r i p (return if possible)

      Было ли ему оправдание? Нет. Однозначно нет. Добился ли он того, чего хотел? Да. В принципе, да. И не имеет уже никакого значения, что будет дальше, ведь он добился своего, это важнее тысячи жизней. Где-то в самом тёмном уголке души, буквально на несколько мгновений, он представил, если бы Андрес был, осмелился ли он поступить также?       Во-первых, если бы Андрес был с ним, подобного вообще не произошло.       Во-вторых, ну, он бы точно не был доволен, позлился бы на него какое-то время, а затем пришёл к нему, улыбнулся и сказал, что он бы на его месте сделал тоже самое, что он всегда на его стороне и полностью его понимает. Наверное.       В-третьих, Андрес бы без колебаний убил Гандию.       Так что Мартин не стал тратить время на размышления об этом — в них не было смысла. — Почему ты это сделал? — в голосе Серхио прозвучало больше отчаяние, чем гнев или разочарование.       Он что-то ответил. Просто ответил, и не запомнил, что. Может, потому что это было неважно. Ведь никакой работы над ошибками не будет, так что к чему эти разборы полётов? Куда эффективнее будет сосредоточиться на сокращении сопутствующего ущерба. — Почему ты сделал это? — Что?       Он физически почувствовал, как тепло начало уходить из рук. — Почему? — продолжал Серхио.       На этот раз Мартин услышал что-то, что от Маркины слышал всего лишь один раз. Он слышал слёзы. Серьёзно? Да, он поддался искушению, но слезами делу не поможешь. Вот бы этот чёртов лицемер собрал яйца в кулак и уже дал другим приказ освободить его — дышать из-за цепей было сложнее и сложнее. Ситуация пока что не непоправимая, чем быстрее прикажет, тем быстрее он найдёт решение проблемы. Ну же!       Но Серхио продолжал причитать и пытаться сдерживать слёзы.       Мартин поднял голову, чтобы попытаться получить поддержку от других, мол, хоть вы-то ему скажите, что реветь бесполезно. Но рядом с ним никого не было. Ни Найроби, которая пришла в себя после операции. Ни Боготы, который был с ней. Ни Хельсинки, который стоял за ним, готовый подавить любую попытку физического сопротивления. Ни других. Он остался один на один с голосом человека, которого ненавидел.       Лучше бы Хельсинки позволил ему себя убить. Потому что это было невыносимо. Он хотел это как-то прекратить, как угодно: плакать с ним вместе, взять его за руку, ударить по лицу — лишь бы не слышать этого раздражающего укора: — Почему ты сделал это?..       Мирко никогда не видел Профессора таким. Он плакал, безутешно и громко, стоя над Палермо, будто бы глаза того могли видеть, и он боялся осуждения, потому что именно после разговора с ним Палермо решил себя убить. И всё повторял: — Почему ты сделал это?       Было жутко.       Когда Мирко решил обозначить своё присутствие, Профессор наспех вытер слёзы с лица и прочистил горло. — Лиссабон отправила тебя отдыхать, почему ты здесь? — Не знаю. Будто душа не на месте, когда я не знаю, что с ним. Вам, наверное, не просто сейчас, Вы ведь знали его.       Профессор поправил очки едва уловимым движением. — Видимо, я знал его недостаточно хорошо. — Он был Вам дорог? — Нет. Не. Не в этом смысле. Он — хороший инженер, быстро думает, он, ну, забавный. Но когда с ним рядом был Берлин, их было не остановить. Вместе они становились бурей, которая сметала всё на своём пути. Мне иногда было страшно, потому что вместе для них не существовало слова «невозможно» — всё возможно, даже если им придётся умереть. Он был больше дорог ему. Я считал его угрозой.       Мирко стало не по себе. От любого упоминания сеньора Берлина ему становилось не по себе. А тут ещё и тот факт, что Палермо и прежде был не прочь умереть. — Вам бы отдохнуть, Профессор. Я посижу с ним. — Спасибо, Хельсинки.       Он занял своё привычное место. В самом деле, и почему он продолжал возвращаться? Мало того, что он Палермо ничем не обязан, да даже вообще не знает его. И, наоборот, должен быть зол на него за то, что он помешал их плану: каждый день, который они не разбирают план ограбления Банка Испании, Рио страдает, ему больно, а он всего лишь ребёнок. Он не заслуживает такого. — Если тебе интересно, каким он был, — Профессор принёс ему коробку, — тут. Много всего. Прости. Мне сложно находиться с ним рядом.       Наверное, однажды он сможет понять Профессора. У Мирко вот в голове не укладывалось, как можно избегать того, кого знал. Да, этот человек сейчас не может говорить и вряд ли их слышит, но Мирко чётко верил, что его присутствие хоть на что-то влияет, что что бы в голове Палермо сейчас не происходило, ему не так одиноко, как могло бы быть, если бы они его просто бросили.       