the blood on your lies

Огонь приближался. Перед глазами Джисона стоял дым и бетонная пыль, вокруг него все плыло; тусклый свет пламени и искр от оголенных проводов делал только хуже. Голова кружилась, и он дерьмово воспринимал пространство вокруг себя. В носу стоял едкий запах дыма, неважно, делал он вдох или нет. Он не мог двинуться с места, не чувствовал своего тела, но почему-то двигался, вдоль стены, за угол, во взорванный коридор. Он знал, что увидит, еще до того, как увидел это, до того, как дым перед ним рассеялся достаточно, чтобы он смог различить то, что находилось перед ним. Крупная фигура мужчины, а под ним — Хёнджин, напуганный и окровавленный. Это воспоминание, подумал Джисон, потом — нет, это сон. В животе пульсировала слабая боль, конечности тяжелели от отчаяния. Сделав шаг вперед, он почувствовал, что все еще не чувствует, не контролирует свое тело. Тревога когтями рвала его изнутри, пока он изо всех сил пытался ставить одну ногу перед другой, чтобы не дать этому мужчине броситься на Хёнджина — но никак не мог приблизиться к ним. Все было не так. Все произошло по-другому. Сначала он стоял, но теперь — нет. Его щека была прижата к холодному, шершавому полу, и кровь, густая и черная, сочилась между его пальцев, пока он, свернувшись на боку, пытался давить себе на живот. Нет. Он не мог двинуться, не мог закрыть глаза. Хёнджин был близко, но его силуэт отчасти перекрывал мусор, а мужчина- тот мужчина, с его ножом, с которого капала кровь, джисонова кровь- это больше не было воспоминанием, но Джисон знал, что сейчас случится, его мозг подавал ему картинки непрерывно, по кругу. Он знал, что это должно было случиться, и никак не мог остановить это. Проснись, отчаянно подумал он; его сердце безумно колотилось у него в горле, а глаза были распахнуты. Мужчина набросился на тонкую фигуру Хёнджина; его рука поднималась и опускалась. Кусок бетона загораживал Джисону вид на верхнюю часть тела Хёнджина, но он видел его ноги, раскинувшиеся вокруг тела мужчины, его ступни, бившиеся о кафель, скрипя ботинками в пустой попытке сбежать- его руки, его локти, растопыренные пальцы, тянувшиеся вверх- а потом его истошные, отчаянные крики, разрывавшие треск огня и визг сигнализаций, становившиеся все громче с каждым разом, что мужчина поднимал руку, расплескивая лезвием кровь, и опускал ее снова. Снова и снова, все продолжалось в бесконечном звоне ужаса и шума. Просыпайся, проснись. Хёнджиновы ноги перестали отчаянно биться и обмякли; кровь, словно из шланга, полилась на пол. — Проснись. Мужчина продолжал наносить Хёнджину удары, ритмично, словно машина, и крики затихли, но продолжали эхом разноситься вместе с визгом сигнализаций, заглушаясь мокрыми звуками, с которыми лезвие входило в уже изрезанную плоть. Проснись. — Джисон. Изо сна он вырвался, словно из-под поверхности воды, лицом пробившись сквозь поверхностное натяжение, чтобы глотнуть воздуха в легкие — свежего, чистого воздуха, свободного от дыма. Его глаза распахнулись, и он дернулся, вздымая грудь, словно его и вправду держали под водой, не давая дышать. Боль в его животе была острой и резкой, и это ощущение пришло неожиданно после того, как приглушено было во сне. Он прижался к ране рукой и надавил, бегая взглядом вокруг себя. Хёнджин, тонувший в футболке для сна, стоял на коленях рядом с его постелью, усталыми глазами глядя на него. Его кожа в лунном свете была серебристой, а волосы — чернильно-черными. — Хёнджин, — ахнул Джисон; казалось, за каждый вдох ему приходилось бороться, тянуться. Он постарался сесть, и это оказалось больно, что- да, он был ранен, он был ранен и был дома, и сейчас была середина ночи. — Тебе снился сон, — сказал Хёнджин, безэмоционально, но- мягко. Мягкий голос, мягкие черты лица. — Это все был сон. — Да, — выдохнул Джисон; из его глаз брызнули слезы: от эмоций и от боли. Он обмяк на подушках, уставились в белый потолок, потому что смотреть на лицо Хёнджина пока было невыносимо. — Да, сон. Просто сон. — Постыдный сон. Хёнджин молчал, но и не уходил. Сонная пелена спала с глаз Джисона, его мозг начал возвращаться к работе, и стыд вышел на первый план, словно ракушка, вынесенная волной на берег. Он задавался вопросом: хотел ли Хёнджин объяснения; он не знал, как сказать хоть что-то, за что ему не было бы стыдно. — Я в порядке, — сказал он в тишину, когда почувствовал, что снова может говорить сквозь грохот своего сердца. — Все хорошо. — Он позволил тяжелой голове склониться на ослабевшей шее, чтобы он снова мог посмотреть на Хёнджина. Снова на эту пустоту, такую прекрасную и недостижимую. — Спасибо, что разбудил меня. Хёнджин смотрел на него, приоткрыв губы и вдохнув так, словно хотел заговорить, но продолжил молчать. Он просто выдохнул, долго и громко, и отвел взгляд, поднявшись на ноги. — Ты очень шумел, — сказал он, отвернувшись. Конечно. — Я- прости меня, — глупо ответил Джисон. — Я разбудил тебя? — Нет, — он наклонился и взял со стола пустой стакан, показав его Джисону. — Я вышел, чтобы попить воды и- услышал. Джисон слабо кивнул, потираясь затылком о подушку. Хёнджин выглядел так же сбито с толку, как чувствовал себя Джисон; его щеки были слегка румяными от сонного тепла. Рассвет еще не наступил, но зимой это ничего особенно не значило. Хёнджин явно не проспал больше трех часов. Остальные в доме очевидно все еще спали. — Прости, — повторил Джисон. — Я в порядке. Хёнджин посмотрел на него — этот взгляд был странным эхом того, каким он смотрел на него несколько часов назад, когда вернулся- со своей не-поездки с Чаном. Его глаза блестели в ночной темноте. Потом он без всяких слов прошел в кухню, и Джисон, чувствовавший себя маленькой мышкой под пристальным взглядом кота, почувствовал, как напряжение, державшее все его тело, немного отпустило его. Живот очень болел. Не по-новому — причиной этой боли было то, что обезболивающие перестали действовать. Ему нужно было встать, принять еще. Более того — подо всей этой болью он начинал осознавать, что ему очень нужно было в туалет. И это было просто- фантастически. Когда он моргнул, его глаза не хотели открываться обратно, но он знал, что не сможет уснуть вот так. Блять, как же он устал. Звук льющейся из крана воды совершенно не помогал его мочевому пузырю. Джисон сдержал стон, когда подпер себя локтями, пытаясь сесть. Надувной матрас немного сдулся, лишившись плотности и превратившись в мягкую клейкую ловушку, из которой ослабленному Джисону трудно было подняться. Шум воды прекратился, и Хёнджин тяжело вздохнул. — Ты не должен вставать сам, — сказал он, низко и едва достаточно громко, чтобы Джисон услышал его. — Что тебе нужно. Джисон виновато замер, посмотрев через открытое пространство между ними и обнаружив, что Хёнджин наблюдает за ним. — Мне- мне нужно еще обезболивающих, — пробормотал он. — И пописать. Хёнджин ничего не сказал и не двинулся с места сразу же; он просто продолжил смотреть на Джисона. Потом он снова вздохнул, поставил полный стакан на тумбу и направился к постели Джисона. — Прости, — прошептал Джисон, когда Хёнджин схватил его за локти, а Джисон схватился за его, вжавшись пальцами в его прохладную кожу; Хёнджин помог ему сесть. Джисон медленно спустил одну ногу, а за ней другую, встав одетыми в носочки стопами на пол. Хёнджин был таким крепким под начавшими дрожать руками Джисона. — Хватит извиняться, маленький дурак, — прошептал Хёнджин, и Джисон стиснул зубы, склонив голову. Подняться на ноги без обезболивающих было адом. Хёнджин помогал ему, как только мог, принимая на себя его вес, но Джисону все еще пришлось ловить равновесие собственными силами, и от боли у него закружилась голова и его