РоЧу для души

      У разбитого алтаря уже давно не бывало людей. В лесной глуши, под густыми кронами, через которые едва пробивались лучи солнца, сохранилось последнее пристанище некогда могущественного бога.       За сотни километров отсюда, в большом кипящем жизнью городе горстка особо увлечённых историков спорила о том, богом чего именно тысячи лет назад считался Ван Яо. Кроме них же, никто не помнил даже этого имени. Ван Яо и сам уже давно позабыл своё предназначение, и лишь отдельные картины пышных празднеств, ритуальных жертвоприношений да звуки песен на никому не известном ныне языке отдавались в голове эхом далёкого прошлого.       Многие годы он наблюдал за животными, которые временами забредали к алтарю, и прислушивался к пению птиц. И только однажды у разбитого алтаря раздался человеческий голос.       Не разбирая дороги и не обращая внимания на хлеставшие по лицу ветви деревьев, к алтарю выбежал мальчишка лет десяти. Он рухнул на колени — не из почтения перед неведомым ему божеством, а от усталости — и сквозь слёзы умолял защитить.       Нет, он не знал, что, спасаясь от преследователя, случайно забрёл в обитель Вана Яо, но отчаяние вместе с на редкость развитой интуицией подсказали мальчику, что здесь он может найти защитника. В какой-то слепой надежде он смотрел на полустёршиеся иероглифы, высеченные на каменном основании алтаря и, не разбирая ни слова, душою отдалённо понимал их суть.       В прежние времена, подумалось богу, мальчишку непременно стоило бы отдать в ученики жрецу — мог бы получиться достойный преемник.       Интуиция не подвела ребёнка. Хоть Ван Яо и утратил за тысячи лет бо́льшую часть своей силы, в его власти всё ещё было не подпустить к алтарю преследователя: тот часами бродил по округе в поисках беглеца, но, как ни старался, куда бы ни сворачивал, раз за разом оказывался в одном и том же месте, пока наконец не сдался.       Мальчик, будто заворожённый, водил исцарапанной ладонью по холодному камню и еле слышно шептал слова благодарности, ощущая рядом незримое присутствие своего спасителя. Прежде чем уйти, он сплёл из растущих подле одуванчиков венок и, повинуясь ему самому непонятному порыву, возложил его на алтарь.       Мальчишке неоткуда было знать нужные молитвы, а подношение его было скромным — но оно было искренним. Ван Яо впервые за, кажется, целую вечность почувствовал приятное тепло, с которым возвращалась к нему доля былой магии. В раскрывшейся перед ним будто книга детской душе он прочитал имя.       «Иван».       Странное имя, среди его последователей никто такого не имел. И оно встало в памяти бога рядом с именами прошлых его жрецов. Ван Яо знал, что однажды этот мальчик так или иначе вновь найдёт сюда дорогу.       Он вернулся скоро (что такое шесть лет для прожившего не одно тысячелетие божества?) и уже не был перепуганным ребёнком с красным от плача лицом — у разбитого алтаря стоял статный юноша с уверенным, но добрым взглядом. Шесть лет он провёл, по крупицам собирая информацию о древних религиозных практиках. Шесть лет пытался понять, что он тогда почувствовал.       Эту ночь Иван провёл в лесу — так нашептал ему вместе с вечерним ветерком Ван Яо. На утро юноша не помнил, что ему снилось, однако чувствовал, будто прикоснулся к чему-то возвышенному, чему-то давно утерянному, но постепенно оживающему вновь от его прикосновения. Сердце грело странное чувство умиротворения. Теперь среди непонятных палок и закорючек, высеченных в камне, он мог разобрать имя божества. Пару горлиц, которых Иван принёс с собой в клетке на случай, если обитатель святыни потребует жертвоприношения, он выпустил: что-то подсказывало ему, что так правильно. Ван Яо не требовал ничьей крови.       Иван оставил на алтаре несколько неброских украшений — самое подходящее, что у него было. Уходя, юноша не знал, что в его голубых глазах появилась пока ещё совсем маленькая крупица пурпура.       Раз за разом возвращаясь к словно ставшему вторым домом месту, Иван уже не просто совершал небольшие ритуалы, которые ему словно кто-то вкладывал прямо в голову — ещё он, приводя алтарь в порядок и очищая его от скопившейся грязи, много рассказывал. Рассказывал, как рассказывал бы другу или наставнику, о деревне к югу отсюда, в которой он жил, о том, как однажды в детстве его пытались похитить, о том, какое чудесное на пути к этому лесу есть поле с подсолнухами…       Всего этого он мог и не говорить: душа Ивана лежала перед божеством как на ладони, обнажая всё — даже то, чего сам Иван не осознавал. И всё же Ван Яо признавал, что соскучился по человеческому голосу. А юноша, каждый раз возвращавшийся с новыми дарами и всё правильнее исполнявший ритуалы, делал гораздо больше, чем просто развеевал скуку. И Ван Яо, наслаждаясь почти позабытым ощущением силы, не оставался в долгу.       Никто не знал, откуда в руках Ивана взялась такая сила, отчего он, вчерашний мальчишка, мыслить стал яснее многих признанных мудрецов и почему его шарф временами словно шевелится сам по себе. Кто-то тихо восхищался, но больше — относились с опасением. По деревне начали расходиться слухи: дескать глаза, изменившие цвет, — это знак одержимости неким злым духом, которому Иван продал душу. Глядя же, как в очередной раз он вешал на плечи котомку и отправлялся на север, говорили уже не о том, что у Ивана в одной из соседних деревень появилась подруга, а о том, что он будто бы идёт совершать бесчеловечные ритуалы во славу демонам. Иван, с детства привыкший к одиночеству и косым взглядам, не обращал на эти слухи внимания. У разбитого алтаря в лесу он чувствовал, как с ним общается кто-то, кого он мог бы назвать родственной душой, как неразличимый для других голос подсказывает ему, что делать, а в трудную минуту шепчет слова утешения.       Ван Яо же начал замечать, что ему мало становится простого служения и тихих откровений последователя: Ивана хотелось забрать и не отпускать никуда, чтобы эти чарующие глаза, эти тёплые постепенно грубеющие от работы руки, эти мягкие светлые волосы — всё это принадлежало только ему и никому больше…       И когда жители деревни решили, что внезапно вспыхнувший интерес Ивана к древним культам — больше, чем просто странное увлечение, продиктованное любопытством, и приготовились вести его на костёр, Ван Яо безошибочно почувствовал: пора. Разожжённый костёр вдруг вспыхнул фиолетовым пламенем, на мгновение ослепив бесновавшуюся в предвкушении зрелища толпу. А когда таинственное пламя исчезло, на месте, где должна была случиться казнь, не нашли ни обугленных поленьев, ни останков приговорённого — словно и не было здесь ничего.       В то же самое время, лёжа на алтаре, Иван видел склонившегося над ним длинноволосого юношу, чья неземная красота одновременно манила и странным образом настораживала: ясно делалось сразу, что это не человек перед ним.       На страницах одного древнего фолианта, который несколько лет назад по большой удаче попал Ивану в руки, говорилось, что любовная связь с богом — одновременно и благословение, и проклятие: человек, осыпанный милостью божества, обретает всё, что только может пожелать — но безвозвратно теряет собственную человечность, и душа его больше ему не принадлежит.       …Но в тот момент, когда их губы впервые соприкоснулись в долгом поцелуе, душа казалась Ивану не такой уж высокой ценой.