r i p (return if possible)

      Когда Лиссабон оказалась внутри Банка, Мартину не стало легче. На какое-то время исчезнув из-под взоров других, он плакал и не мог остановиться.       Он уже потерял Найроби. А теперь, когда Лиссабон здесь, он в ответе и за её жизнь. Если упрекнул Серхио в том, что по его вине трое погибли в Монетном дворе, то потрудись проявить себя лучше.       Но он не смог. И дело не в количестве смертей, а в том, чья смерть это была. Не то что бы жизнь кого-то из кузнецов менее ценная… Она менее ценная для них. Для остальной группы. Для семьи.       А он этой группе будто не принадлежал. Словно их друг от друга отделяло что-то. Он их видел, слышал, понимал, но никогда не был с ними, на их стороне. И это было странно. Очень похоже на сон, не прямо кошмар, но на очень долгий, некомфортный сон, из которого он не мог проснуться.       Как раз-таки, потому что это не было сном, это была его новая отвратительная реальность, в существовании которой он сам виноват. И это убивало его. Медленно начало грызть. И слёзы полились снова.       Это тогда, с Андресом, стоя с ним рядом, зная, что он всегда будет на его стороне, потому что вдвоём они были неуязвимы и их ничто не могло остановить. Тогда они вместе смеялись, и он даже не хотел думать, что придётся кого-то терять, что слова «сопутствующий ущерб» станут что-то значить.       Вообще. Если бы все с самого начала послушались Серхио, и не стали пытаться дружить, всё было бы нормально. Чёртов серб! Его чёртова подруга. Механизм лишился бы обычной шестерёнкой — замени её любым из людей, которых привёл с собой Кузнец, и механизм продолжил бы работу.       Но они потеряли Найроби. И это была его вина.       И если сейчас он потеряет ещё кого-нибудь, он не выдержит и точно себя убьёт. И это будет уже что-то совершенно не пафосное, без долгих прощаний и шанса быть остановленным. Он просто тихонько и жалко вышибет себе мозги. Потому что жить с грузом вины будет невозможно. — Мы тебя ждём, — мягко произнесла Лиссабон, осторожно просовывая голову в дверь, — всё в порядке? — Лучше не бывает, — с трудом ответил он, пытаясь утереть слёзы.       Женщина подошла к нему. — Тебе лучше пойти и нормально умыться, а не тереть лицо, а тем более, глаза, грязными руками. А то сделаешь ещё хуже.       Он бы спросил что-нибудь в духе «Что, захотела поиграть в заботливую мамочку?», но не стал. Грубить ей как-то совсем не хотелось. Но не из-за страха. А просто не хотелось. Она же не специально сказала это так, будто он был ребёнком. Не специально ведь? — Не, правда, как ты? — Это я у тебя должен спросить, — Мартин пытался сосредоточиться на её лице, но всё было словно в тумане, — не для меня тут такое приключение устроили. — Я в порядке. Серхио обо всём позаботился. Кстати, когда ты спал в последний раз?       Голос Лиссабон звучал, то ближе, то дальше, хотя она не двигалась. — Давно. Не напоминай, а то спать захочется.       Ему показалось, она улыбнулась. Хотя себе он уже потихоньку переставал доверять. Может, она и не улыбалась. Может, плакала. Может.       Ребята приходили и уходили. Поиски продолжались. В том, что они уже нашли, и в том, что Профессор смог систематизировать и восстановить, не хватало значимых деталей, без которых не складывалась общая картина. Все были на взводе, повторно проверяя и перепроверяя содержимое коробок и ящиков, уже не стеснялись бросать ненужное на пол, а не аккуратно возвращать на место, как в первый раз.       От Мирко, похоже, уже никто ничего не хотел, как-то смирились с тем, что он просто сидел рядом с Палермо. Смотрел на него и думал.       Палермо — злой гений. С таким лучше быть на одной стороне. Интересно, что такого ему сказал Профессор? И что могло бы быть иначе, если бы он тогда вмешался?       Палермо сейчас явно веселее, чем им. Он жив, просто очень крепко и долго спит. Возможно, отсыпается за всю жизнь. И ни о чём не переживает, пока вокруг него гнев и паника.       Что лучше? Чтобы он проснулся или не проснулся? Потому что если проснётся, ему придётся столкнуться с последствиями своих необдуманных решений. Глупых решений.       Было любопытно, что именно сейчас в его голове — что он видит? Сны или бесконечную темноту? Чувствует ли он боль?       Надо будет спросить у Профессора, что он любит, может, знакомые и любимые запахи помогут ему вернуться. Потому что пытаться делать хоть что-то намного лучше, чем просто смотреть и ждать.       А ещё ему начало казаться, что они воруют у Палермо. Попытка самоубийства это ведь хороший намёк на то, что он не хотел иметь с ними ничего общего. Но сейчас они просто забирают у него то, что он не отдал добровольно. Не очень-то честно. Хотя в таком случае он даже был рад, что его не заставили копаться в чужих вещах.       Просто сидеть рядом с Палермо было хоть и менее разнообразно и увлекательно, зато совесть Мирко хотя бы на какое-то время останется чище, чем у других, однако те в происходящем большой проблемы не видели.       Глубокой ночью, когда ждал кого-нибудь на смену, он задремал. Палермо в его коротком сне был жив, лежал с ним на зелёном лугу, пока Мирко делал для него венок из одуванчиков и каких-то маленьких белых цветов. В его огромных руках, которые не привыкли обращаться с чем-то нежным, лепестки гнулись и рвались. Вышло очень неаккуратно, но Палермо всё равно выглядел счастливым.       Проснулся он не из-за того, что Богота старался прокрасться мимо него как можно тише, а из-за ноги — она затекла. Было не больно, но очень неудобно и неприятно, эти ощущения сковали ногу от стопы до самого бедра. — Хоть отрубай, — прошипел он.