затошнило. — Разбудить Чанбина? — спросил Хёнджин; в его голосе густо слышалось беспокойство. — Он может тебя отнести. Джисон потряс головой и быстро остановился, когда от этого ему показалось, что он может по-настоящему упасть. — Я могу идти, — тяжело дыша проговорил он. Он отчетливо чувствовал свои руки, свои ладони, прижимавшиеся к голой коже Хёнджина. Он задумывался: насколько это было виновато в дискомфорте Хёнджина сейчас. Насколько было виновато джисоново признание, висевшее между ними тяжелым весом, о котором Хёнджин не мог не вспомнить сейчас. Такое большое и обжигающее, что Хёнджин предпочел запереться в своей спальне и голодать, чем приблизиться к нему. Прости меня, хотелось сказать ему, но Хёнджин велел ему прекратить. Но больше нечего было говорить, ведь так? Он боялся и того, что открой он сейчас рот, слова, которые обещали вырваться из него, стали бы не извинением, но эгоистичным вопросом, вопросом, который нельзя было бы простить: почему ты ушел без меня прошлой ночью? Неужели ответ не был очевиден ему, когда он стоял вот так, едва держась на ногах без страха упасть без сознания? Для Хёнджина сейчас он был бесполезен. Но причиной тому было и нечто большее. Он слишком боялся задать этот вопрос. Боялся и прошлой ночью, когда увидел, как Хёнджин вошел в квартиру в этой ужасной знакомой одежде. Казалось, ему и так дали ответ, и неважно, мог ли он заставить себя взглянуть на него или нет. Ответ на вопрос, который не давал ему покоя всякий раз, когда он думал о том, как Хёнджин брал с собой его и только его на эти вылазки — и никого другого. Неважен, Джисон был неважен — он никогда не был важен в том, что было важно — но вот он, Хёнджин, который проявил к нему такую доброту. Который помог ему тогда, когда мог отказаться, и никто не стал бы его винить. Так что Джисон молчал- или не говорил ни слова. Он не молчал, пока они медленно двигались к уборной: Хёнджин спиной вперед, Джисон — маленькими, медленными шажками. Он громко дышал сквозь нос, сжимал губы, не поднимал глаз от пола, от собственных ног. Хёнджин зашел в туалет с ним, и Джисон отпустил его руки только когда они подошли к унитазу; вместо этого он оперся рукой о стену. — Э-э, — произнес он, чувствуя, как по его виску стекает капелька пота. — Я подожду тебя снаружи, — быстро сказал Хёнджин и вышел из маленькой комнаты. — Не упади, ладно? — добавил он, выглянув из-за края двери. — Я буду злиться. — Ты всегда на меня злишься, — пробормотал Джисон. Дверь закрылась — но не до конца, Хёнджин оставил небольшую щель. Он сможет услышать, как Джисон будет писать. Еще один кирпичик в бесконечно растущей горе унизительных вещей, которые вынес Джисон с того момента, как все это началось. Он пописал, вкладывая все силы, что были в его маленьком невысоком теле в то, чтобы не вырубиться, потому что еще не успел убрать член, а это было просто- нет. Упасть в обморок было достаточно ужасно, но упасть с членом, все еще выглядывающим из-под резинки его пижамных штанов с плюшевыми мишками было слишком жестоко со стороны Вселенной даже по отношению к Джисону. Он смыл и даже сумел пройти к раковине сам, чтобы ополоснуть руки водой. Хёнджин молча вошел в комнату и помог ему вытереть руки так- нежно. Такими темпами он мог довести Джисона до слез, всем этим мягким вниманием. После этого они начали путь обратно в гостиную. — Почти пришли, — тихо сказал Хёнджин; его взгляд, тяжелый от очевидного беспокойства, не покидал джисонова лица. Джисон коротко посмотрел на себя в зеркало, пока мыл руки. Боль сделала его бледным, почти серым; его лицо было влажным от пота. Волосы были грязными, лежали в беспорядке. Как жалко. Какой же жалкий вид. Он не хотел, чтобы Хёнджин видел его таким, но — это был еще один кирпичик, полагал он. Не падать, не блевать, не падать, не блевать, мантрой вертелось у него в голове, когда они подошли к постели. — Ты молодец, Джисон, — прошептал Хёнджин, и Джисон не смог сдержать всхлипа, вырвавшегося из его груди. Он сжал губы, пытаясь бороться с ним. Ему не удавалось молчать и когда они начали с трудом, неловко пытаться опустить Джисона обратно на пол. Он опускался все ниже и ниже, дрожа, и даже перенеся большую часть своего веса на руки Хёнджина он не мог сделать это. Несколько мгновений усилий и скулежа, и он упал; его тело сдалось. Он повалился на спину, на кровать, и вскрикнул, когда неожиданная перемена позы заставила боль в ранах вспыхнуть. Хёнджин резко втянул в себя воздух и упал вслед за ним. — Нет- — Его руки сами по себе легли на живот Джисона, зажимая его раны — не причиняя боль, не со злом. Просто надавливая, удерживая. Его глаза, когда Джисон нашел их собственным плывущим взглядом, были широко, почти дико распахнуты. Они не впервые были в этом положении. — Хёнджин, — произнес Джисон, тяжело дыша сквозь усталость и боль. — Хёнджин, все в порядке. Хёнджин застыл над ним, не поднимая обеих рук с толстого слоя бинта на его животе. Его грудь быстро, коротко вздымалась. Джисон просто устало лежал, и ему хотелось притянуть Хёнджина к себе, в свои объятия. Зарыться руками в его взъерошенные ото сна волосы и утешить его, пообещать никогда его не оставлять. Как будто- Хёнджин был бы рад этим словам. Как будто Хёнджин всего этого хотел. — Хёнджин, — повторил он. Он обхватил хёнджиново запястье рукой, морщась внутри себя из-за того, как, должно быть, потно и мерзко его ладони ощущались на коже Хёнджина. — Хёнджин, крови нет. — Он поднял его руку между ними, поколебавшись короткое мгновение. — Видишь? Хёнджин смотрел на свою ладонь, будто она была инородным объектом и он не мог понять его природы. Он все не отводил глаз, не моргал. Боже, горестно подумал Джисон, что же я с ним сделал. У Хёнджина и без того хватало травмы, ему не нужно было, чтобы его преследовали воспоминания о том, как Джисон едва ли не умер у него на руках. — Прости меня, — сказал Джисон. Говорить больше было нечего. Хёнджин моргнул. Еще раз. Его ладонь сжалась, и он вытянул руку из джисоновой хватки. Вторая его рука медленно покинула его бок. — Перестань, — произнес он, сжимая в пальцах простыни на постели, — хватит, блять, это говорить. Джисон прикусил губу, чтобы не дать еще одному "прости" сорваться с языка. Гнев, черная, бурная ярость вспыхнула на лице Хёнджина, словно Джисон все же сказал это вслух. А потом он ушел, твердым шагом направившись в кухню. Линии его тела были такими длинными и плавными. Он, должно быть, замерз без толстовки. Не стоило Джисону просить его о помощи. Дребезжание баночки с таблетками заставило Джисона осознать, что Хёнджин- все еще заботился о нем. Он достал из шкафчика еще один стакан и наполнил его водой, грубо потирая лицо рукой. Вина, непрерывно бежавшая под кожей Джисона вместе с кровью, неприятно распустилась в его животе. Как же, должно быть, Хёнджин устал. Неужели ему тоже приснился кошмар, и именно поэтому он проснулся раньше восхода солнца и вышел, чтобы попить воды? Джисон не мог спросить об этом. Когда Хёнджин вернулся к нему, на его лице снова была та вышколенная пустота. — Сколько таблеток? — спросил он и отсчитал две, когда Джисон ответил ему. Он протянул их Джисону, а потом помог подняться с подушек достаточно, чтобы ему удалось запить их водой, не облившись. Его руки теперь действовали немного отстраненнее, задерживались на теле Джисона меньше. Это можно было понять, думал Джисон. — Спасибо, — сказал он, чувствуя такую сильную усталость, что, опустившись обратно на подушки, подумал, что может уснуть, даже несмотря на боль. Его веки ползли вниз, словно на них был тяжелый вес. На стол со стуком опустился стакан, потом — баночка с таблетками. Но звука шуршания одежды, вибрации шагов