r i p (return if possible)

      Гандия убил Найроби.       Примерно в тоже время, что её тело упало на пол, он упал на колени, но не почувствовал никакой боли сильнее той, что была в сердце.       Из-за него. Она умерла из-за него. Из-за его одержимости, упрямства, глупости и импульсивности. Но так ведь не могло произойти. Не должно было. Он ведь строил этот план так, чтобы никто не пострадал. Ну, кроме него. Никто не должен был умирать. Ну, кроме него, наверное.       И ему бы просто уйти, но дальше уборной ему не деться. Он стоял перед раковиной и смотрел в разбитое зеркало. Никакой веры в приметы. Хуже уже ничего не случится. Он смотрел на себя в разбитое зеркало, но не узнавал. Перед глазами всё плыло. Мартин смыл слёзы, но перестать плакать не мог. Нужно было собраться, потому что с Гандией ещё не закончили.       Но что-то было не так. И не потому что Хельсинки возился с тем, кто убил его близкую подругу. А потому что на месте Гандии он видел только темноту. Ту же темноту, что едва не поглотила его. И чем дольше он там оставался, тем страшнее было. Но не за себя — за себя ему давно не страшно.       За Хельсинки. Темнота подбиралась к нему, и он смотрел так, будто был готов поддаться и исчезнуть навсегда.       И, казалось бы, какое ему дело до того, с кем он разок потрахался? Да никакого. Если бы дело были только в этом. Но не было.       За то время, что они были рядом друг с другом, Мартин не просто привык к тому, что тот рядом, привык к его теплу, голосу, поддержке. К его желанию быть с ним рядом, несмотря на то, сколько мерзких поступков было сделано, и сколько ужасных слов сказано.       Спасти его от темноты — единственное, что помимо золота, имело значение. И даже после этого он не мог успокоиться.       Ему нужно было одиночество, потому что только в одиночестве он будет способен как-то совладать с эмоциями, потому что всегда в такие моменты был один. Андресу его эмоции точно были не нужны. Серхио не должен был их видеть вовсе, а то не весть что быподумал. Бесконечные безликие любовники могли видеть его эмоции, но не должны были обращать на них внимание и делать с ними что-то.       Ему не нужно утешение, жалость, гнев или прощение, он не должен говорить об этом, не превратив всё в речь, которая точно кого-нибудь оскорбит. Но Хельсинки будто было на это плевать. Он сел с ним рядом и ничего не сказал. Сидел, даже не смотрел на него. Они молчали, и тишина давила. Или это было чувство вины?       Он был первый, кто сломался. — Я не стану просить прощения за смерть Найроби, — прошептал Мартин, — ты всё равно не сможешь. Даже если сейчас станешь это отрицать, в глубине души ты меня никогда не простишь. Но.       Хельсинки промолчал. — Мне жаль, что всё это дерьмо произошло исключительно из-за меня. Я не думал, что причиню тебе столько боли. Мне правда жаль. — Что ты знаешь о боли, Палермо? — Знаю, что боль — это заёмщик, которому никогда и ни за что не выплатить долг… — Я много боли могу вытерпеть. — И эту боль тоже? Она ведь другая? Я видел это в твоих глазах. Будто в зеркало смотрел. Ты понятия не имеешь, брат, где окажешься, но лучше бы тебе оттуда выбираться. А не то, — Мартин скривил губы, — станешь таким же жалким куском дерьма, как я, чудовищем, которое разрушает всё, к чему прикасается. Которое уже долгие годы желает себе смерти. И больше не видит иного выхода. Выслушай меня, пожалуйста. Весь этот бред про бум-бум-чао, да я же себя с тобой, как тварь, вёл. Но я не мог, не знал, как сделать что-то по другому. Но, просто знай, я на твоей стороне.       Секунды, что Хельсинки молчал, казались вечностью. Потому что всё итак было похоже на самый жестокий и мрачный кошмар, значит, он не застрахован от того, чтобы ситуация стала ещё хуже. Всегда есть, куда хуже. — Я знаю. Знаю, какой ты. Знал с самого начала. — Откуда?       Мартин моргнул. Мир вокруг исчез. Он открыл глаза, но ничего не изменилось. Он был один в непроглядной темноте. С ним был только голос. — Разве это важно? — Не знаю. Я вот совсем тебя не знаю. Ну, ничего, кроме прозвища. — Мирко Драгич — вот моё имя.       Что ж, у него не было причин не называть всего имени.       Даже если всё катилось в Ад.       Особенно, если всё катилось в Ад. — Спасибо, что остаёшься с ним, — Лиссабон села рядом, — он заслужил заботу. На счёт плана. Профессор начал его разбирать, систематизировать и выправлять, так что скоро начнём. Даже если Палермо не придёт в себя, — добавила она и сочувственно похлопала его по руке. — Что с ним будет? — Заберём всё подозрительное и вызовем скорую. Скорее всего. Он не останется один. — Останется. У него ведь никого нет. Сюда, кроме нас, никто не приходил.       Женщина грустно кивнула. — Я понимаю тебя. И понимаю твоего спящего принца. Думаешь, я не хочу, чтобы он проснулся? Хочу. Потому что план — блестящий. И я бы с радостью познакомилась с ним… Это что, слёзы?       Мирко пригляделся. Действительно. У Палермо на ресницах блестели слёзы.       Он привык к нему, к заботе о нём, к его стабильно-тяжёлому состоянию, привык следить за его телом, чтобы не появлялись пролежни, расчёсывал ему волосы и осторожно чистил зубы. Иногда позволял себе целовать его в лоб — на ночь или на прощание. Но раньше он никогда не замечал ничего подобного. — О чём ты с ним говорил, что его так растрогало? — в шутку спросила она, а он покраснел. Не от смущения, а больше от стыда — он сознательно нарушил правило, он не должен был ни за что называть своего имени. — Много, о чём. Сеньора? Думаете, он правда мог меня слышать? — Я не врач, так что понятия не имею. Может, и слышал. И, чем бы сейчас его мозг ни был занят, он явно сделал это более драматичным. — Это ведь хороший знак? — Тоже не знаю. Может. Он всё ещё не реагирует на внешние раздражители, так что, наверное, слёзы не имеют значения.       Они немного помолчали. — Я видела план. И он отличный. И будет очень печально, если Палермо, — она посмотрела на него так, будто он был абсолютно жив и здоров, и просто притворялся спящим, — не будет с нами. Потому что то, что будет в Банке Испании, ни за что нельзя пропустить.       Они смотрели на него, будто только что произнесли какое-то заклинание, и он откроет глаза и будет с ними. Прошла, наверное, самая тяжёлая минута в их жизни. Но ничего не изменилось.       Ничего. — Я просто подумала. Знаешь, когда ребёнок обижается на тебя, а потом притворяется спящим? Думала, если он услышит что-то, что хотел услышать, то… Неважно. В общем, я, — она обращалась напрямую к Палермо, — слышала от Профессора о тебе много всего, и плохого, и хорошего, и как бы оно ни было, хочу, чтобы ты был с нами. Никто из нас не обладает нужными знаниями и квалификацией. Ты же не хочешь, чтобы мы начали искать какого-то другого инженера, м? Так что. Мы тебя ждём.