r i p (return if possible)

— Ты знаешь, кто. Прекрасно это знаешь. — Ответил Мартин.       Земля ушла из-под ног. Золота больше нет. А у них теперь больше нет ни единого шанса выбраться из Банка живыми. Тут их и похоронят. Они разделены. Серхио ни за что не станет их спасать, потому что спасти себя ему куда проще — что он потеряет? Ничего, по сути. План, который делался не для него, не им, который всё равно ему никогда не нравился. Женщину, которую легко заменить, которых у него может быть множество. Кучу людей, от которых у него больше проблем, чем пользы. И его, от которого всегда хотел избавиться.       Никогда не говорил об этом прямо, но хотел. Не надо было быть гением физиогномики и психологии, чтобы это понять.       Бросить их сейчас здесь, Мартин думал, заманчиво. Всё равно живым никто не выйдет и не отомстит. Ситуация для Серхио лучше некуда, потому что пока он тут с Лиссабон сидел и паниковал, кому-то было ещё хуже.       Идти к Мирко было страшно, но он должен был.       Потому что, чтобы признаться, что ты ошибся и привёл всех к верной гибели, всегда сложно и требует большой смелости. Потому что признавать, что нарушил обещание, тоже тяжело. С самого начала было глупо давать надежду. Было глупо формировать какую-то связь, но какой выбор у него был? Сделать вид, что его никак не тронуло, что Найроби из-за него убили? Не извиняться за это? Избегать всех? Обвинить кого-то другого? Ну, обвинять других всегда намного легче. — Я пришёл попрощаться. Золота у нас нет, соответственно, нет никаких шансов выйти живыми. — Ну уж нет, ты пообещал нас вытащить. — Тогда к тому, что я отвратительный человек, чудовище, можешь добавить то, что я ещё и обманщик. Так что, начиная с этого момента, всё, что мы можем, это с честью принять нашу судьбу. — Мартин? — Чего? — Останься со мной. Пожалуйста.       Мартин тревожно глянул на заложников. Они сидели, опустив головы в пол, смирные и тихие. Им-то что, они выживут, нет никаких поводов для печали. Только для радости. — Что я могу для тебя сделать, здоровяк? Составить завещание? Я ведь всего лишь инженер. — Мне ничего не нужно, просто побудь со мной. Я потерял Осло в Монетном дворе, потерял Найроби. И тебя, похоже, тоже потеряю. Я не хочу быть один, когда буду умирать. — Я не хочу смотреть, как тебя убьют.       Мирко ему как-то странно улыбнулся. А он подумал, что единственный способ, как не смотреть на смерть того, кого он любил.       Это умереть раньше.       Руки Мирко сжали его руки в своих крепко-крепко. — Хельсинки, подготовка плана закончена. Завтра с утра мы вызовем скорую. Я уговорила Профессора дать вам двоим возможность, чтобы нормально попрощаться. — Уже? Я думал, у нас больше времени. — Времени всегда меньше, чем кажется. Мне жаль, что он не пришёл в себя. Правда. Профессор не станет жертвовать всеми нами ради одного человека. Но, что бы ты не думал, ему это решение далось крайне непросто. — Значит, такова судьба. Значит, так надо.       Это он при ней так спокойно отреагировал, при ней он не имел права показывать слабость. Хотя она бы поняла, но, скорее всего, Профессору бы тоже сказала. А Профессор сказал, что личные отношения заводить нельзя. — Я пойду, ладно? — Ладно.       Она похлопала его по плечу и тихо вышла из квартиры.       Мирко взял Палермо за руки и сжал, будто бы из последних сил пытаясь отдать ему свою жизненную энергию. Или причинить немного боли, чтобы тот проснулся. Но что бы он, и не только он, ни делали все эти дни, толку не было. Утешало лишь одно — они вызовут скорую, а те не позволят ему умереть. Однако менее печальным факт прощания это не делало. Скорее, наоборот. Возможно, Палермо будет единственным выжившим членом банды Дали. Будет им, скорее всего, не очень долго, потому что Лиссабон как-то сказала, что шанс того, что он снова попытается себя убить, довольно велик. Но а ему-то что, он и сам наполовину мёртв. Его смерть — тоже вопрос времени. Потому что попадая с одной войны на другую, невозможно выживать вечно.       Он посмотрел на часы. Час ночи. Если хоть какое-то чудо, хотя бы самое маленькое, и собиралось произойти, времени у него осталось совсем мало.       Хотя для самого Мирко минуты казались ужасной вечностью, вязким болотом в глухом лесу, жарким солнечным днём, которому ни конца ни края. Одно утешало, эту маленькую вечность он проведёт не в одиночестве.       За эту неделю он ни разу не воспринимал Палермо, как тело без сознания, за которым нужно смотреть. Палермо всегда был для него другом. Почти семьёй, он злился на него, он его жалел, он бы с удовольствием за него порадовался.       Но радовался было нечему.