r i p (return if possible)

      Мартин смотрел, как Найроби истекает кровью, и ничего не мог с этим сделать.       Серхио сказал, что Лиссабон мертва и он ничего не мог сделать с этим.       Управляющий банка чуть не умер.       Его собственные глаза едва ли видели.       Это не могло быть правдой. Не могло ведь? Их прекрасный план не мог стать катастрофой, не мог превратиться в это. Это не могло происходить на самом деле. Нет.       Он смотрел по сторонам, пытаясь найти поддержку, хоть от кого-нибудь, но все смотрели на Найроби, которая еле-еле была жива.       Машины военных были взорваны, люди выбегали их них, объятые пламенем, и он ничего не мог с этим поделать. Либо они. Либо они.       Перед глазами темнело, колени подгибались. Как же он устал. Сейчас бы закрыть глаза и просто немного полежать. Он смертельно устал. Хотелось это поскорее закончить, потому что это окончательно перестало ощущаться настоящим или хоть сколько-нибудь реальным, будто кошмар, в котором он понимал, что это — кошмар, а проснуться не мог.       Хотелось всё бросить и убить себя. Убить. У них тут много оружия и патронов. Взорвать. Взрывчатка есть тоже. Повеситься. Вскрыть глотку бритвой. Вколоть себе пару ампул морфина. Выйти из Банка и попытаться пострелять в сторону полицейских. Что угодно.       Хотелось.       И надо было. Потому что, чёрт возьми, этого не должно было происходить! Ни в каком плане не было даже мысли о том, что приказ того, кто контролирует ограбление внутри Банка, будет не только оспорено, но и будет перехват власти, восстание. Ну, если эти люди лучше знают, что и как делать — бога ради. Блядского бога ради!       Мартин вышел из комнаты, где начали оперировать Найроби и пошёл прямиком в уборную.       Андрес воспитал его чувство прекрасного, приучил его, что у всего есть эстетика — нельзя прийти на завтрак просто в чём угодно, это же касается обедов и ужинов, подготовки к ограблениям, рутины, хобби, ведь нельзя просто взять и начать писать картины или что-то считать — нужно подходяще одеться, выбрать место, где будет комфортно, составить плейлист, если это не полотно, то выбрать из множества подходящий под настроение скетчбук и любимые кисти, ручки или карандаши. Точно также нельзя просто взять и убить себя — в комбинезоне, который весь в пыли, грязи, крови, а ты сам с щетиной, с одним глазом, с неуложенными волосами. Тем более, он же не зря взял с собой красивый костюм, который ему однажды помог выбрать Андрес, и дипломат с подвохом. И взрывчатку.       И, нет, это не крик о помощи. Крик о помощи — если бы он выпил слишком много таблеток и запил бутылкой какого-нибудь алкоголя. Или демонстративно вышел на крышу. Да, то, что он собирался сделать, тоже мало походило на тихое самоубийство, но без драмы в этом деле было никак нельзя, иначе будет совсем скучно.       Просто тихо себя убить — далеко не тоже самое, что выйти на смерть, предварительно попрощавшись с заложниками и извинившись за то, что у них теперь, возможно, психологическая травма на всю жизнь останется. И извиниться за то, что он в какие-то моменты перегибал палку. Мартин понимал, что с хорошими лидерами подобное не происходит — хорошие лидеры умирают под расстрелом полицейских.       Хороших лидеров не задерживает у дверей огромный серб. — Безумная принцесса пришла проводить принца?       Хороших лидеров всегда слушают. Им не перечат. И уж точно не подходят к ним, взяв в руки клейморы. И не обнимают их, обезоруживая. И уж точно им на ухо не шепчут: — Я с тобой. — Спящий принц? Скорее, спящий говнюк, — скривилась Найроби, — он же это специально сделал! Он дождался, пока Профессор выйдет, и только тогда устроил себе передоз. Вот кем надо быть, чтобы так мерзко поступить? — А что, лучше, чтобы он сделал это во время ограбления? — вмешался Богота и сел рядом с Мирко напротив Палермо, — так странно видеть его таким. Тихим. Этого парня не заткнуть было, то песни, то шутки.       Мирко показалось, что в сердце что-то дрогнуло. — Но как-то не особо неожиданно, что он это сделал. Скорее, как он это сделал. С его-то любовью к взрывам и. В общем, я по нему скучал, не думал, что даже поздороваться с ним не смогу. Хотя. Какие-то из его шуток я в кошмарах слышу. — Например? — Он обычно улыбался и спрашивал: «Знаете, что самое лучшее в сексе между мужчинами?», ждал, пока все будут на него смотреть, а потом спокойно так отвечал: «Там нет женщин». И начиналось — ссоры, обсуждения на весь вечер, или он просто подмигивал тому, ради кого был весь спектакль, и шёл с ним трахаться, пока те, кто остался, продолжали спорить и что-то друг другу доказывать.       Богота улыбнулся. А Мирко улыбаться не хотел, оно само как-то вышло, потому что представить подобное было очень просто.       Тем временем, обыски продолжались. Несмотря на то, что квартира была не большая, в ней оказалось много интересного и много хаоса: приходилось смотреть вообще всё, потому что в одном альбоме могли быть наброски, список покупок и список того, что понадобится внутри банка. Например, Богота удивился тому, зачем нужны мины клеймор, когда всё было рассчитано на С4 и пулемёт. Имя главы охраны управляющего было несколько раз обведено. На той странице будто переписывались двое, будто это было чем-то, что нельзя было сказать вслух. Один написал «Не рискуй, он тебя за это по голове не погладит», второй ответил «Мне терять нечего, я лучше убью его, иначе он точно убьёт кого-нибудь из наших». Профессор точно ни за что не разрешит никого убивать, это точно не его план.       Ко всему прочему Найроби и Стокгольм нашли среди бесчисленных бумаг газетные вырезки и заметки, написанные от руки, с их фотографиями. Палермо их знал. Знал всё, что о них знала полиция. А они о нём не знали ничего. Это было немного странно и жутко.       Не помогал и Профессор, который знал его, явно ведь знал, но больше здесь не появлялся. Он бы помог, направил. Хотя бы сказал, что искать. Или где. Но Мирко, Лиссабон и Стокгольм, которые оставались дольше всего, понятия не имели, что им делать.       Лиссабон не была сильна в физике и механике и тратила много времени на то, чтобы искать эти же формулы в интернете и делать выводы, относятся они к Банку Испании, или нет.       От скуки и безнадёги она садилась рядом с Мирко, читала буквы и математические знаки, затем спрашивала у Палермо: — Промолчи, если я всё правильно сказала.       Или: — Не открывай глаза, если это то, что мне нужно.       Первые пару раз это было действительно забавно, но потом стало печально. Оставаясь в этой квартире, они будто были скованы, дышать было сложно, было сложно думать. И, нет, Палермо не был виноват в этом.       Невольно пытаясь восстановить поток его мыслей, последние годы его жизни и причины, по которым он сделал то, что сделал, Мирко будто сам начинал тонуть в этой непроглядной, густой темноте. Палермо, даже будучи без сознания, словно утягивал его за собой.