не было. Он приоткрыл глаз и увидел, что Хёнджин все еще стоял рядом с ним на коленях, наблюдая. — М-м? — спросил он. — Ты уверен, что все хорошо? — прошептал Хёнджин. Он тяжело сглотнул, опустив взгляд на джисонов живот под одеялом. — Просто больно, — пробормотал Джисон, накрывая бинты ладонью. — Таблетки помогут. Хёнджин склонился вперед. Прямо как тогда, в пожаре, размыто подумалось Джисону. Только сейчас было темнее. Комнату вокруг них не освещало пламя. Только лунный свет, в котором милые черты лица Хёнджина было трудно различить Он прижался губами ко лбу Джисона в сухом и целомудренном поцелуе. Джисоново сердце пропустило удар, и он не сдержал короткого выдоха. — Прости меня, Джисон, — тихо сказал Хёнджин, отстраняясь. Жалость. Подарок за разбитое, тоскующее сердце. — Тебе не обязательно это делать, — проговорил Джисон непослушными, неверно двигавшимися вокруг слов губами. — Тебе не- — Он зевнул. — Я говорил- — Заткнись, — перебил его Хёнджин нежно, но твердо. Джисон закрыл рот. — Маленький дурак, как же я на тебя злюсь. Джисон уже это знал. — Прости меня, — вздохнул он, снова закрывая глаза. Хёнджин фыркнул. Может быть, это был смешок. Может быть, нет. Вес. На его животе. Не слишком тяжелый, но- ощутимый. Может, рука. Но джисоновы руки лежали по бокам от него. Он не мог посмотреть и проверить. Кто-то плакал. Слышалось влажное дыхание, хлюпанье носа. Он не знал, кто мог плакать. Неужели он? Он помнил огонь, помнил крики Хёнджина. До тела было не дотянуться. Последней мыслью, что пришла к нему прежде, чем его забрал сон, была слабая мольба: пусть снов больше не будет. —— За многие годы Минхо хорошо натренировал свое тело. Его не беспокоило, когда на улице кричал кто-то пьяный, но он просыпался в тот же миг, как слышал за своей дверью шаги. Но этот звук был новым, и его мозг очнулся лишь наполовину, неуверенный, возвращать его в сознание или нет. Тихие скулящие звуки, грустные короткие всхлипы. Из дремоты Минхо вытянули даже не звуки, а, скорее, слабые движения. Его недоумение не продлилось долго, так редко бывало, когда его будило что-то извне. Он очень быстро осознал, что слышал и чувствовал Чонина. — Малыш, — прохрипел Минхо, подпирая себя локтем и щурясь в попытках разглядеть в темноте фигуру спящего Чонина. Чониново лицо было сморщено и нахмуренно, уголки губ — опущены вниз. Его пальцы путались в футболке на груди Минхо, сжимая ткань. Минхо видел, как бегали его глаза под закрытыми веками. Он положил руку на его плечо и слабо встряхнул. — Эй, малыш, проснись. Чонин издал высокий, тихий горловой звук, прижав подбородок к груди. Минхо понадобилось встряхнуть его еще несколько раз, чтобы он проснулся, крупно вздрогнув. Он резко втянул в себя воздух, и его глаза распахнулись. Слезы в тот же миг полились по его щекам, словно их сдерживали только веки. Все тело Минхо пронзил страх, его кровь показалась ему слишком жидкой. — Хён, — пробормотал Чонин, не успел Минхо ничего сказать, а потом его лицо сморщилось по-настоящему, и он, рыдая, упал навстречу Минхо, зарывшись лицом в его груди. Минхо чувствовал себя немного потерянным, но крепко обнял Чонина, прижавшись губами к его макушке. — Все хорошо, — шептал он, решив, что это напоминание всегда может утешить. Он стал гладить Чонина по спине. — Я рядом, ты в безопасности, это был просто кошмар. Чонин бездумно хватался за него руками. — Ты пострадал, — проскулил он. — Ты пострадал, и я никак не мог тебе помочь. Эти слова будто ударили Минхо в живот. Сколько раз ему снилось то же самое о Чонине? Сколько раз он просыпался в этой самой постели, тяжело дыша и чувствуя, как в глазах щиплет от слез? Он сглотнул; во рту вдруг пересохло. — Нет, — хрипло произнес он. Он поднял руку, провел ей по затылку Чонина, обнимая его так, чтобы Чонин поднял голову. Его щеки были покрыты розовыми пятнами и влагой от слез. Минхо поцеловал его в лоб. — Малыш, я цел, я в безопасности. — Он неловко нашел чонинову руку и положил ее себе на бок, на заживавшую рану. — Ничего страшного, все хорошо. Чонин икнул, проглатывая еще несколько всхлипов. Все его тело проняла дрожь. Как же ужасно было видеть, чтобы чувства Чонина проявлялись вот так. — Я люблю тебя, — ахнул он. Его ресницы слипались друг с другом от слез. — Я так тебя люблю. — Я знаю, — прошептал Минхо, потому что он знал. Правда знал. Уже не в первый раз он задумался о том, не было ли бы лучше, если бы Чонин не любил его настолько сильно. Он и вправду не заслуживал такой горячей заботы о себе. Этого милого мальчика, который от одной только мысли о том, что Минхо может пострадать, так мучительно ярко испытывал горе. Он смотрел, как Чонин пытается взять себя в руки, как он очевидно успокаивает свое дыхание, все еще дрожавшее от всхлипов с каждым его глубоким вдохом. — Хён, — сказал он; его голос еще хрипел, хотя слезы остановились. Он поднял на Минхо глаза, мокрые от слез, блестящие и такие большие. — Я хочу убить твоего отца. Минхо провел большими пальцами под его глазами, стирая доказательства его рыданий. От этих слов он вдруг почувствовал тяжелую усталость. — Не неси этот гнев за меня, малыш, он слишком тяжелый для такого сердца, как твое, — прошептал он, и Чонин удивил его, немного отстранившись и покачав головой. — Нет, хён, я- — проговорил он; его слова сливались одно с другим, но голос его звучал тверже, увереннее. — Я правда хочу. Я хочу- найти его. Я хочу его убить. Минхо моргнул. Чонин — нет; его внимательный взгляд не покидал лица Минхо. Минхо понадобилось несколько мгновений, чтобы заставить челюсти разомкнуться, но удалось ему лишь короткое: — Нет. Чонин нахмурился. — Но, хён- — Нет, — прорычал Минхо, обнажая верхние зубы. В нем медленно поднималась паника, она наполняла все внутри него, выдавливая собой все его внутренние органы, прижимая их к его телу изнутри, пока он не стал задыхаться, пока ему не стало тесно в собственной коже. — Не приближайся к нему, ты понял меня? Чонин отшатнулся, широко распахнув глаза, но не сказав ничего, ничего не пообещав, и Минхо яростно схватил его за плечи и встряхнул. — Он опасен, — проговорил Минхо, отчаянно и оттого зло. — Ты не можешь- ты- — Хён, хён, ты слишком крепко держишь, — сказал Чонин, хватая его за запястье, и словам потребовалось несколько мгновений, чтобы пробиться сквозь вопящую статику в разуме Минхо. Минхо ослабил хватку; его суставы казались неподатливыми, одеревеневшими. — Ты не можешь к нему приближаться, — сказал он, почти давясь словами, повторяя их, словно проигрыватель с заевшей пластинкой. Это была единственная мысль в его голове. Чонину нельзя было приближаться к его отцу. Одна только идея о том, что они могут оказаться в одной комнате, грозила заставить что-то внутри Минхо сломаться так, как не заставила даже тюрьма. — Хорошо, — проговорил Чонин, все еще глядя на него широко распахнутыми глазами, все еще- испуганно. Смотрел на Минхо так, словно впервые видел в нем что-то, что пугало его. Паника слишком затуманивала разум Минхо, чтобы он почувствовал себя грязным из-за этого. — Я не буду, не буду его искать. — Пообещай, — потребовал Минхо. В какой-то момент во всем этом он оказался на Чонине, придавил его к матрасу. Навис над ним. — Я обещаю, — быстро сказал Чонин. Успокаивающе. Он держался очень неподвижно. Минхо выдохнул через рот, хрипло и тяжело. Чонин больше ничего не сказал, не двинулся с места, просто смотрел на него, пристально и осторожно. Адреналин покидал тело Минхо быстрой волной. Напряжение, превращавшее все его тело в напряженную натянутую струну сменилось противоположным чувством — словно кальций в его костях сменился прозрачным желе, и он не мог больше держать себя на весу. Его