Кувшинка для главы ордена Юньмэн Цзян

爱之深, 责之切 Страх — это сердце любви.

      После того, как господин и госпожа Чжу покинули Пристань Лотоса, всё вернулось на круги своя. Лянь-Лянь с блаженной улыбкой обнаружила завтрак в своих покоях. «Больше никаких общих трапез и лишнего притворства». Девушка вновь была большую часть времени предоставлена сама себе, решала, где и как будет тренироваться, сколько времени уделить игре на гуцине, стоит ли её усилий вышивка. Неприятной компании также теперь было избежать гораздо легче. Она прекрасно знала, кто именно «так бережно принёс на руках и боялся отпускать, не узнав всё ли хорошо с Лянь-Лянь» в тот день со слов Чэнь Хуижонг, у которой училась врачеванию. Женщина в красках расписала, насколько молодой господин был обеспокоен, а его тон кожи — бледен от страха. Однако вместо благодарности девушка чувствовала саднящее сожаление о том, что оказалась чем-то обязанной Цзян Чэну. Последние слова, что она успела сказать ему были опасными. Если бы Лянь-Лянь не упала в обморок, могла перейти черту и сказать то, чего не следовало говорить, то, в чём даже заклинательница была не вполне уверена. Чтобы выкинуть все эти обременяющие думы, она погрузилась с головой в учёбу и тренировки, не забывая хорошо питаться и срывать по пути все не так, на её взгляд, висящие в саду фрукты.       В тот день Лянь-Лянь провела почти весь день с Чэнь Хуижонг, так что решила уделить время до ужина упражнениям на свежем воздухе, а перед сном поиграть на гуцине. Ей не терпелось показать Лань Сичэню, насколько она продвинулась с момента их последней встречи, так что девушка упорно продолжала мучить струнами пальцы. Мадам Юй же хотелось продемонстрировать, кто настоящий нефрит в её дорогом ордене, так что Лянь-Лянь уверенно шагала в сторону излюбленной ивы, у которой молодой господин с того самого дня больше не появлялся. Ветви дерева своим мерным колыханием обычно успокаивали девушку, позволяли побыть наедине с собой и иногда плакали вместе с ней. Каково же было удивление заклинательницы, когда под ивой она наткнулась на Цзян Яньли, её брата и Вэй Ина. Юноши показывали свои умения в бою, пользуясь самыми эффектными ударами. Выпендривались перед старшей сестрой, одним словом. Вэй Усянь, как всегда, подшучивал над своим шисюном, Цзян Чэн же, как обычно, раздражался и рассыпался в угрозах. Может, эти оба и не заметили бы Лянь-Лянь, если бы Цзян Яньли не окликнула подругу. — А-Лянь! Садись со мной рядом скорее. — Девушка про себя сказала пару-тройку нецензурных словечек и приблизилась к шумной компании. Лянь-Лянь уважительно поклонилась Цзян Чэну, не пытаясь выразить своим жестом ровно ничего, просто чтобы соблюсти приличия и больше с ним никак не взаимодействовать. Юноша подумал, что лучше бы услышал от неё какую-нибудь колкость, ему этого откровенно не хватало, и только собственно тоской по их общению он и руководствовался, выбирая место для ребячества с семьёй. — Молодой господин. — «Конечно, больше даже не Ваньинь. Ладно, будь по-твоему». — А-Лянь. — Она вопросительно взглянула на него исподлобья, не успев даже выпрямиться. — Ты просила больше не называть тебя Лянь-Лянь, я решил, что могу выказать такую любезность.       