r i p (return if possible)

      Темнота перед глазами отступила. Мир вокруг стал просто размытым. Он остался один. Стало холодно. Или ему всегда было холодно? Незнакомые руки цепями приковали его к стулу и оставили одного. Масса заложников в красных костюмах. И разрастающаяся чёрная дыра прямо рядом с ним. И он от неё не уйдёт. Если долго на неё смотреть, она не станет тратить время, чтобы смотреть на него в ответ, а сразу поглотит его. Но, скорее всего, правда была в том, что он не мог нормально спать, и не спал нормально уже несколько дней, а ещё не ел, только пил кофе пару раз, не удивительно, что ему что-то кажется. Он не удивится, даже если в итоге упадёт в обморок в самый неподходящий момент.       Но ему не сейчас за это переживать, он может сколько угодно отключаться, потому что со стула никуда не денется. Только если он не боится темноты рядом с собой. Она разрасталась и подбиралась к нему. И если он в неё провалится, кто знает, что может произойти.       Страшно ли ему? Нет, скорее, трудно дышать. Всё труднее с каждой минутой, цепи будто впивались глубже и глубже, а темнота ждала его, улыбалась. Заманивала к себе. И что-то подсказывало, что поддаться — единственный способ избавиться от этих цепей. И выбор у него буквально между Сциллой и Харибдой: быть задушенным или быть поглощённым.       Но так ли страшна темнота? Что если с темнотой можно заключить союз или даже подружиться? Да конечно же нет! Мартин сам прекрасно знает, что нельзя. И лучше не пытаться. Темнота — это опасность, она поглотит, пережуёт и выплюнет останки. Но есть ли шанс прожить чуточку дольше или быть уничтоженным менее болезненным способом, если выбрать темноту? Умирать ведь действительно больно и страшно, а он всего лишь инженер, ему простительно бояться.       И он выбрал.       Темнота ему улыбнулась и обняла. И он будто бы стал её частью. — Мне кажется, ему стало хуже, — прошептал Мирко, когда Лиссабон и Стокгольм вернулись. — Если он ещё дышит и по-прежнему ни на что не реагирует, то ему не хуже, чем было. Тебе просто кажется. Ты проводишь с ним слишком много времени. Я звоню Профессору, с меня хватит. Тебе точно нужен отдых. Идём. Стокгольм и Марсель тебя сменят.       Он посмотрел на Палермо.       Прошло уже два дня. Сколько люди вообще могут находиться в коме? Какой шанс, что это всё не зря?       Он не мог перестать оглядываться на Палермо.       Проведя с ним наедине столько часов, рассказав ему о себе всё, чего о нём не знала Найроби, всё, что его тревожило, умоляя его прийти в себя, расставаться с ним сейчас было странно и неправильно. Будто бы он бросал его. Хотя это было не так.       Мирко ненавидел это чувство. И немного ненавидел себя. Да, он должен подчиняться приказам Лиссабон, но сейчас они ещё не на ограблении, они просто едва знакомые друг с другом люди, так что он мог этого не делать.       Однако всё же вышел из квартиры.       В мире, где каждую секунду что-то происходило, был день: облачно, ветер, среда. Он зашёл в ближайшую кофейню и взял себе большой стакан крепкого кофе и два кусочка чизкейка — и для Найроби тоже, она любила сладкое.       Вырваться на свежий воздух было действительно здорово, но он не мог просто взять и забыть о человеке, который попытался убить себя. Это не шло из головы. Не получалось и забыть слова Лиссабон, правда, она была раздражена, когда говорила их: Профессор взял его с собой той ночью, потому что знал, что Палермо — гей, и что Хельсинки мог бы быть своего рода наживкой, поводом присоединиться к ним. Подло ли это было? Возможно. Был бы он против того, чтобы той ночью стать приманкой? — больше нет, чем да. К тому же цель была привлекательная.       Вернувшись в отель к Найроби, он сразу лёг спать. Впервые за долгое время ему ничего не снилось. Его голова коснулась подушки, а в следующий момент он уже проснулся, и чувствовал себя восхитительно отдохнувшим и готовым вернуться. Но Найроби не спешила его отпускать. — Зачем тебе туда? Лиссабон же сказала, что другие обо всём позаботятся. Отдохни, а то на тебе лица нет. — Уж не ревнуешь ли ты меня к Палермо, — решил отшутиться Мирко, на что женщина фыркнула. — Да ни за что. Я же лучше этого спящего говнюка. Просто. Вот поэтому я не особо и хотела вмешиваться в этот раз. Потому что я вижу тебя, Хельси. Я знаю тебя. И я скажу тебе кое-что, выслушай. Ты не сможешь спасти всех. Ты не можешь защитить всех. Ты ничем этому человеку не обязан. Почему ты так стремишься к нему? Ты сидишь там, чуть ли не обнимаешь его, но выглядишь ты. Знаешь. Невыносимо печально. Я не могу тебя таким видеть.       Он стыдливо опустил взгляд: даже не думал об этом. Хотя ему казалось, он больше счастлив, чем нет, он вдохновлён, он готов верить в лучшее, потому что, как в самом начале заметила Лиссабон, передозировки реже бывают смертельными, чем выстрел в себя. У Палермо оставались хорошие шансы. — Я хочу быть с ним, — Мирко не очень хорош со словами, несмотря на то, что за последние два дня он наконец-то нашёл время на чтение, — потому что я бы хотел, чтобы кто-нибудь был со мной, если я окажусь в подобной ситуации.       Найроби как-то странно на него посмотрела. — Господи, так легко воспользоваться твоей добротой. Это меня и убивает.       На что он пожал плечами и пошёл собираться.