накрыла внезапная слабость, в голове тошнотворно полегчало. Он скатился с Чонина, сел на край кровати и быстро поднялся на ноги. Запинаясь, он прошел в уборную и, не успел он даже упасть коленями на пол, как его вырвало в унитаз. Сначала ничего не вышло, но от силы рвоты из его рта потекла желтая желчь, обжигавшая глотку. Из глаз потекли слезы. Когда тошнота прошла, он провел несколько минут, сидя на полу уборной, оперевшись спиной на стену и дрожа. Ему было так холодно, он словно заледенел. От паники все его тело покрылось потом, и он липкостью ощущался на коже. Хотелось раствориться, улететь, по атомам рассеяться на ветру. Чонин не пошел за ним — и с одной стороны, Минхо был благодарен, не желая, чтобы он видел его таким. Но с другой — он задавался вопросом, не разрушил ли что-нибудь настолько, что вернуться назад уже было нельзя. В конце концов, ему нужно было подняться. Он не мог вечно прятаться в уборной. На тумбе стоял ополаскиватель для рта, и он глотнул его, и его чуть не вырвало снова, когда он наклонился, чтобы сплюнуть. В желтом свете уборной его лицо было зеленовато-бледным, а когда он вышел, ноги под ним все еще ощущались нетвердо. В спальне горел свет. Чонин сидел на краю кровати, подтянув колени к груди, и когда Минхо вышел, он спешно, но с осторожностью подскочил на ноги. Он не подошел к нему, просто стоял, сложив руки на животе. Чувство стыда было слабо. Минхо был слишком измотан для этого. — Малыш, — сказал он, потому что ему нужно было сказать хоть что-нибудь, но слова никогда не были его талантом. Его руки дернулись, слабо поднявшись вверх, потянувшись к Чонину. Если бы Чонин отдернулся, Минхо бы это разбило. Другие его боялись — но не Чонин. Никогда — не Чонин. Пожалуйста, никогда — не он. Чонин не дрогнул. Он бросился к нему, в его руки, словно только и ждал позволения. Словно это Минхо был напуган, словно это с ним нужно было обращаться с осторожностью. Минхо обмяк в его руках, уткнувшись лбом в идеальный изгиб между его шеей и плечом. — Хён, — позвал Чонин. Долгая пауза, в которую они просто держали друг друга в объятиях; Минхо вдыхал его запах. Потом Чонин сказал: — Я нашел рану, да? Даже такой измотанный, Минхо почувствовал, как в нем едва вскинулась тревога. — Чонин… — Чш-ш, — нежно произнес Чонин. Он погладил Минхо по спине. — Я был бы осторожнее, если бы знал, — сказал он, словно Минхо не был- безумен. Словно его реакция была совершенно нормальной. Минхо отстранился, но совсем немного, только чтобы они смогли посмотреть друг на друга. Глаза Чонина были красными от слез из-за кошмара. Неужели ему снился Минхо в детстве, поэтому он вдруг- — Ты пообещал, — обеспокоенно проговорил Минхо. — Я не буду его искать, — твердо выделяя каждое слово ответил Чонин, и ресницы Минхо задрожали, когда он облегченно прикрыл глаза. Рука Чонина поднялась, чтобы обнять его лицо — его сухая, теплая ладонь легла на липкую, влажную щеку Минхо. — Но он заслуживает смерти. Ты бы расстроился, если бы он умер? Минхо не знал, как ответить на этот вопрос. Концепция была абстрактной. Да, нет. Он никогда не видел бы своего отца, если бы у него был выбор. Жив он был или мертв — это было неважно. — Я не хочу, чтобы ты пачкал руки, — устало сказал он. Это было правдой, хотя и не было основной причиной его нежелания, чтобы Чонин мстил за него. — Это в прошлом. Чонин убрал челку с его лба, из его глаз. — Ты бы разозлился на меня? — спросил он, тихо и так нежно. Минхо ищуще заглянул ему в глаза. — Тебе нельзя к нему приближаться. — И я не стану. — Еще одно обещание. Минхо немного задумался, прежде чем добавить: — И я не хочу, чтобы другие приближались к нему. — Хорошо, — с готовностью отозвался Чонин. Он все еще говорил так тихо, так утешающе. Это убаюкивало Минхо, утешало его, почти заставляя отвернуться от реальности того, о чем они сейчас говорили. — Я не хочу об этом думать, — прошептал Минхо — и это почти абсолютно точно делало его трусом, но, что ж. Он годами бежал от своего отца, отказывался думать о том, что он был где-то там. Запирал все это в себе, больше десятка лет хранил это подальше из виду. Он не хотел открывать эту коробку. Только если не мог этого избежать. — М-м, — прогудел Чонин. — Хорошо, — повторил он. Минхо не собирался больше касаться этой темы и не думал, что Чонин еще когда-нибудь ее коснется. Пусть она снова отправляется под замок, где ей и место. — Прости меня, — пробормотал он. Во взгляде Чонина была поразительная ясность. Что-то незнакомое. Иногда Минхо смотрел на Чонина, и это был- он, его голос и вид, но через его глаза на Минхо будто смотрел кто-то другой. Минхо не знал этого человека. Это немного пугало его. Чонин склонился вперед и поцеловал его в уголок губ. — Я люблю тебя, — прошептал он. Минхо задрожал, подаваясь в поцелуй, а потом его телефон ритмично завибрировал. Будильник. Было более поздно, чем он себе представлял. Чонин тихо вздохнул, и Минхо отстранился, сказав: — Мне нужно в душ. — Нужно смыть с себя пот, запах страха. Когда он встретился взглядом с Чонином, то снова увидел его, глядевшего ему в глаза в утреннем полумраке. — Я пойду с тобой, — сказал он — и обычно это стало бы приятным предложением, но сейчас Минхо был так измотан, а предстоящий день не хотел его ждать. Но, может быть, Чонин увидел это на его лице, может быть, он просто это знал, потому что он добавил: — Я хочу помыть тебе волосы. Позволишь? Нам не нужно ни о чем говорить. И так Минхо кивнул, и Чонин переплел их пальцы, мягко ведя за собой к душевым. —— На улице все еще стоял полумрак, когда Чанбин вышел вслед за остальными из задней двери на парковку. Это почти никак не было связано со временем — солнце давно уже взошло, но его слабые, прозрачные лучи едва пробивались сквозь тяжелые облака. Сегодня точно стоило ждать дождя или даже снега. Этого пиздецкого холода явно было для этого достаточно. Чанбин не стал особенно утруждаться тем, чтобы одеться потеплее, и стоял за дверью в одних спортивных штанах и свитере и дрожал, наблюдая за тем, как Феликс, всем своим весом опиравшийся на Чана, зевал, закрывая рот рукой. Он выглядел усталым — по правде говоря, все выглядели усталыми, кроме Джису, которая, казалось, спала здесь лучше, чем когда-либо в жизни. Ну и хорошо, размыто подумал Чанбин, глядя, как она забирается на заднее сиденье машины. Хуже всех выглядел Минхо — его извечные темные круги под глазами сейчас были гораздо ярче обычного, и это вызывало небольшое беспокойство. Но, по крайней мере, он выглядел так, будто был способен функционировать, а когда Чан спросил его, сможет ли он вести машину, он очень напряженно ответил ему “да”. Было ясно, что дальнейшие вопросы он не оценит. Чонин вышел, чтобы проводить его, и они стояли у водительской двери машины слишком близко друг к другу и перешептывались о чем-то. Лицо Минхо было отвернуто так, что Чанбин не мог увидеть его выражения. Но Чонин выглядел очень сонным и мягким; его лицо немного опухло ото сна. Он едва заметно улыбался чему-то, что говорил ему Минхо. Чан повернулся к Чанбину и, кладя руку на талию Феликса, сказал: — Ты уверен, что справишься, пока нас нет? — Да, — ответил Чанбин. Это, наверное, был уже третий раз, когда Чан задал ему этот вопрос. — Если ты спросишь меня об этом еще раз, я начну обижаться. Чан нахмурился; его брови опустились еще ниже, когда Феликс фыркнул от смеха. — Я просто- — У нас все будет хорошо, хён, — сказал Чанбин. Он понимал, почему Чан беспокоился, он испытывал то же самое всего вчера, когда уехал с Минхо, зная, что Чан остался один. Что он был единственным человеком, который мог защитить остальных — только если бы они не смогли спешно дать Чонину пистолет. Но вчера