Больше всего на свете в этот момент ей хотелось встать вместо Вэй Усяня и надрать «молодому господину» зад. Он не имел никакого права так по-свойски обращаться к ней, а преподносить такую вольность как услугу и вовсе было откровенной наглостью. Цзян Чэн знал это. Он каждой клеточкой кожи ощущал, сколько негодования скрыли сжатые розовые губы напротив. Оставалось немного, и Лянь-Лянь вновь начала бы общаться с ним, не стесняясь ни их положений, ни правил этикета. Разозлить её ещё чуть-чуть, чтобы та заклинательница, с которой он чувствовал себя свободным, вернулась. Та же, что теперь сидела рядом с его сестрой, даже взгляда своего не удостаивала. Это заметил и Вэй Ин. — Лянь-Лянь, неужели тебе совсем не интересно? — А что нового? Ты задираешь молодого господина, в ответ получаешь тумаки, и так по кругу. — Для пущего эффекта она подпёрла подбородок кулаком и уставилась вверх, на гущу ивовых ветвей. — Вот встала бы ты на моё место, иначе бы говорила. — Она не станет делать этого. Глупо вступать в схватки, в которых заведомо проиграешь. — Цзян Чэн увидел возможность вывести её на эмоции и уцепился за неё. — Молодой господин так уверен в себе или так не уверен в моих силах? — Он не нашёлся с ответом. Как ни крути, любой будет выигрышным для неё. — Неважно, что я думаю по поводу наших сил, я могу быть не объективен. Может, лучше проверим? — Лянь-Лянь оторвалась от созерцания природы и с любопытством слегка склонила голову набок. — Предлагаешь мне подраться с молодым господином? — А почему нет? Пока я всего лишь адепт этого ордена. Можем поспорить, если хочешь. — Что ж, если молодому господину так не терпится. Если я выиграю, заберу один из твоих луков. — Ты про чёрный с серебром и аметистами? — Он знал, что Лянь-Лянь имела в виду именно этот лук. То, с каким восторгом заклинательница смотрела на оружие, не заметить было сложно. Цзян Чэн иной раз специально предлагал ей пострелять из него, чтобы увидеть мягкую улыбку и горящие тёмные глаза. — Ладно. Но если победа будет за мной, ты будешь обязана выполнить два моих желания. — По рукам. — Слова вырвались быстрее, чем девушка подумала. Она представить не могла, что там выдумает Цзян Чэн для неё в случае поражения. Все мысли теперь были о ещё не названном луке, сверкающим на солнце и переливающимся в лунном свете. Заклинательница под ободряющие речи Цзян Яньли и Вэй Ина ловко вскочила на ноги и двинулась в сторону противника, принимая боевую стойку. Она не знала, чего можно ожидать от человека напротив. Цзян Чэн был силён: бороться с ним честно было бы в корне неверной стратегией. Лянь-Лянь решила, что его нужно вывести из себя, потому что, поддавшись чувствам, он мог потерять контроль над собой и вместе с этим какое-либо преимущество. Девушка петляла, совершала ложные выпады, пыталась поймать его, сбив с ног. Когда Цзян Чэн пытался схватить её — бить её он, конечно же, не собирался — Лянь-Лянь ускользала из цепких рук. Со стороны они выглядели, как мышка с кошкой, и зрители не могли решить, кто есть кто. Это был решающий момент, заклинательница, ушедшая от очередного захвата, собиралась проскользнуть сбоку и, просунув ногу между его, подсечь. Цзян Чэн оказался быстрее. Прежде чем девушка проскочила мимо, он развернулся и обхватил со спины её талию, приподнимая над землёй. — Молодой господин! — Скажи, что сдаёшься. — Его шёпот щекотал ухо и заднюю часть шеи, вызывая мурашки. Девушка вырывалась и махала руками, чем вызывала смех у Вэй Ина. — Ещё чего!       Цзян Чэн опустил барахтающуюся заклинательницу на землю только за тем, чтобы обхватить и руки, которые нет-нет, да и наносили удары. Лянь-Лянь успокоилась и повернула своё лицо к нему, прижимая щёку к фиолетовой ткани, пытаясь найти в его чертах хоть какие-либо ответы. Едва ли это уже было похоже на борьбу, но именно в этот момент и началась настоящая битва. Лянь-Лянь находилась в плену его объятия, Цзян Чэн — её пытливых глаз. Вопрос был лишь в том, кто попросит пощады первым. Цзян Яньли и Вэй Ин перешёптывались, загадочно улыбаясь друг другу. Лицо юноши тем временем слегка приблизилось, и Лянь-Лянь отчётливо разобрала нежные нотки лотоса в терпкости пачули. — Молодой господин победил.