В коробке, которую ему дал Профессор были газетные вырезки про ограбление Монетного двора, их фотографии, их имена и прозвища, это он уже видел краем глаза. Не было только фотографий Берлина. Ничего о нём. Потому что, очевидно, он знал не Берлина, а Андреса Фонойосу. На дне среди обрывков салфеток, тетрадных листов, осколков стекла и кусочков чего-то золотого он нашёл стопку писем. Без конвертов, даты, адреса. Оно было понятно, почему.       Почерк красивый, Мирко так аккуратно писать никогда не умел, даже на своём языке, даже, если бы попытался научиться. «Представляешь, я пошёл к психиатру. Пришлось. Он сказал, нужно написать тебе письмо, не одно. Сколько потребуется, ты ведь их всё равно уже не прочитаешь, а я, как он сказал, скажу то, что хотел сказать. То, что не успел сказать. Но говорить мне нечего. Могу бесконечно злиться на твоего брата или очередную жену, но единственный, кто действительно принимал решения — это ты, дорогой. И уж точно не моя вина, что ты сейчас лежишь в гробу.» «Или моя? Не могу перестать думать о том, что могло бы быть иначе, если бы ты выбрал меня. И что могло бы быть, если бы ты всегда выбирал меня. Мне обидно. Всегда было обидно и больно, когда ты меня оставлял, а я ждал тебя.» «Ты не снишься мне. Я очень хотел бы увидеть тебя. Приснись, пожалуйста». «Ты мёртв, а я так и не могу сказать тебе, что люблю тебя. Всегда любил. С первого взгляда. С кем бы ни трахался, всегда предоставлял тебя. Пытаюсь продолжать жить, и тоже представляю тебя. Пишу этот бред и представляю, как ты, сидя в Аду на троне, смеёшься, и ждёшь, пока я присоединюсь к тебе. Потому что, чёрт возьми, ты знал, что рану, что ты оставил, ничто и никто не залечит. Так вот, дорогой, ты — прекрасный коварный ублюдок.» «Ты умер, а я мщу за себя. Мои отношения не длятся больше одной ночи. Ты называл меня пошлым и абсолютно не романтичным, но я всего лишь предпочитаю быть практичным. Бум-бум-чао. Осознание-искра-прощание. С каждым, с кем я трахаюсь, я бы с удовольствием поступал также, как ты поступил со мной, но это едва возможно. Я любил тебя чёртовых десять лет, а этих унижаю и выгоняю после одной ночи. Однажды я брошу столько любовников, что хватит перекрыть все десять лет моей к тебе любви. Пожелаешь мне удачи?» «Не знаю, думал ли ты обо мне, когда был в этом идиотском Монетном дворе, или когда умирал. А я, так-то, уже почти спустя год, не могу о тебе не думать. И что мне прикажешь делать? Не, я знаю, что моя любовь к тебе не твои проблемы, но, вдруг ты знаешь. Дай мне знак.»       Последнее из писем было с каплями слёз. «Я сдаюсь. Не вижу смысла продолжать жить. Я пробовал всё. Сидел на антидепрессантах, вдоволь спал, нормально ел, вообще не пил, уехал в Италию, пытался начать отношения с мужчиной, который работал в конструкторском бюро, сам нашёл нормальную работу, работал. Но. Будто это всё не то. Ни в чём нет смысла. Я пытался его найти, правда. Может, в этом и был твой план, а? Чтобы я никогда и ни за что не смог забыть тебя? Что ж, ты своего добился. Я хочу быть с тобой в Аду: и за содомию, и за самоубийство. Но. Не знаю, будешь ли ты рад меня видеть после того, что я сделал. И, я хотел себя убить ещё тем вечером. Однако даже просто мысль о том, чтобы убить себя оказалась очень жуткой. Мне было страшно. А тебе было страшно? Я знаю, ты не хотел медленно угасать из-за болезни, но всё же. Тебе было хотя бы немного страшно? Потому что мне пиздецки страшно.»       Сердце Мирко сжалось: Палермо было страшно. Конечно, и без этого было ясно, что он не тот тип людей, который может хладнокровно принять подобное решение, он — очень импульсивный и из-за этого не всегда может просчитать последствия. После разговора с Профессором, перестал ли он бояться в тот момент? Или позже ему стало страшно, когда понял, что пути назад уже нет? Пытался ли он что-то сделать до того, как отключился? Было неприятно об этом думать, потому что пытался Палермо, или нет, в итоге он здесь: по-прежнему без сознания, без изменений. Один, с тем, о ком кроме имени ничего не знает.       Дождавшись, пока Профессор уйдёт, он сел рядом, ближе, чем обычно, потому что собирался сказать кое-что личное, чего ещё не успел сказать. — Знаешь. Найроби убивает то, какой я добрый, она прямо так и сказала, представляешь? Но где бы оказался мир без доброты? Тебе, поверь, она нужна.