ничего не случилось, а Чан уезжал всего на пару часов. — Офис Донвана недалеко, в Джамсиле, — сказал Чан так, будто Чанбин этого не знал. Он уже бывал в офисе их юриста, сопровождал Чана, когда он подписывал документы на владение Maniac. Донван был очень приятным человеком, который пиздецки пугал Чанбина, который никогда раньше не осознавал провалы своей учебы в средней школе так ярко, как тогда, когда сталкивался с людьми, за спиной у которых на стене висели несколько серьезных научных степеней. Он был рад, что не ему нужно было ехать на эту встречу, которую Чан организовал для Феликса и Джису, чтобы узнать, что можно сделать с их потенциальным участием в завещании, понять, как действовать, если их имена все еще были вписаны в него. — Позвони мне, если что-то случится. Или Минхо, он ответит, когда мы будем на встрече. Я попросил Сынмина установить сигнализации, так что с этим все должно быть в порядке, не- — Хён, я уверен, Сынмин уже все настроил, — сказал Чанбин. — И его сигнализации наорут на меня, когда я вернусь. Уезжайте уже, тут пиздец как холодно. Чан выглядел так, будто ему хотелось сказать что-то еще, но Феликс похлопал его по груди; его руки в перчатках издавали странно приглушенный звук на теплой куртке Чана. — Поехали, хён, — сказал он. — Мы опоздаем. Только это заставило Чана наконец-то начать двигаться и сесть на пассажирское сиденье машины, пока Феликс сел назад с сестрой. Минхо, приняв короткий и неожиданно скромный поцелуй в щеку от Чонина, сел на водительское, откуда, казалось, прожег Чанбина взглядом через лобовое стекло, а потом завел двигатель. Чанбин легко помахал ему рукой, и увидел, как Минхо почти вздрогнул, словно даже не осознавал, что Чанбин стоял перед ним. Чонин подошел и встал рядом с ним; машина выехала с парковки в боковую аллею. Он был одет более подходяще для зимы — на нем, по крайней мере, было теплое пальто — оно принадлежало Минхо, Чанбин думал, что оно было ему отдаленно знакомо — но потом Чанбин открыл дверь, и он вошел внутрь со словами спасибо, хён, как же холодно, пиздец. В коридоре было, по правде говоря, не особенно лучше; у Чанбина уже онемели пальцы. На мгновение он задумался о мастерской Сынмина, где стоял обогреватель — но на сегодня у него были другие планы. Кроме того, Сынмин, казалось, был занят: когда он сел за компьютер, то даже не заметил, что Чанбин спустился, чтобы проводить Чана. Чанбин мог позволить ему поработать. Он поднялся с Чонином по лестнице и расстался с ним на втором этаже, где Чонин скользнул обратно в спальню Минхо с тихим прощанием. Он тоже, казалось, был где-то странно глубоко в своих мыслях. Он больше не улыбался, как когда стоял с Минхо у машины. Чонин не стал говорить ничего о прошлой ночи — ни единого слова, и Чанбин тоже не знал, как поднять эту тему. Чонин будто был просто очередным человеком, которому Чанбин не знал, как помочь, не знал, как его понять. Все его тело зудело от этой неспособности. Но вместо того, чтобы волноваться об этом, он поднялся наверх, где находился человек, которому он все же мог помочь: Джисон, на надувном матрасе посреди гостиной, не спавший, когда Чанбин вошел в квартиру. Там тихо играла одна из аудиокниг, скачанных Сынмином — какая-то фантастика, судя по звукам, но незнакомая Чанбину. Хотя не то чтобы она должна была быть ему знакома: он не особенно много читал. Джисон повернулся, чтобы посмотреть, кто вошел, и не выглядел удивленным, когда обнаружил Чанбина. — Привет, хён, — очень оживленно сказал он. — Все уехали? — Да, — ответил Чанбин. Он снял обувь, переобулся в тапочки и прошел в комнату, потирая руки в попытке согреться. В квартире было тепло, от пола шел жар. Джисон, судя по всему, просто поджарился. — Ты ел? — спросил он. — Да, — ответил Джисон. Он нашел что-то рядом с собой, и книга замолкла, голос рассказчика оборвался посреди фразы. — Феликс приготовил мне яйца и тост, очень мило с его стороны. Чанбин не был уверен, что сам Феликс посчитал бы простейшую заботу о их пострадавшем милой со своей стороны, но ничего не сказал. Вместо этого он просто спросил: — Когда ты принимал обезболивающие? Джисоново лицо задумчиво нахмурилось. Он был бодр, но было ясно: с того момента, как он вернулся из больницы, ему было нелегко думать и вспоминать вещи. Его бедный, измученный мозг работал на пределе своих сил. — Я не уверен, — наконец проговорил он. — Кажется, когда-то утром? Э-э. Хёнджин помог мне принять их. Я не знаю, во сколько это было. Брови Чанбина вскинулись вверх, и он не успел их сдержать. — Хёнджин тебе помог, — повторил он. — Да, — сказал Джисон. Он потер щеку, словно это признание смущало его. — Мне нужно было в туалет. Он вышел, чтобы попить воды, так что помог мне. Очень добрый поступок с его стороны. Чанбин поспорил бы с тем, что это было чем-то особенно добрым, но это был Хёнджин, так что, может быть, тут было, чему удивиться. Но быстрый взгляд в сторону коридора дал ему понять, что сейчас дверь в хёнджинову спальню была плотно закрыта. Чанбин не видел его, когда прошлой ночью вернулся домой, и понятия не имел, в каком состоянии он сейчас был. Этим утром Чан в своем офисе, прежде чем все собрались уезжать на встречу, сказал, Мне удалось до него достучаться. Он позволит мне позвонить Хёнджэ. Чанбин вздохнул. Он подошел к Джисону и остановился у его кровати, нависнув над ним. Джисон запрокинул голову, чтобы посмотреть на него, и широко улыбнулся, немного нагло, немного — так, словно был искренне рад увидеть Чанбина. В этой улыбке его щеки выглядели очень мягкими. — А я вижу, что у тебя в носу, — сообщил он. Чанбин вздохнул еще раз, а потом сел на пятки; Джисон немного вздрогнул, будто думал, что Чанбин собирается на него напасть, но тот просто опустился на один уровень с ним, чтобы посмотреть на него. Те несколько дней, что он не мылся, начинали сказываться на нем. Волосы Джисона были жирными, липли к его лбу, а вот так вблизи можно было почувствовать- запах. Джисон, может быть, и не особенно двигался в последние дни, но даже так невозможно было не мыться бесконечно. — Если хочешь, я могу помочь тебе помыться, — сказал он. Джисон загорелся так ярко, что Чанбину было почти больно на него смотреть. На его лице читалась смесь удивления, благодарности и искреннего удовольствия — Чанбин никогда раньше не видел его таким, никогда — до недавнего времени, когда он осознал, что Джисон- и вправду не ожидал, что хоть кто-то из них будет ему помогать. Вчера, когда Джисон сказал, что они могут перенести его в его спальню, Чанбин на долю секунды подумал, что тот шутит. А потом осознал — нет, Джисон был серьезен, и если бы Чанбин задал ему этот вопрос — ты что, сейчас шутишь? — Джисон бы расстроился. Но какой же глупой была одна только мысль о том, чтобы перетащить Джисона вниз, чтобы он томился там в одиночестве, где никто из них не мог ему помочь, только для того, чтобы Хёнджин мог поесть яичницы. Тебе стоит больше себя ценить, хотел сказать он Джисону. Тебе стоит больше в нас верить. — Помыться было бы здорово, — с энтузиазмом сказал Джисон. — Я вспотел в таких местах, в каких даже не знал, что можно потеть. Чанбин мог отлично себе это представить. — Ну, я помогу тебе помыть спину, — сказал он, — но во все складки полезешь сам. Очевидный восторг Джисона нисколько не померк в ответ на эти слова; он, казалось, был по-настоящему рад принять ванну. Чанбин не мог его за это винить. Джисон сбросил с себя одеяло, открыв ноги в пижамных штанах, а потом поерзал, чтобы сдвинуться на край матраса — который теперь, когда Чанбин посмотрел на него, нужно было снова надуть. Он мог заняться этим позже, когда приведет Джисона в порядок. Помочь Джисону, даже