оттеняемой улыбками. И в то же время не жаль, потому что он хочет отделить своё «я» от того «я», которое жаждет быть с понравившимся ему омегой. Чимин проявил дружелюбие. Чимин проявил настойчивость. Чимин рвался загладить несуществующую вину перед незнакомым альфой. Конечно же, это не может не притягивать. Юнги боится того, что он чувствует себя особенным рядом с ним, и одновременно не хочет, чтобы ощущение кончалось. Внутри него зреет желание делать всё, чтобы продолжать оставаться особенным, и вот это очень сильно беспокоит, потому что он обычный. — Хён? — Чимин тихо зовёт, когда тишина становится оглушающей. Мясо дожарилось, да и рис готов, но Юнги продолжает стоять и смотреть в одну точку. — О чём задумался? — О нас, — Юнги говорит хрипло и низко, роняет слова, которые постоянно звучат между ними, — как обычно, Чимин, насколько здоровое между нами общение. — Ты мной не манипулируешь, ты мной не дышишь, ты обо мне беспокоишься и постоянно боишься навредить, — Чимин вздыхает, но не устало. Он тоже часто повторяет одно и то же, но каждый раз действиями, не просто словами, доказывает, что готов повторять столько, сколько нужно. — Я… я зацикливаюсь на тебе, но ты постоянно помогаешь смотреть на наше общение реально, разбиваешь розовые иллюзии такими вопросами. Меня это не обижает, но определённо отрезвляет. Думаю, у нас здоровое общение, хён. — Спасибо, — Юнги отмирает, возвращаясь к тому, чтобы закончить с ужином. Шуга навязчиво крутится в ногах, не давая забыть о себе. Этого пушистика тоже было бы неплохо накормить. Поставив свою тарелку на стол, он достаёт из холодильника консервы в мягкой упаковке и высыпает содержимое в блюдечко. — Мы с Шугой будем есть, Чимин. Составишь нам компанию? — Думаю, что нет, — вот теперь Чимин ясно сожалеет. Он никогда не скрывает грустные нотки в голосе, открыто показывая собственные чувства. — У нас тоже совсем скоро будет ужин, поэтому я должен идти. Скинь фото! И приятного аппетита. Они никогда не растягивают прощание больше, чем на пару слов, но всегда делают это с теплотой. Юнги смотрит, как сбрасывается звонок, и переводит взгляд на ужин. С тех пор, как он устроился работать в круглосуточном магазине ночью, то старается соблюдать подобие правильного питания. Трижды в день, обязательно что-то жидкое на обед и никаких энергетиков. Сложно сказать, сильно ли это повлияло на его жизнь, но сам факт такой заботы о себе греет душу. Сейчас он доест, сделает небольшую вечернюю зарядку, запишет все важные мысли в дневник и примет душ. После чего устроится в постели и выберет какой-то фильм или даже сериал. Шуга примостится под боком, и в такой уютной компании он легко уснёт. Рутина, окружающая его так плотно и повсеместно, ощущается… комфортно.

***

Встречи с доктором Кимом строятся теперь не только на проработке прошлого и анализе детства, но и на обсуждении повседневности. Что Юнги делал, что думал, как реагировал. Злость не уходит полностью, но теперь он понимает, что означает «злиться конструктивно». По делу, когда это действительно имеет место быть. Нет причин злиться в ситуациях, где больше уместен критический взгляд и холодный разум. Осознание этой простой мысли настигало Юнги постепенно. От сеанса к сеансу, от записи в квадрат к записи. Он ловил себя на реакциях, останавливался там, где хотелось бежать сломя голову, и с каждым днём становилось всё легче жить. Получилось больше уделять времени музыке — Юнги арендовал небольшую студию, где проводил минимум два часа в неделю. Записывал свои мысли, обличал в ноты и спокойно мог перечитывать написанное. Без жёсткого желания уничтожить всё, что появилось на бумаге. Всё меньше спрашивал Чимина, здоровые ли у них отношения. Потому что становилось меньше поводов сомневаться. Они так и не виделись с той встречи, но их общение протекало плавно. Если случались вспышки, напоминающие искру ссоры, то они останавливались и обсуждали. Чувства. Слова. Реакции. Чимин помогал понять, когда гнев Юнги выходил из-под контроля из-за пустяка, а он, в свою очередь, показывал, что не каждая нервная дрожь в теле ведёт к панической атаке. Иногда это просто стресс, иногда перевозбуждение, часто — усталость. Их разговоры бывали разными: быстрыми и лёгкими, долгими и глубокими, эмоциональными и забавными. Юнги научился останавливаться, чтобы брать паузу на подумать, Чимин, в свою очередь, пытается обуздать пылкий нрав. Им есть чему поучиться друг у друга, но это не перетекает в зависимость, где они эмоционально погружены только в одного человека. Юнги, с разрешения Чимина, обсуждал это с Намджуном. Ему хотелось получить подтверждение своим мыслям, услышать со стороны, что они всё делают правильно. Не торопятся, берут время на восстановление, чтобы стать самодостаточными и целостными. И, получив это подтверждение, он стал ещё трепетней относиться не только к Чимину, но и к себе. Сейчас он может спокойно сидеть на привычном диване и открыто смотреть в глаза доктора Кима. Выдерживать взгляд и не пытаться увильнуть от ответа на вопрос. Юнги не хочет позволять гордости расцветать в груди, потому что это всё ещё опасное для него чувство, но позволяет себе тихо радоваться. — Вы определённо делаете успехи, Юнги, — Намджун сидит в своём кресле, закинув ногу на ногу, и с любопытством смотрит