Разум заперт изнутри

      Альфа-коннектор теперь красного цвета.       Точнее, цвета искусственных кораллов, какие производятся в комплексе «Нептун».       «Желе», как смешно называет накопитель Димка. Харитон мог бы отнести это и к себе, но знает, что Дима так про него никогда не скажет, он выше этого.       Почему выбран красный цвет, тоже знает. Его нынешнее тело — белесая капсула, видимо, было трудно в прозрачном ловить прозрачное, Димка учел свой первый опыт.       Обещания он тоже держит: у перчатки — внешняя система манипуляторов-коннекторов с оптоволокном. Харитон может брать вещи, небольшие и легкие, может подключаться к технике, с их помощью он видит. Синтетическая перчатка не самое плохое тело — прочное, временем почти неразрушимое, незаметное для чужого глаза. Разве что очень маленькое.       Привыкнуть к новому размеру окружающего мира труднее, чем к новому голосу. У Харитона модулятор возрастного мужского голоса успокаивающего тембра. Такой голос у него был бы, доживи он до преклонных лет и положенного возрасту смирения. Но вряд ли доживет, потому что Дима говорит:       — Пора решать вопрос с телом.       — Решай, — равнодушно соглашается Харитон. — Я-то тебе зачем?       — Ну как ты себе это представляешь? — смеется Дима. — Вызову дежурного лаборанта и прикажу надеть перчатку?       — Почему дежурного? — сейчас Харитон рад, что его голос звучит мирно и вдумчиво. — Самого идеологически устойчивого и наиболее преданного, ему же придется контролировать меня и пресекать мои попытки атаковать твой Коллектив посредством его рук и мозга. А я от них не откажусь, так что сейчас ты выбираешь мне тюремщика. Не слишком этично просить моей помощи в этом, не находишь?       В бывшей его лаборатории после всех этих событий тоже произошли некоторые изменения — количество ванн с полимерными субстанциями увеличилось, помещения обзавелись сквозными проходами, словно тут слона собрались водить напоказ.       — Я все-таки советский ученый, — отвергает обвинения в свой адрес Дима. — Не мстительная буржуазная сволочь, одержимая страхами и комплексами, которые компенсируются упоением властью. Как бы ты не относился к моему Коллективу, твоя судьба мне небезразлична.       — Элькина тебе тоже была не безразлична. Можешь и меня встроить в какой-нибудь шкаф и навесить функций. «Порожний рейс — стране убыток».       Дима морщится и несколько секунд молчит. Эльку они оба стараются вспоминать человеком, а не тем, что приютило остатки ее сознания после несчастного случая.       — Думаю, твоим носителем должен быть человек, с которым тебя связывает что-то теплее деловых отношений, — тем временем говорит Дима. — Как насчет Михаэля Штокхаузена? Есть возражения?       Харитону смешно.       — Долго выбирал? Особенно после того, что услышал от меня на краю ванны? Да ты в тот же день его вызвал на Предприятие по квоте для Германской ССР, и даже должность специально для него создал, — ехидно напоминает он. — Что изменят мои возражения?       Дима легкомысленно играет парящим над лабораторным столом прозрачным кубиком.       — Честно? Я думаю, что это наиболее подходящий вариант. Нет, если ты против…       Харитон хочет сказать, что кого бы ни выбрал Димка, он будет против всегда и принципиально, но относительно Михаэля не может этого сделать. Не может — и все.       — Хорошо, давай попробуем, — неохотно соглашается он. — Только не говори ему. Не хочу, чтобы он видел меня таким. Я сам скажу, если все пройдет гладко. У него есть нейроимплант?       — В том-то и дело, что нет. И это единственное, что выделяет его сейчас из всех сотрудников Предприятия, так что получить свой имплант в виде перчатки он, конечно, не откажется.       — Хорошо. Зови его.       Но Димка не торопится, продолжает пропускать кубик над ладонью, под ней, точно кошку Мусю гладит по голове. Внутри прозрачного пластика — желтые кольца.       — Знаешь, что это? — на очередном витке Дима подхватывает кубик и ставит на стол. — Помнишь?       Харитон издалека сканирует содержимое куба.       — Нейроконнекторы, — недоумевая от вопроса, говорит он. — Странно, если бы я не помнил, сам же создавал их для управления роботами. Пусть не конкретно эти, но модельный ряд. Почему ты спрашиваешь?       — Я адаптировал их для Коллектива, — ровно говорит Дима. — Принцип, как ты понимаешь, тот же, а вот возможности другие.       — Какие? — Харитону уже не нравится, куда клонится разговор — по Димкиной интонации и присутствию этих колец перед собственным носом или что там его заменяет.       — Я назвал их бета-коннекторами, — поясняет Дима. — Тут парочка, но вообще их у меня много. Позволяют своему носителю присутствовать в Коллективе, не будучи его частью. Предназначены для тех, кто хотел бы сохранить независимость, остаться наблюдателем, но не участником. Иметь возможность выйти из него в любой момент, когда захочешь, и войти, если понадобится. Кстати, тебя устроило бы такое положение в Коллективе?       — Нет, — отвечает Харитон. — И ты это знаешь. Войти в том или ином виде — невелика разница. Меня устроило бы не входить в Коллектив вообще, но такого варианта не предлагается, правильно?       — Правильно, — кивает Дима. — Поэтому бета-коннекторы снабжены нулевыми правами — их обладатель никак не может повлиять на Коллектив. Он там просто невидимка, несуществующий фактор.       Харитон молчит, Дима тем временем раскрывает куб и достает кольцо побольше, надпись на котором гласит «Бета-0».       — Тош, только давай договоримся, — мягко произносит он. — Ты не будешь воспринимать трагично то, что я сейчас сделаю.       Бета-коннектор ложится в круговой паз вокруг отверстия со створками, через которое из перчатки выходят манипуляторы. Харитон не успевает ни остановить Димкину руку, ни помешать интеграции «Беты» в собственную нейросеть. Выдрать ее теперь все равно, что самому себе ногу отпилить без наркоза.       Сказать, что он в бешенстве — ничего не сказать.       — Поставь себя на мое место, — примирительно говорит Дима. — От своих планов ты не отказываешься, второй раз прыгать в желе не станешь, зато у тебя под рукой будет человек, который расположен к тебе в виду общего прошлого. Хочешь сказать, что не попробуешь через него осуществить свой замысел?       — Не хочу, — коротко отвечает Харитон. — Только почему ты думаешь, что он не заметит лишения доступа к Коллективу и не спросит почему?       — Не доступа, а полномочий, — легкомысленно поправляет Дима. — Так сказать, полнейшее и абсолютное бесправие.       Харитон видит, как Михаэль появляется в лабораторных дверях. У него отглаженная рубашка и тонкий галстук, кораллово-красный на белом лабораторном фоне.       — Вызывали, Дмитрий Сергеевич?       Воздушная тревога воет, как озверевшее чудище, но лаборатория под землей оборудована под бомбоубежище, поэтому звуки здесь еле слышны.       — Ты разберешься, — Михаэль говорит по-русски с акцентом, грассирующим, приятным, если бы его не перекрывал кашель: лающий, с захлебом. — Ты же врач.       — Я нейробиолог, — злобно отвечает Харитон. — Это ты — врач.       — Мое медицинское образование поддельное, ради допуска к лабораторной работе. Значит, один черт пропадать…       Слово «черт» у него звучит как «чегт». Разгромленная лаборатория ясно дает понять — действительно, один черт.       Выдающееся знание принципов работы мозга и нервной системы никак не поможет товарищу Захарову остановить чумных микробов, приближающихся к эукариотической клетке и впрыскивающих эффекторные белки в цитоплазму с образованием особого канала-«иглы». И тем более не поможет изготовить вакцину прямо сейчас. Для этого нужно изучить все доставшиеся ему записи, провести эксперименты, исследовать вирулентность штаммов, это все возможно там, на той стороне. Здесь, в Германии, у него только выпотрошенный отцовский сейф и чумной Михаэль в стеклянном боксе размером метр на два. Пройдут сутки, с ним все будет кончено. Бокс Михаэль запер сам, чтобы не заразить Харитона, и теперь следит за ним изнутри через стекло. Где заразился, не говорит, но явно не в лаборатории, здесь все стерильно.       Было.       Харитон яростно сортирует записи на полу, отбрасывая в сторону то, что является бесполезным по отсутствию слова «чума», сует в мешок то, где это слово встречается, периодически смотрит за спину.       — Ну хорошо, — кричит он. — Если он так тебе доверял, что взял к себе, неужели никогда не говорил, что работает над вакциной? Здесь, дома, еще где-нибудь? Может быть, она где-то существует?       — Не существует! — сипит Михаэль, навалившись на стекло лбом. — Чума разрабатывалась как оружие возмездия, от которого никто не должен спастись, за разработку вакцины убили бы на месте. А меня он держал при себе только потому, что кто-то должен был помогать ему вести всю эту канцелярию, в которой ты роешься, и еще боялся, что я проболтаюсь, откуда у меня документы на арийское имя. Тогда нас с ним ждало бы одинаковое будущее: шутцхафт и Заксенхаузен.       — Какое имя? — Харитон опешивает от ответа так, что даже отвлекается от своего занятия. — Ты же немец!       — Еврей, — говорит Михаэль, по запотевшему от его температурного дыхания стеклу течет струйка, оставляя дорожку. — Знаешь, что такое быть этнически неправильным в Германии до войны? Гражданское право на тебя не распространяется, с тобой можно сделать все, что угодно и никому ничего за это не будет. Нюрнбергские законы, слышал про такие?       — Нет, — Харитон не уверен, что хочет о них слышать.       Чума…       — Твоему отцу еще до войны понадобились деньги на собственные разработки, — Михаэль снова кашляет. — Много денег. Но это было до того, как евреи стали по закону подвергаться конфискации имущества и тотальной эвтаназии. Денег нашей семьи хватило только на меня. Когда родителей отправляли в Дахау, я сидел в его машине за рулем и смотрел, как их угоняют на станцию. А потом мы поехали сюда, в лабораторию.       Харитон молчит, смотрит на журналы, подписанные «Секретно. К обязательной утилизации», но не утилизированные. Вся история чумы от рождения и, как он надеялся, до ее будущей смерти.       У М.Штокхаузена красивый почерк.       — Как же ты после этого… — он осекается на слове «мог», вспоминает, как мог только что он сам.       Тело отца лежит там, где он его оставил, накрытое халатом. У криминальных психологов это называется «эффектом раскаяния» — желание убийцы закрыть лицо убитого. Но никакого раскаяния Харитон не чувствует, ни тогда, ни сейчас, одно только отвращение от внешнего сходства. Оно, сходство это, никуда не денется, хоть усы отпускай, хоть налысо стригись.       — Закончишь и уходи, — говорит Михаэль. — Будешь работать над вакциной — возьми в соавторы кого-нибудь с правильным происхождением, чтобы не был сыном нациста. Иначе тебе как полукровке это когда-нибудь обязательно припомнят. Обвинят во вредительстве. Или в планах на него. Я знаю, о чем говорю.       Харитон смотрит на механизм в руках Михаэля.       — Что ты собираешься сделать?       — Заснуть в хрустальном гробу, — у Михаэля это звучит как “хгустальном”. — Чумные бактерии размножаются в тепле, я хоть и не врач, но тут понабрался всякого. Заблокируй дверь на выходе, ключ у тебя есть. Если мне повезет, я проснусь в мире, где ты найдешь вакцину, а у меня будут такие же права, как у всех. А если нет, то один черт…       Удар холода покрывает бокс изнутри непроницаемой изморосью так мгновенно, что Харитон не успевает ничего сказать. Он поднимает с пола мешок и сжимает в кармане ключ, запоздало вспоминая, что не спросил настоящего имени Михаэля.       Что же, лишний повод постараться вернуться.       — Почему ты отказался? — в голосе Димки нет раздражения, только любопытство. — Казалось, отличный был вариант. Тебя что-то смутило?       — Найди кого-нибудь другого. Любого. Хоть уголовника. Я заранее согласен.       — Хорошо, ловлю на слове.       Димка закончил возню с какой-то маленькой плавильней и теперь накрывает бета-коннектор, выделяющийся золотом на фоне перчаточной ткани, только что отлитым металлическим ободом. По выпуклой части заглушки идет надпись.       — «Полимерный манипулятор 2.0 ХРАЗ», — читает для него Дима. — Крышка должна выглядеть элементом функциональным и ненавязчивым, чтобы никому не захотелось снять ее и узнать, что под ней, а декорация с названием для этих целей подходит лучше всего. Тебе, кстати, я тоже не советую пробовать, просто потому, что изъять бета-коннектор невозможно, а попытка принесет крайне неприятные ощущения. Я бы даже сказал — болезненные. Но в целом довольно красиво смотрится.       Харитон узнает свои инициалы в аббревиатуре, но ему все равно.       — Предлагаю расшифровывать для посторонних ХРАЗ как хранителя знаний, — Дима надевает перчатку на собственную руку, впервые с того момента, как поселил в ней Харитона. — Если не захочешь рассказывать носителю правду, можешь выдать себя за искусственный интеллект.       — А если захочу?       Харитон сам не знает, зачем спрашивает. Коллектив на ближайшее время для него недосягаем, поэтому кто будет следующим претендентом на его руку с золотым кольцом — все равно.       Один черт.