принявшему лекарства, подняться с пола было непростой задачей. Надувной матрас боролся с ним, как и джисоновы ноги, дрожавшие под ним после всего того времени, что они ими не пользовался. Все было точно так же, как каждый раз, когда Чанбин помогал ему дойти до туалета. Надо было попросить для тебя катетер, однажды пошутил он, и Джисон вздрогнул так, будто думал, что Чанбин собирался засунуть в него этот самый катетер прямо на месте. Но они двигались медленно и спокойно; Чанбин принимал на себя вес Джисона, как только мог. Джисон все еще тяжело дышал, когда оказался на ногах, но он не покачнулся и не побледнел слишком сильно, так что Чанбин посчитал это за успех. Он подхватил Джисона вокруг талии и вместе они мелкими шагами двинулись по коридору в сторону ванной — этот путь никогда не казался Чанбину таким длинным до того, как ему не стало приходиться проделывать его вот так, улиточным темпом, по несколько раз в день. Когда они добрались до ванной, Джисон уже не мог перевести дыхание. Он теперь так легко уставал, его изматывала каждая мелочь, которую он делал, и от этого Чанбину стало его так жаль. Он знал, что Джисон не оценил бы этой жалости, узнай он о ней. Врач сказала им, что потребуются месяцы, чтобы Джисон вернулся хотя бы в относительную норму, что ранам, которые были ему нанесены, нужно долгое время, чтобы зажить, так что не то чтобы Чанбин не знал, что им предстояли трудности. Но одним делом было знать, и совершенно другим — переживать это. Может, это была не совсем жалость. Может, это было чем-то вроде вины, такой же вины, которую, казалось Чанбину, испытывал Чан, когда смотрел на крошечного Джисона на матрасе посреди их гостиной. Месяцы восстановления для чего-то, что произошло на задании, в которое Джисон никак не был вовлечен лично. По крайней мере, он был жив. По крайней мере, у них было это. Он помог Джисону сесть на закрытую крышку унитаза и включил воду, позволив ей пробежать и нагреться. — По-настоящему ванну принять не получится, — сказал он, заглушая шум бегущей воды. — Нельзя погружать раны в воду. Но я помогу тебе помыть волосы и все такое. — Мне без разницы, как мы это сделаем, — сказал Джисон. Он прижимал ладони к животу, как делал почти всегда, когда сидел прямо. Чанбин не знал, осознавал ли он, что делает это, или этот жест был подсознательной попыткой удержать себя целым сквозь боль. — Я просто хочу быть чистым. Если по-настоящему задуматься об этом, то Чанбину стоило бы сделать это еще давно, но вокруг происходило столько всего, что эта мысль просто ускользнула от него. Кто угодно, кроме Джисона попросил бы об этом; даже скромный Феликс затронул бы эту тему в разговоре с кем-нибудь — хотя бы для того, чтобы попросить помощи в том, чтобы добраться до ванной. Но Джисон за все это время ни единого раза не попросил ничего. Чанбин набрал в ванну достаточно воды, чтобы погрузить в нее Джисона так, чтобы она не доходила до его заживающих ран. Если понадобилось бы, то он готов был слить или добавить воды, но пока решил оставить все так. Он не стал использовать соли для ванны, принадлежавшие Хёнджину, или искать в шкафчиках старый флакон с пеной для ванн — это была не такая ванна. Когда все было готово, он вернулся ко все еще сидевшему на закрытом унитазе Джисону. — Давай-ка тебя разденем, — мягко сказал он, а потом, уже строже, добавил: — И даже не думай делать это странным. — Я не буду, — сказал Джисон — и звучал он именно так, как звучал бы человек, который собирался сделать всю ситуацию странной. Но он молчал, пока Чанбин осторожно помогал ему выбраться из верха пижамы, стараясь не касаться повязки на его животе. Под пижамой джисонова кожа была очень бледной — это была кожа человека, который не проводил особенно много времени на улице, где его могло бы достать солнце. Несмотря на ширину его плеч, Джисон был маленьким, это было естественным его состоянием. Он был не просто низким, как Чанбин, но маленьким, с тонкой талией и узкими бедрами. По правде говоря, Чанбин думал, что Джисону не должны были так легко сходить с рук пропуски тренировок на ноги. Только когда он помог Джисону подняться на ноги и принялся снимать с него штаны, Джисон высоким голосом проговорил: — А знаешь, я вчера назвал Минхо-хёна папочкой, вот это было странно. Чанбиново сердце немного- обмякло от осознания, что Джисон явно немного испугался того, что сейчас окажется перед ним полностью обнаженным. Чанбин и сам был слегка удивлен тем, что его самого это нисколько не смущало. Может быть, дело было в том, что его чувства к Джисону были совершенно платоническими, может быть — в том, что Джисон сейчас был в таком уязвимом положении, но Чанбин чувствовал себя абсолютно нормально, пока помогал ему поочередно снять штанины пижамы, находясь лицом опасно близко к его мягкому члену. Он не чувствовал даже никакого желания бросить на него взгляд. Он сказал: — Какого хуя ты ему это сказал? — Я не знаю! — воскликнул Джисон. Было ясно, что только то, что он держался за чанбиновы плечи, останавливало его от того, чтобы прикрыть пах руками. — Он был таким властным, и у меня просто вырвалось. Это была шутка. — Иногда так сложно сказать, дурак ты или очень храбрый, — отозвался Чанбин. Это было шуткой, и Джисон подыграл ему, издав раненный возглас, но теперь Чанбину было особенно хорошо известно, что Джисон, хотя иногда и бывал глупым, был храбрым. Чанбин был стольким ему обязан за все, что он сделал, чтобы защитить Хёнджина в Blackbird’s. Последней задачей было снять повязки с живота Джисона. Эта часть Чанбина немного пугала, потому что он видел, как выглядели его раны всего пару дней назад, когда Джисон проверил их в гостиной. И, конечно, когда Чанбин очень, очень осторожно открепил медицинский скотч от кожи Джисона и убрал бинт, раны под ним были- уродливыми. Иначе и быть не могло, когда его ударили ножом четыре раза, и края каждой из ран были сшиты обратно. Однажды Чанбину накладывали швы-бабочки, и это было абсолютно не тем же самым — это выглядело так, будто Джисона держали целым только эти нитки. Но по крайней мере раны выглядели- хорошо. Чанбин не особенно понимал, что именно нужно искать, но кожа вокруг ран была красной, но не воспаленно-красной. Не было никаких признаков инфекции. Чанбин проснулся этим утром в постели Сынмина и обнаружил, что за ночь его ухо воспалилось, и он оставил пятна крови и гноя на его подушке. Он ожидал, что Сынмин разозлится, отругает его за это, но Сынмин заставил его сесть и позволить ему осторожно обработать рану. Твои наволочки, сказал Чанбин, и Сынмин пробормотал, нежно протирая антисептической салфеткой его пострадавшее ухо, Постираем. Чанбин отложил повязки, чтобы выбросить их в мусорку, и снова подхватил Джисона под локти. Его босые ноги не издавали почти ни звука, лишь немного шлепали по плитке на полу, пока Чанбин медленно вел его к ванне. Джисон, пытавшийся ходить, выглядел довольно жалким, но когда он был голым, это вызывало- особенное сочувствие: его худые ноги, зашитый живот, зеленоватая кожа лица. Вся его энергия и способность фокусироваться сейчас явно шли на то, чтобы он мог оставаться на ногах, так что все это время он не говорил ни слова. Один шаг в ванну, потом другой; руки Чанбина крепко держали его все это время. Пока они двигались к ванне, он шел перед Джисоном, но сейчас он встал за ним, чтобы лучше его поддержать. Он и раньше видел шрамы на джисоновой спине — маленькие круглые ожоги, от которых ему стало плохо, когда он увидел их впервые. Чего он не видел никогда — и заметил только когда Джисон опустился в воду — было что-то, выглядевшее, как тату на его пояснице, расположенное достаточно низко, чтобы не выглядывать