на него, — с нашей первой встречи прошло два месяца и небольшой хвостик. Восемнадцать сеансов без опозданий и с превосходной тенденцией. Честно говоря, я готов двигаться к завершению терапии, выдать последние рекомендации и написать отчёт для суда, но не могу не спросить: есть ли что-то, что вы хотите обсудить напоследок? Либо проработать сверх судебного предписания, потому что вас это волнует. Как бы на это отреагировал Юнги несколько месяцев назад? Резко бы закончил диалог и с радостью согласился на окончание терапии? Или пошёл на контакт, чтобы закончить с последним мучающим его моментом. Пожалуй, ни то и ни другое. Юнги в самом начале этого пути не дал бы понять, что его гложет нечто тёмное и мрачное. Нечто, что, вероятно, способно перекрыть весь проделанный путь. Поэтому сейчас он расскажет. Глубоко вдохнув и выдохнув, Юнги подавляет дрожь в руках, отмечая, что феромон даже не колыхнулся в ответ на лёгкую нервозность. — Когда мне было восемь лет и папа-омега уже носил под сердцем Юнджи, я стал свидетелем ссоры, — Юнги не готов смотреть на Намджуна, не может смотреть на пальцы, поэтому он скашивает взгляд в сторону панорамного окна. Жаль, что розы уже отцвели своё и сейчас не могут стать приятной отдушиной. — Я плохо помню, почему именно ругались родители, просто слышал крики, шум, удары… били не папу, а в стену. Там осталась такая глубокая вмятина, которую закрыли картиной. Я часто её снимал, чтобы посмотреть. — Зачем? — Не знаю, — Юнги пожимает плечами. Каждый раз до этого, когда он вспоминал те дни, его переполняла злость и отчаянье, но сейчас ему грустно. — Мне казалось, что это важно — запомнить… реакцию? Итог? Результат, к которому привёл скандал. — И не провоцировать подобное? — Намджун хорошо его изучил, чтобы знать, как задавать вопрос. — Дети прекрасно запоминают на примерах. Этот, скорее всего, стал первым камнем в фундаменте вашей личности. — Наверное, вы лучше знаете, док, — Юнги невесело усмехается, — но после этого события спустя несколько дней случилось ещё одно. Папа… он в целом очень ранимый, это я сейчас понимаю, а тогда, видимо, было что-то такое, задевшее его слишком сильно. Потому что он порезал руки, вот так. Юнги проводит пальцами по своим запястьям, показывая, как именно папа-омега резал себя. Не так, чтобы убить, не вдоль вен, раскраивая их, а поперёк. Возможно, это была манипуляция или отчаянный крик о помощи. Возможно, что-то личное и безысходное. Юнги может посоветовать только одно — походить всей своей семье к такому же хорошему психотерапевту, как доктор Ким. — Не похоже, что он пытался себя убить, — Намджун смотрит на жесты Юнги, — обычно те, кто действительно хочет умереть, находят действенные способы. В остальных ситуациях они привлекают внимание. Что было дальше? — Папа позвал меня и сказал вызвать скорую, — Юнги чувствует горечь. И правда. Разве мог знать восьмилетний ребёнок, что так себя не убивают? Он испугался вида крови и вспомнил в тот момент вмятину в стене. В его маленькой голове сложилось всё так, что папа решил навредить себе из-за отца. — Ну и не только скорую: он сказал позвонить отцу и рассказать, что я нашёл папу на полу в ванной. — Вы сделали всё так, как вас просили? — Да, — Юнги помнит слова папы: «давай, маленький, ты же хочешь меня спасти?». Он рассказывает об этом Намджуну. Пытается сформулировать свои чувства тогда, но спустя годы они стали блёклыми, не такими разрывающими изнутри. — И когда меня спрашивали, что случилось, как я нашёл папу, то всегда говорил одно и то же. Не знаю, мне казалось… всё так сложилось? Я запомнил, что отец ругался, а потом увидел, что папа сделал себе больно и просто встал на сторону омеги. Во мне появилась такая уверенность… не знаю. — Что вы должны защищать? — Намджун понимающе качает головой. — И потом у вас появилась сестра, верно? Вы не смогли бы защитить папу, но вот сестру или других омег — вполне. Что вы думаете о случившемся сейчас? Что Юнги думает? Он сцепляет ладони в замок, погружаясь глубоко в себя. Думает, что родители должны оберегать детей от таких ситуаций. Думает, что когда у него появится собственная семья, то не станет своим отцом. Думает… что сейчас это не злит. Может, это и стало началом прорастающего внутри гнева, но люди не идеальны. Его родители не плохие, они жили так, как умели, и учили своих детей, как могли. — Думаю, что… — Юнги ведёт языком по пересохшим губам, невольно проскальзывая на клыки. Они уже давно не выпирают и не причиняют боли дёснам. — Думаю, что прошлого не изменить, зато можно изменить себя. Своё отношение к случившемуся. Во мне много лет был вопрос: «Зачем папа это сделал?» Но сейчас я понимаю, что даже если получу ответ, то он мне ничего не даст. Это были его чувства, которые привели к определённым действиям, и ко мне лично они не имеют отношения. Потому что я в его руках был всего лишь инструментом. — Очень зрело, Юнги, — Намджун довольно кивает, — теперь я действительно слышу, что всё. Наш с вами продолжительный диалог можно заканчивать. Если в какой-то момент вам потребуется совет или вы ощутите регрессию в поведении, то знаете, куда обратиться. — Спасибо, доктор Ким, — Юнги улыбается. Не вымученно, не устало, не потому что надо, а потому что он чувствует улыбку всем телом. И знает, почему она возникла.