***

      Лянь-Лянь спешила к почтовым голубям, чтобы отправить очередное письмо Лань Сичэню. Она писала ему почти что обо всём, что занимало её мысли, докладывала об успехах в игре на гуцине, иногда даже позволяла себе жаловаться, в следствие чего стеснялась своего порыва, когда получала ответ с поддержкой, но вместе с этим чувствовала тепло в груди, разливающееся по всему телу. В этот раз Ланжэнь Лянь писала только о хорошем, и буквально парила в воздухе, приближаясь к голубятне, когда её перехватил Цзян Чэн. — Вновь отправляешь письмо в Облачные Глубины? — Почему-то первой её мыслью было начать оправдываться. Щёки горели так, будто Лянь-Лянь делала что-то достойное осуждения, и её неожиданно поймали. — Молодой господин. — Тебе не кажется подобное поведение непристойным? Вы не помолвлены, а ведёте переписку, которую никто не читает, будто ваш союз — дело решёное. — «Ещё один». Вместо смущения пришли злость и желание как-нибудь досадить юноше. — Я не обязана докладывать о своих отношениях. Пока молодой господин не является действующим главой ордена, его не касаются личные дела подчинённых. — Ах, это меня не касается значит? А может, просто есть что скрывать? Молодой господин же может немного позаботиться о своих подчинённых. — Он выхватил из её рук письмо и поднял высоко над головой, делая вид, что сейчас же подковырнёт печать. — Цзян Ваньинь, уймитесь!       Лянь-Лянь кружила на носочках, обхватывала одну руку юноши, чтобы подтянуться на ней и быть выше, но ничего из этого не помогло. Был бы это Вэй Ин, она бы запросто ударила его в живот, чтобы тот согнулся пополам, и получила своё обратно. Но перед ней стоял не Вэй Ин. Не он же всё это время не мог оторвать взгляда от яростного лица девушки с этими бешеными тёмными глазами. Её губы вновь оказались рядом, и Цзян Чэн невольно задался вопросом, видел ли Лань Сичэнь то же, что и он. Конечно, вряд ли бы с воспитанием Гусу Лань старший нефрит позволил бы себе подобные шалости — драться на спор тоже бы не стал. Вероятно, играл ей на гуцине под открытым небом, рассказывал про цветы и звёзды. «Но осмелился ли прикоснуться к её пальцам? Хоть раз прижал к себе, скрыл её от остальных за рукавами белых одеяний?» — Цзян Чэн, Чжу Шуйлянь. — Девушка отскочила и склонилась перед Цзян Фэнмянем. Обращение отца вернуло юношу в реальность. — Это письмо в Облачные Глубины? — Да, господин. — Прискорбно сообщать об этом, но Гусу Лань пал. Облачные Глубины сожжены орденом Цишань Вэнь, и Лань Сичэнь с некоторыми реликвиями его клана отныне в бегах.       Лянь-Лянь казалось, что всё внутри неё упало куда-то вниз. В ушах зазвенело, как перед потерей сознания, и она ушла. Сначала нерасторопно, в прострации, не видя ничего и никого перед собой, затем сорвалась на бег. Цзян Чэн кричал ей что-то насчёт письма, но девушка не слышала. Сорваться за ней не позволил Цзян Фэнмянь: для сына у него тоже были дурные новости, которые он собирался сообщить в трапезной сразу всей семье. Юноша положил запечатанный конверт за ворот и двинулся следом за отцом, предчувствуя что-то плохое.       