из-под пояса его штанов, когда он ходил без футболки. — Это что, татуировка? — спросил он, по большей части из интереса, но и с чувством веселья — он не успел разглядеть ее, но понял только то, что она находилась низко на пояснице Джисона и что состояла из какой-то надписи. Джисон, почти севший в ванну, выгнулся так, что это не могло быть комфортно для него, почти выскользнув из хватки Чанбина. — Не смотри! — вскричал он. — Ничего не говори! — Боже, хорошо, — сказал Чанбин, хватая Джисона за локти, чтобы он не упал или не пострадал как-то иначе. Он помог Джисону полностью опуститься в ванну и вытянуть перед собой ноги. На его лбу были капельки пота; Чанбин не знал, было ли тому причиной то, как сложно ему было забраться в ванну, или стресс из-за того, что Чанбин увидел его татуировку. Уровень воды был подходящим, доходил ему до паха, но даже близко не подходил к ране. Чанбин мысленно похлопал себя по спине. Потом он сказал: — Что, там имя кого-то из бывших? Джисон прищурился и посмотрел на него. Его волосы и вправду нужно было помыть. — Хуже, — мрачно ответил он. Чанбин не мог придумать, что могло быть хуже этого. Он знал одного человека, идиота, работавшего с ним и Чаном в одной команде, когда Чанбин еще учился в средней школе, а Чан- был возраста для средней школы. Тому парню было около восемнадцати лет, и он набил имя своей девушки у себя на груди крупными, жирными буквами от самого левого края до самого правого. Он хвастался ей всем вокруг, раздевался, чтобы показать ее, а потом она бросила его три недели спустя. Чанбин думал, что татуировка была настолько уродливой, что он даже не винил эту девушку. Но пока он решил оставить эту тему. Он взял с тумбы пластиковую кружку — она принадлежала Хёнджину, хотя Чанбин не знал, для чего он ее использовал — и наполнил ее водой из ванн. Джисон опустил голову, и его волосы упали вперед, но Чанбин сначала полил водой его плечи и грудь. — Сначала мы помоем тебя, — сказал он, — а потом твои волосы. Они принялись за работу в тишине; в комнате не было слышно ничего, кроме плеска воды. Чанбин предложил помочь ему помыться, противореча собственным словам, но Джисон покачал головой и взял у него намыленную мочалку. Он потер руки, грудь и, колеблясь, остановился над животом. — Оставь, — мягко сказал Чанбин. — Ничего страшного. Джисон кивнул. Выражение на его лице было сложно прочитать. Несмотря на то, что он не прекращал трогать свой живот, когда он был закрыт повязкой и одеждой, сейчас было ясно, что ему не нравилось смотреть на раны, когда они не были скрыты. Чанбин это понимал — он и сам короткими мгновениями испытывал недоумение всякий раз, когда смотрел в зеркало и осознавал, что не было никакой странной тени над его ухом — просто теперь у него не было части уха. Не было, и никогда больше не будет. Эти шрамы у Джисона тоже никогда не пройдут. Невозможно было, чтобы они прошли, после таких ран. После того, как Джисон натерся мочалкой — и Чанбин отвел взгляд, когда он мыл свои интимные части тела — Чанбин помог ему смыть грязь пластмассовой кружкой. Когда они закончили, вода стала мутной, и в ней стали плавать частички черной пыли. Последствия Blackbird’s, которые оказались упущены, когда Джисона мыли в больнице. За всю свою жизнь Чанбин принимал ванну всего пару раз, и даже он знал, что вода не должна выглядеть так. — Фу, — сказал Джисон. Звучал он не особенно искренне. Он звучал так, будто сказал это, потому что знал, что должен. Голос его был усталым — Я солью воду, — сказал Чанбин. Джисон просто сидел, пока Чанбин так и сделал: слил грязную воду, использовал кружку, чтобы смыть грязь со стенок ванны. За это время Джисон начал дрожать от холода. Когда Чанбин снова заткнул слив ванны пробкой и включил воду, он сделал ее немного горячее; от прозрачной, чистой воды в воздух поднимался пар. — Прости меня, хён, — тихо сказал Джисон, пока вода гремела о дно ванны. — За что ты просишь прощения, — ответил Чанбин, хотя и знал, почему. Их Джисон никогда не был обузой. За него никогда не нужно было беспокоиться — и Чанбин никогда не сомневался в этом, потому что и сам был человеком, за которого другим не нужно было беспокоиться. Но все это заставило Чанбина задаваться вопросом: правда ли у Джисона никогда не возникало проблем, или он просто сделал все, чтобы никто и никогда их не видел. Казалось, ему было искренне и мучительно стыдно, когда о нем заботились. Не успел Джисон ответить ему что-нибудь глупое, Чанбин уже мягче сказал: — Что ты чувствуешь ко всему этому, Джисон-а? — К чему, хён? — спросил Джисон. — К тому, что я сижу голый в ванне перед тобой? — Нет, — сказал Чанбин, не позволяя никакому раздражению просочиться в свой голос. — О том, как прошло задание, о том, как все прошло в Blackbird’s. На мгновение Джисон затих, а потом слабо пожал плечами. — Наверное, нормально, — ответил он. — Я сделал то, что было нужно. По большей части сохранил Хёнджина в безопасности. Чанбину не стоило удивляться тому, каким оказался ответ. Но он был не просто удивлен — он был немного расстроен им. — Я спрашивал вовсе не об этом, Джисон, — сказал он. Джисон снова пожал плечами. Его лицо, глядевшее на Чанбина в отражении воды, медленно поднимавшейся в ванной было усталым и бледным; его щеки были мягкими, но немного впалыми, а глаза сейчас казались слишком большими для его лица. — Наверное, мне стоило понять, что окна не открывались, — сказал он. — Или быть внимательнее, постараться прикрыть Хёнджина от взрыва. Если бы я сделал это, может быть, сейчас у него не было бы сотрясения мозга. Только тот факт, что сейчас у самого Джисона было сотрясение мозга — достаточно серьезное, чтобы вызвать беспокойства о возможных необратимых последствиях — остановил Чанбина от того, чтобы протянуть руку и постучать костяшками по его глупому толстому черепу. — Что там за мозг у тебя в голове, — сказал он. У Джисона хватило наглости выглядеть обиженным его словами. — Джисон. Ты не мог сделать больше, чем сделал. Ты не должен был делать всего того, что сделал. Ты чуть не погиб. — Если бы это был не я, то на моем месте оказался бы Хёнджин, — сказал Джисон. — Как бы я смотрел в глаза тебе или Чан-хёну, если бы позволил этому произойти с Хёнджином, а не со мной? Он звучал так скептически, что Чанбин не знал: обижаться ему за себя или за Джисона, потому что то, насколько низко он оценивал себя, иногда было поразительно. Он протянул руку и выключил кран, а потом сказал во вдруг повисшую тишину: — Никто из нас не потребовал бы от тебя погибнуть вместо Хёнджина, Джисон. Джисон выглядел так, будто эти слова не имели для него никакого смысла. — То есть, я мог вернуться живым, когда Хёнджин бы погиб вместо меня, и вы были бы в порядке? В порядке? Нет, Чанбин был бы не в порядке, если бы той ночью погиб Хёнджин. Одна только мысль об этом так пугала его, что даже гипотетическое обсуждение этого сводило его с ума от горя. И это почти произошло, отчего его чувства становились куда реальнее. — Если бы Хёнджин погиб, — сказал он, — из моей жизни пропало бы солнце. — От этого горя он никогда, никогда не восстановился бы, это горе было бы с ними всякий раз, когда он просыпался бы утром и осознавал, что никогда больше не увидит Хёнджина. — Но я никогда не сказал бы, что ты должен был погибнуть за него. Я никогда не захотел бы этого. Джисон выглядел неуверенным, сбитым с толку, словно хотел поверить Чанбину так сильно, но не мог. Тебе стоит больше себя ценить. Это было правдой, и каждый раз это становилось все более и более ясно, и Чанбин не знал, как достучаться до Джисона. Иногда ему казалось, что все они его подвели. — Просто потому что Хёнджин нам дорог, — твердо