r i p (return if possible)

      Гандия как был сукой, так и остался. Бесил. Его лысую бошку и мерзотные глаза он держал в голове уже лет пять. И ненавидел. Всё из-за этой гниды.       Или всё из-за Серхио. Или из-за Андреса. Из-за Рио. Из-за Хельсинки. Или его глупой подруги, которая любит его настолько, что создала бы с ним семью. Или из-за всех вместе. Или даже себя. Гнев переполнял. Мартин ненавидел их всех и был готов ударить тростью каждого. Но гнев в нём быстро улёгся и сменился бессилием и жалостью к себе: он здесь один, больше, уже больше трёх лет, рядом нет того, кто улыбался бы в ответ на самые ужасные сексистские шутки, на самые безумные идеи, поддержал бы серьёзный разговор и смог бы утешить или развеселить. Он был один в темноте, которая сгущалась вокруг. Или это из-за глаз? Чёрт, ну и сильно же они болели…       На его руку легла рука. Хельсинки. Тот, кого он знал как Хельсинки. Держал его за руку, поглаживал пальцы. И внезапно Мартину захотелось плакать. Потому что ему казалось, это самое яркое, что он чувствовал за последние годы. И единственное реальное. В остальное верить было сложно: неужели они действительно ворвались в Банк Испании? Неужели он теперь действительно больше никогда не сможет нормально видеть? Неужели они действительно чуть не облажались в самом начале? Но этого ведь не должно было быть, в их идеальном плане, не было места глупым ошибкам, личным отношениям, были только они и золото. А золота он ещё даже не видел. И не увидит. О золоте остались только воспоминания: он рисовал слитки, пока они завтракали во внутреннем дворе, ну, Андрес завтракал, а он сосредоточенно рисовал, хотя от голода уже становилось физически плохо.       Но, такое ощущение, ему всегда было плохо. Если не от голода, то из-за головных болей, похмелья и тревоги. — Я не хочу идти против тебя, но иногда нет выбора, — прозвучал над головой голос, и Мартин вздрогнул.       Голос принадлежал Серхио, этот чёртов трус не мог ведь быть в Банке, он сейчас вместе со своей пассией катается по лесам или что-то в этом духе. Рации в руках не было, а последнее, что он помнил, как он остался один в темноте, и что рядом был только Хельсинки.       Но рядом никого не было. Всё было в порядке. Слух у него хороший, рядом никого не было. Наверное, просто задремал. Ну да. Он ведь едва спал прошлой ночью, так что надо собрать волю в кулак и продержаться хотя бы до того момента, как… — Хорошо поразвлекался? — голос Найроби прозвучал где-то прямо напротив. — О чём ты? — Любимый, любящий. И ты, который просто развлекается. Ты же понимаешь, что тебя никогда не любили. Ты никогда не любил взаимно. И твои развлечения… — она как-то нервно усмехнулась и не закончила фразу. — Неплохо он тут поразвлекался, — Найроби с любопытством рассматривала квартиру Палермо, но, в отличие от него, она не боялась трогать чужие вещи. Будто прикосновения были единственным способом для неё осознать окружающее, — деньги на бухло были, на презики и смазку были, на передоз, а на еду не было — одни консервы.       Она, Стокгольм и Лиссабон пришли утром. Палермо по-прежнему был без сознания. Времени не было, поэтому Профессор дал приказ искать всё, что связано с планом, расчёты, чертежи, формулы, рисунки. — А сам он где? — между делом спросила Стокгольм. — Профессор? Не знаю. Сказал, что поедет в Испанию, на наше будущее место, будет искать там. Странно, что, знаешь, он будто избегает его. Типа? Это ведь он его знает, а не мы. Однако здесь все, кто угодно, но не он. — Найроби, не отвлекайся, — попросила Лиссабон, которая даже не взглянула на Палермо.       Мирко поиски не касалась. Он продолжал сидеть рядом с ним и периодически к нему прикасаться. Представлял, о чём они могли бы говорить, что они могли бы делать. И совершенно искренне хотел бы, чтобы этот человек проснулся. Просто потому что.       Он чувствовал себя отвратительно, просто думая об этом, но в этом была часть правды. У Токио был Рио, и они его обязательно спасут. У Денвера была Стокгольм. У Профессора была Лиссабон. Богота влюблёнными глазами смотрел на Найроби. А у него были только кошмары, из-за которых он иногда не мог спать, и груз вины, который он не мог отпустить. И, конечно же, у него был спящий принц. — Хельси, ты ведь не знаешь его даже. Как ты можешь за него переживать? — Он почти себя убил, — немного виновато отозвался он, — почему мне не нужно за него переживать? — Честно? Я на него смотрю и. Я не хотела тебе это показывать, — она метнулась к столу, села к самому нижнему ящику и что-то достала.       Старая фотография. В уголке можно было различить дату: 12.08.2010. Сеньор Берлин улыбался, выглядел абсолютно счастливым, обнимал за плечи Палермо. Они не смотрели в камеру. Они смотрели друг на друга. — Мне кажется, тот, кто мог любить Берлина, не может быть хорошим человеком. — Почему сразу «любил»? — Серьёзно? Ты не видишь? Ты сейчас так на него смотришь. И он точно также смотрел на Берлина. Хельси, я просто не хочу, чтобы ты страдал. Я понимаю, что тебе хочется кого-то любить, но это не вариант. Ты же, ну, ты не знаешь, что я, — она отвернулась и замолчала на секунду, — забочусь о тебе. Я — твоя семья.       Мирко мог только кивать. Спорить не хотелось. Сеньор Берлин погиб больше трёх лет назад. А он помнил, как лично, своими руками, по его приказу, взорвал туннель.       «Прости», — мысленно извинился он, поднялся на ноги и под предлогом, что хочет покурить, вышел в коридор.