От ужина Лянь-Лянь отказалась. Заплаканные покрасневшие глаза с полопавшимися капиллярами смотрели на улицу, пока вечерний лёгкий ветер сдувал с лица пряди волос и колыхал тонкие ночные одежды. Она всегда думала, что, если бы хоть кто-то знал, каково быть на её месте, понимал бы её чувства лучше и чуть больше ценил проявления доброты, но заклинательница никогда никому по-настоящему не желала испытать подобное. Воображение рисовало как всегда худшее. Теперь её мысли были всецело с Лань Сичэнем, и она не могла перестать задаваться вопросами, ранен ли он, в здравии ли его родственники, удастся ли ему скрыться от гнева Цишань Вэнь — и много-много других. Шум в голове был таким громким, что Лянь-Лянь не услышала ни стука в дверь, ни скрипа двери, ни, наконец, шарканья юбки и звона посуды. — А-Лянь, выпей хотя бы чая, раз есть отказываешься. — «Цзян Яньли, конечно же, это Цзян Яньли» — Спасибо. — Собственный охрипший голос показался им обеим чужим, но даже в таком состоянии Лянь-Лянь заметила нездоровый тон кожи молодой госпожи. — Что с тобой? — Ты и так опечалена, стоит ли мне… — Говори. — Она прочистила горло, чтобы не звучать слишком грубо. — Пожалуйста. — Цишань Вэнь потребовали наследника от каждого клана на «перевоспитание». Цзян Чэн и Вэй Ин скоро… И Цзинь Цзысюань тоже… — Голос Цзян Яньли сорвался. По нефритовым щекам потекли слёзы. — Извини. — Лянь-Лянь думала, что её глаза уже высохли и больше не способны истекать болью за тех, кто ей небезразличен. Она ошибалась. — Ты никому же не скажешь, что я рыдала, как маленькая? — Цзян Яньли нашла силы только на то, чтобы кивнуть, и Ланжэнь Лянь заключила её в объятия, позволяя опереться на себя и в то же время стать поддержкой для неё. Ткань на правых плечах мокла и прилипала к коже, но они не замечали этого. Две девушки, беспомощные перед мировым злом, нацелившимся на их близких, стали друг для друга неожиданным спасением.

***

      Пришло время прощаться. Мадам Юй сетовала на «трагедию, которую все вокруг развели», но сама была раздражена выше меры, чем выдавала себя с головой. Лянь-Лянь стояла дальше всех, она не была частью семьи, а хлопнуть по плечу Вэй Ина, похваставшегося тем, что предложил свою кандидатуру самостоятельно, и отчитать девушка уже успела. В душе царил полный хаос. С Цзян Чэном так же фривольно вести себя заклинательница уже не могла, но не сказать ничего тоже было как-то неправильно. Она переживала. Даже не так, Лянь-Лянь была уверена, что успеет извести себя до его возвращения. До прихода Цзян Яньли она всерьёз задумала покинуть орден и пуститься в поиски друга, но теперь… Её душа разрывалась на части. Одна горевала и стремилась за Лань Сичэнем, а другая не могла покинуть Пристань Лотоса, пока Цзян Чэн не вернётся целый и невредимый домой. Это было глупо, нерационально и не имело никакого отношения к её пути, но кроме долга перед своим собственным орденом, Лянь-Лянь имела также мягкое сердце, замирающее только при имени молодого господина ордена Юньмэн Цзян и обливающееся кровью при мысли о доле старшего нефрита Гусу Лань. Она ненавидела это, но признавала свой проигрыш. Девушка впустила в свою жизнь много людей и не может больше оставаться в стороне. Лянь-Лянь до конца осознала то, насколько ярко в её голове запечатлелся образ Цзян Чэна. Она знала, как сдвигаются его брови к переносице в гневе, каким нежным становится его лицо, когда он улыбается, как сильные руки скрещиваются на груди от скуки или нежелания признавать неправоту. Теперь отпираться было глупо: Лянь-Лянь влюблена.       