r i p (return if possible)

— Нет.       Говорить было сложно, и он даже не знал, почему именно. И не знал, почему именно плакал. События последнего часа (или прошло меньше? Или больше?) не оставили от него ничего. Мартин уже не понимал в полной мере, что делал, и что должен был делать. Рядом с ним был Кузнец. Он выглядел лучше, у него хотя бы с глазами всё было нормально, он видел, насколько всё плохо.       Он же просто знал — плохо. Всё плохо. Хуже некуда. Он теряет людей. И ладно, если бы это была просто смерть. Но остаться калекой — судьба ещё хуже. Это — как неизлечимая болезнь, которая не убивает. Она просто с тобой. Делает тебя жалким, немощным, зависимым.       Андрес был болен. И чем это кончилось? Он убил себя. Если бы не на выходе из Монетного двора, то попросил бы об этом напрямую. Пристрелить его, пока он будет лежать на горячем песке тропического пляжа. Устроить ему пафосные похороны и всё такое. И с Хельсинки будет тоже самое. И почему все мужчины, к которым он испытывал хоть какие-то чувства, должны погибать или страдать? Или сперва второе, а потом первое.       Андрес его всегда слушал, но никогда не подчинялся, потому что, прежде всего, они были родственными душами, а не коллегами и профессионалами. Хельсинки же в принципе бойкотировал его приказы. А он всё равно пытался что-то делать для него и остальных. — Хоть ногу отрубай, — прохрипел он.       Хельсинки никогда не подчинялся его приказам, а он закрывал на это глаза?       Настало время сыграть с ним в его же игру. — Ни за что. Мы тебя вытащим. Только не отключайся. Смотри на меня. Говори со мной. Пожалуйста. Мирко.       На секунду Мартин забыл, что не должен был называть его по имени. Но.       Да, они с Кузнецом были сейчас далеко не в безопасной ситуации, но тихий голос Хельсинки, такое ощущение, был для него единственной связью с реальностью. И он цеплялся за него из последних сил, потому что иначе его поглотит безликая темнота, которая начала их окружать. Хельсинки он не оставит. Несмотря ни на что. Даже ценой своей жизни. Но, к его несчастью, его-то жизни ничего не угрожало, и когда они вытащили Хельсинки, Мартин вновь поймал себя на мысли, что всё, что с ним происходило, было кошмарным сном: всё шло не по плану, он справлялся ещё хуже, чем Серхио, он не видел лиц людей вокруг, раз за разом ему было больно, но недостаточно больно для того, чтобы он наконец-то проснулся, ограбление подходило к концу, но счастья, или хотя бы удовлетворения, он не ощущал, только тяжесть, чувство вины. Только бесконечную усталость.       Хельсинки рядом не было. Но так было даже лучше — он сейчас под морфином и вряд ли что-то понимает, без сознания, потерявший слишком много крови. Тихий. Бледный. Слишком спокойный. Не похожий на себя. Мартин просто сидел в коридоре и продолжал себя накручивать, против своей воли погружаясь с бездну отчаяния глубже и глубже. И больше не было того, кто смог бы его поймать и вытянуть.       Когда Хельсинки проснулся, вместо Боготы сидел парнишка, один из его ребят, Матиас. Он сказал, что боссу стало скучно, так что. Мирко кивнул. — Я как-то выпивал с ним, — сказал он, кивая на Палермо, — после свадьбы сеньора Фонойосы. Он тогда странно себя вёл. Сказал, что однажды точно вышибет себе мозги. Но я ему не поверил.       Не зря, наверное. Потому что Лиссабон нашла у Палермо незаряженный револьвер. Пуль нигде не было. — Почему? — Не помню уже. Я не особо его знаю, но мне показалось, он не из тех, кто просто возьмёт и прикончит себя. Ну.       Они замолчали. Было странно, что не только Профессор знал Палермо, но и другие. И никому до него не было дела. Все те три года он был тут один. И если не придёт в себя в ближайшие дни, то и он будет вынужден оставить его. — Слушай, как думаешь, если он в себя не придёт, я могу быть в основной части банды? Ну, типа, у вас ведь всё равно одного не хватает. Не то что бы я рад обстоятельствам, просто… — Почему бы тебе не спросить кого-то другого? Лиссабон или Профессора? — Да стрёмно как-то, — в этот момент Матиас показался ему совсем уж ребёнком. И это было страшно.       Рио — совсем мальчишка ещё, но как же сильно он страдает сейчас. Он и понятия не имеет, что столкнётся с этим. А этот сам к ним рвётся. И, скорее всего, не хочет понимать, почему ему лучше оставаться поближе к Боготе, быть одним из его помощником. Потому что отнимать жизни страшно, после этого человек никогда не станет собой прежним. Потому что умирать страшно, это больно, это тоскливо, или быстро настолько, что и понять ничего не успеваешь. — Ты себе уже выбрал город? — решил спросить Мирко, вместо того, чтобы запугивать или отговаривать. Бесполезно ведь. — Памплона, — гордо заявил он. — Памплона? — недоверчиво переспросил Мирко, — и долго думал? — Нет, ну. Ты там хоть раз бывал? Там крутые фестивали, туда даже из Японии приезжают. И Хэмингуэй роман написал!.. — Я же пошутил, ты чего завёлся? — он похлопал парня по спине, — как выдастся возможность, замолвлю, так сказать, словечко за Памплону.