Цзян Чэн решил подойти сам. При их последней встрече он ребячился и выводил её из себя, даже не представляя, чем всё закончится. Юноше не хотелось, чтобы она помнила его таким. И сам Цзян Чэн не желал уходить с её потерянным лицом перед глазами, так что подошёл к ней. — Не знаю, как скоро получится вернуться, так что, А-Лянь, тебе придётся исполнить мои два желания сейчас. — «Решил поиздеваться напоследок. Неужели то, что я в него влюблена, недостаточное унижение?» — И чего же желает молодой господин? — Забери мой лук, который тебе понравился. Я хотел бы, чтобы он был у тебя. — Но… — «Это то, чего я хотела». Она не понимала, к чему вдруг у Цзян Чэна случился приступ щедрости, и это пугало. Чувствует ли он надвигающуюся беду? Боится ли так же сильно, как Лянь-Лянь? — И второе. Скажи, что ты будешь ждать моего возвращения. — Это ещё к чему? — Эти слова и так вертелись у неё на языке, и Лянь-Лянь взывала к чувству собственного достоинства, чтобы не ляпнуть лишнего. — На удачу. — «Просто я хочу, чтобы ты тосковала по мне». — Я буду ждать тебя здесь. Возвращайся целым, и проследи, чтобы Вэй Ин тоже не огрёб. Цзян Чэн тепло улыбнулся, а потом они с Вэй Ином ушли, и Лянь-Лянь ещё долго смотрела им в спины, прося про себя всех богов войны вернуть их живыми как можно скорее.

***

      Цзян Чэн вернулся первый. Живой, но не совсем целый. Стоило молодому господину рассказать о произошедшем, он повалился наземь. Лянь-Лянь сама вызвалась ухаживать за молодым господином. Он был истощён настолько, что не приходил в себя, продолжая говорить несвязные вещи в бреду, не узнавая людей вокруг, и вследствие не мог понять, кто всё это время взбивает и переворачивает его подушку, вытирает испарину со лба и просто пытается успокоить его мечущиеся тело и мысли. Это обстоятельство едва ли утешало заклинательницу, которая отныне спала, только когда спал Цзян Чэн, ела, только когда спал Цзян Чэн, жила, только когда спал Цзян Чэн. В моменты же, когда его била лихорадка, девушка не отходила от постели ни на шаг. Иногда она оставалась и после отбоя. Никто этому не препятствовал, даже наоборот, Чэнь Хуижонг было так спокойнее, ведь сын господина не оставался один ни на секунду. Мадам Юй узнала о заботах Лянь-Лянь не сразу. — Что ты носишься с ним? У него всего три царапины. — Он мой господин, разве я не должна ухаживать за ним? — Против этого мадам Юй возразить было нечего. Отец Цзян Чэна и прислуга особо не тревожилась о состоянии её сына, всем куда было интереснее посудачить о судьбе Вэй Ина. Вот и оставалась Цзян Чэну лишь любовь матери, сестры и наглой девчонки, которая, к сожалению, вполне ожидаемо растаяла, стоило юноше предстать перед ней таким беззащитным, заслуживающим жалости. «Что ж, Ланжэнь Лянь в любом случае лучше, чем ничего». — Хоть ты это помнишь. Делай, что хочешь. — Спасибо, Мадам Юй.       В ту ночь вновь дежурила одна Лянь-Лянь. Все так трудились, чтобы привести в чувство больного, что не придавали огромного значения травме ноги. Было ясно, что у Цзян Чэна перелом, но где точно болит, юноша сказать не мог, так что традиционно лечили и от ушибов, где проявились синяки, и от перелома, и от всего на свете, но о каком-либо прогрессе судить было невозможно. У Ланжэнь Лянь была одна идея. В её клане основой многих техник являлся обмен жизненной энергией. Практикуясь с книгой, девушка училась точечно воздействовать магией и задавать ей направление внутри объектов. Это первое, чему учили адептов Данту Ланжэнь для эффективной работы с оборотнями. «Замечательно, я должна была проворачивать эти трюки на животных, но вместо этого подопытный — молодой господин Юньмэн Цзян».       Она посчитала от пяти до одного в своей голове и рвано выдохнув, подняла штанину оголяя колено и перевязанное бедро юноши. Сначала заклинательница пыталась рассредоточить свою энергию через пальцы под его кожу, но ци отчего-то не проникала внутрь. Лянь-Лянь пробовала снова и снова, но итог был одинаковым. «Конечно, я пошла сложным путём. Гораздо легче было бы вдохнуть в него свою энергию и устремить к месту, где касаюсь раны пальцами, так можно поступить и со всеми его царапинами, но… Вдохнуть свою ци в тело Цзян Чэна…» Условие явно смущало её. Лянь-Лянь была уверена в успехе такого лечения, но со стороны оно больше походило на домогательство немощного и попахивало позором. Могла ли она поступить так безнравственно, когда его спокойное лицо в лунном свете было так красиво и невинно? Длинные ресницы трепетали, подобно крыльям чёрного мотылька, и отбрасывали тень на ярко очерченные скулы. Его волосы были распущены, отчего юноша выглядел ещё мягче. Соблазн поддаться очарованию и склониться ближе и так был слишком велик, может, поэтому никому из служанок не дозволялось оставаться с ним в такое время. О ночных свиданиях Лянь-Лянь знали лишь Чэнь Хуижонг и Цзян Яньли, которые никогда бы в жизни не подумали, какие бесстыдства в голове личной сиделки молодого господина. — Извини, Цзян Чэн. — Она наклонилась и припала к его губам, с каждым выдохом и прикосновением к холодной коже передавая свою ци. Пальцы остались на оголённом бедре, и вскоре они уже чувствовали под чужой кожей пульсацию энергии, разливающейся по клеткам. Когда девушка слегка отстранилась, она заметила, что глаза Цзян Чэна были открыты и пытались угадать силуэт ночной гостьи. — Лянь-Лянь, ты всё-таки пришла ко мне. — Девушка не успела даже отпрянуть, когда его рука обхватила её скулу и затылок, чтобы привлечь ещё ближе. — Ответь, ты же пришла только ради меня? — Конечно, только ради Цзян Чэна. — От растерянности и страха все правила приличия и вежливые обращения позабылись. Он вздрогнул. — Назови меня так ещё раз. — Ц-Цзян Чэн. — Стоило его имени сорваться с её уст, как он вновь заключил её в плен, который теперь был гораздо больше похож на поцелуй.       Его губы были сухие и потрескавшиеся, Лянь-Лянь старалась, как и раньше, касаться их аккуратно, чтобы не появились кровоточащие трещины. С напором Цзян Чэна задача была почти невыполнимой. Он напал на её губы так, как жадно пил воду, иссушенный лихорадкой. Воздух в лёгких кончался, и грудь распирало от давления, но его холодная ладонь на её разгорячённой щеке возвращала к жизни вновь и вновь, заставляя после недолгой передышки приникать снова. Девушка едва ли контролировала поток своей ци и не заметила, как силы начали покидать тело. Не удержавшись на руке, провалившейся в подушку рядом с его головой, она наконец упала на тёплую, тяжело вздымающуюся грудь. Испугавшись причинить боль, Лянь-Лянь быстро перекатилась в сторону и легла рядом, но Цзян Чэна не устраивал такой расклад. Он притянул её к себе чуть ближе, их носы почти касались, когда девушка подняла голову, чтобы посмотреть в серебристые глаза. — Ты плачешь? Я снова сделал что-то не так? — Нет, нет… Эти выродки клана Вэнь… Я волновалась с момента, когда узнала, куда вы уходите. В то мгновение я поняла, что не знаю, что буду делать, если они заберут у меня ещё и тебя. — Её ладонь легла на острую скулу, не переставая поглаживать щёку большим пальцем.       И он вновь прильнул к ней, потянулся к теплу, которого ему не хватало всё это время. Девушка уже не передавала духовную силу, но не могла заставить себя остановиться, а Цзян Чэн боялся отпустить её даже на секунду, будто стоит позволить ей выпорхнуть из его рук — маленький светлый мотылёк потеряется в тьме ночи. Со стороны они были похожи на наконец дорвавшихся любовников, сладострастно смакующих поцелуи друг друга, но при этом боящихся причинить боль и обнимающихся по-детски робко. Когда губы опухли и начали щипать, будто обветренные, они прервались и остались в объятиях друг друга, прислушиваясь к симфонии биения двух сердец. Теперь было сложно различить, где чьё, ведь оба трепыхались словно маленькие птички в клетках рёбер, пытаясь воссоединиться. Но вот Цзян Чэна вновь начало клонить в сон, как бы он ни силился держать глаза открытыми, чтобы продолжать видеть её. — Ты так жестока, моя кувшинка. Даже не знаю, больнее видеть тебя во снах или не видеть наяву. — Он усмехнулся и наконец поддался дрёме. — Спокойной ночи, А-Чэн, пусть ни одна ночная птица не потревожит твой покой. — Она в последний раз припала губами к его бледной щеке, невесомо убрала сбившиеся пряди на одну сторону, осторожно поправила штанину и натянула сверху лёгкую простынь до груди, после чего на носочках выскользнула из покоев её молодого господина. Многодневный недосып и тревога ночного свидания сделали своё дело: стоило телу упасть на кровать, оно погрузилось в сладкий долгий сон.

***

      На следующее утро Цзян Чэн чувствовал себя значительно лучше. Температуры не было, он даже мог сам встать на ноги, но не особо спешил с этим. Если бы его щёки не горели кленовым цветом, молодой господин бы и вовсе выглядел здоровым. От одной мысли о том, какие неприличные вещи он себе позволял во сне с Лянь-Лянь, голова начинала ходить кругом. «Какой стыд! Вот бы она не попалась мне на глаза, я же сквозь землю провалюсь!» К его счастью, в комнате хлопотала одна Чэнь Хуижонг. Всё было спокойно до обеда, когда объект мыслей Цзян Чэна впорхнул в покои вместе с подносом с едой. Приближаясь к постели больного, девушка шла всё медленнее. Как назло, она казалась ему в этот день красивее, чем когда-либо, и с каждым мгновением молодому господину становилось всё тревожнее и тревожнее. «Видит ли она во мне этот порок? Догадывается ли о том, что мне чудится во снах?» Смущение и страх захватили всё его тело. Перед ней Цзян Чэн был абсолютно беззащитен, и это чертовски пугало. — Что ты здесь делаешь? — Ухаживаю за молодым господином. — Тебе что заняться нечем? Я думал, ты давно во всеобщей суматохе ушла искать Лань Сичэня. — Поднос с грохотом приземлился на прикроватную тумбочку. Он понял, что умудрился ляпнуть слишком поздно, и её растерянное и расстроенное лицо стало худшим наказанием. — Если господину так неприятно меня видеть, одного Вашего слова достаточно, чтобы я ушла. Ни к чему упоминать Цзэу-цзюня. — Лянь-Лянь… — Но было поздно, Ланжэнь Мэй убежала. — Зря Вы так с ней. За эти дни она даже не всегда отходила от Вас, чтобы поспать. Уронит головку на грудь, и спит молодой лиотрикс*. — Цзян Чэну не нужны были нравоучения. Он и без них хотел убиться.       Лянь-Лянь не помнила, когда плакала в последний раз, поэтому сейчас то, как жгло её грудь, было просто невыносимо. Тот Цзян Чэн, который так отчаянно нуждался в ней ночью, не имел ничего общего с тем, кого она повстречала утром. «Он просто был в бреду, и я туда же. Вот и хорошо, что ничего не помнит, я тоже рано или поздно забуду, я буду стараться».