сказал он, — не значит, что ты для нас ничего не значишь. — Я- — Наклонись и закрой глаза, я помою твои жирные волосы, — скомандовал Чанбин, беря в руки кружку. Пару мгновений спустя Джисон повиновался, склонившись вперед добела поджав губы. Его волосы были такими грязными и оттого слипшимися, что даже не упали вперед, когда он это сделал. Несмотря на резкость своих слов, Чанбин действовал так же нежно, как и до этого, когда поливал джисонову голову водой — две кружки, чтобы полностью намочить его волосы. Он выбрал свой собственный шампунь, самый обычный мятный, купленный в продуктовом магазине, и не стал трогать дорогой, принадлежавший Хёнджину, или цитрусовый, которым пользовался Чонин. Он намылил волосы Джисона один раз, смыл, и повторил все еще раз. Джисон сидел молча, склонившись вперед и оперевшись локтями о бедра; иногда все его тело пробирала дрожь. Только когда Чанбин смыл мыло из волос Джисона во второй раз и принялся наносить кондиционер, он нарушил собственное слово и опустил взгляд на спину Джисона, чтобы увидеть его татуировку. Чанбин оказался прав; это была надпись, расположенная прямо над его задницей. Такие татуировки обычно называли tramp stamp, и на пояснице Джисона курсивом с завитушками было написано "LUCKY YOU". Чанбину пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не засмеяться, с такой силой, что он был удивлен, что его рот не наполнился кровью. Это было почти хуже, чем татуировка во всю грудь с именем девушки. Если бы у Чанбина была такая, он свел бы ее годы назад. Ему понадобилось много, много времени, чтобы взять себя в руки, удержать голос по большей части твердым, и сказать: — Ты прав, это хуже, чем набить себе имя девушки. Джисон весь дернулся. — Я же сказал, не смотри, — сказал он, но без всякого раздражения. Он звучал устало — не так, как раньше, не психологически устало. Эта усталость была физической, словно жар, движения и осторожное купание наконец добрались до него. Он звучал так, будто был в пяти минутах от того, чтобы уснуть. — Из всех татуировок, — сказал Чанбин, — почему именно эта показалась тебе хорошей идеей? — Мне было шестнадцать, — сказал Джисон. Он не поднял головы, но отнял руки от бедер, чтобы поднять их ладонями вверх, словно говоря, что тут поделать. — И я думал, что был пиздец каким горячим со своими деньгами с летней подработки и фейковым ай-ди. Так все и бывает, когда тебе шестнадцать, хён, ты просто делаешь, и не думаешь, а что если мне будет двадцать два, и я буду сидеть с голой задницей в ванне, пока мой хён моет мне волосы, и он увидит эту татуировку, и мне придется утопиться в воде из ванны от стыда. Нет, я думал, надеюсь, следующий парень, с которым я буду трахаться, подумает, что это мило, и знаешь, что? Он и подумал. Чанбин позволил молчанию немного затянуться, просто из вредности. — Женщинам это тоже нравилось? — спросил он с мрачным любопытством. От мысли о том, что Джисон с кем-то трахался, ему становилось так же некомфортно, как, он знал, стало бы Джисону от мысли, что и Чанбин тоже трахался с кем-то. Но в последние пару лет он видел, как Джисон уходил из Maniac с многими женщинами, и всегда немного задавался вопросом о том, что же тут происходит. — Больше, чем ты себе представляешь, — сообщил Джисон. Чанбин не в силах сдержаться рассмеялся, и Джисон поднял голову и прожег его взглядом. Эффект был совершенно разрушен тем, что на его лице свисали мокрые волосы; он выглядел, словно жалкий, почти утопленный бурундук. — Давай, пойдем, — протягивая руки, сказал Чанбин. — Думаю, мы тут закончили. Да и в ванне слишком мало воды, чтобы утопиться. — Утопиться можно и в паре сантиметров воды, — ответил Джисон. Чанбин не стал спрашивать, откуда он это знал. Джисон взял его за руки и позволил поднять себя, как с надувного матраса. Но сейчас все было сложнее из-за скользкого дна ванны и куда сильнее дрожавших джисоновых ног. Действие обезболивающих явно заканчивалось, потому что Джисон стонал от боли с каждым шагом на покрытом плиткой полу. Чанбин обтер его полотенцем, особенно обращая внимание на его живот. Он снова усадил его на крышку унитаза, а сам сходил за новыми повязками и свежей пижамой, такой же пушистой, как прошлая, но теперь голубой с пастельных цветов единорогами. — Да где вы, блять, берете эти пижамы! — вскричал Джисон, когда Чанбин принес ему пижаму. — Это что, просто упражнение в унижении меня? И еще, можно мне боксеры или что-нибудь типа того? Чанбин проигнорировал вопрос о происхождении пижам, потому что куда смешнее было видеть, как Джисон не находит себе места из-за них, но сказал: — Тебе сложно ходить в туалет с одними штанами, не говоря уже о двух слоях одежды. Но если ты правда хочешь надеть белье, я спущусь и принесу тебе. — Нет, — проворчал Джисон. — Все нормально. Чанбин сменил повязки на его животе, особенно стараясь сделать все так же идеально, как было до этого. После он помог Джисону надеть пижаму, снова не сказав ничего, когда склонился, чтобы засунуть каждую из его ног в штанины. Он надел верх через его голову и снова промокнул его волосы полотенцем, чтобы просушить их получше. Когда он закончил со всем этим, Джисон уже покачивался на ногах. Когда он моргал, его векам нужно было все больше времени, чтобы открыться. Чанбин предложил: — Хочешь, я тебя понесу? Но ему стоило просто это сделать, не спрашивая, потому что джисоновы глаза распахнулись, и он снова высоко проговорил: — Нет! Я могу идти сам! Очень спорное заявление. К тому моменту, как они добрались до гостиной, Джисон дрожал от напряжения и явно был в минуте от того, чтобы уснуть. Чанбину хотелось надуть для него матрас, но он не хотел перекладывать Джисона на диван, а потом снова будить его, чтобы перенести. Значит, это могло подождать до ужина, когда он усадил бы Джисона поесть на диван и по-новой надул бы его постель. Но пока он очень, очень осторожно опустил Джисона на матрас. Джисоново тело было похоже на мокрую макаронину: все его конечности двигались не так, как то было нужно Чанбину. Огромным облегчением стало без всяких инцидентов наконец уложить Джисона в постель. Чанбин не был удивлен, когда накрыл его ноги одеялом и повернулся, чтобы спросить в порядке ли он, а вместо этого обнаружил Джисона уже спящим со слегка приоткрытым ртом. Чанбин посмотрел на него, чувствуя, как наполняется нежностью, увидеть которую никогда не позволил бы Джисону. Показывать ее было слишком странно, когда их отношения были совсем не такими. Но все-таки он ее чувствовал, и, мгновение спустя, он протянул руку и закрыл рот Джисона за него. —— Сынмин, как и всегда, сидел за своим столом, уставившись в мониторы компьютера. Между глазами у него твердым комком сидела головная боль, но и это тоже было обычным делом. Чуть менее обычным был хаос на экранах перед ним, но и к этому он быстро привыкал. В последние годы он всегда был чем-то занят, но объемы информации, с которыми ему приходилось работать с задания Мэгпай, были просто невиданными. Он чувствовал, как сгорает — никаких двойных смыслов — в статьях и трансляциях новостей, постах инфлюенсеров и тру-крайм блоггеров, которые все накладывались и накладывались один на другой. А кроме всего этого были более мрачные, грязные сообщения о более мелких или более глупых бандах, которые пытались взять на себя взрывы в Blackbird’s или гибель Мэгпай. Некоторые хвастались в открытую, некоторые — говорили тихо, пускали слухи, чтобы поднять свою репутацию. Сынмину лучше всего было узнать, кто все-таки убил Мэгпай, чтобы полиция за них разобралась с этим человеком — кто бы это ни сделал, без всяких сомнений, он входил в круг близких к Ли Джериму людей и особенно пострадал, но и имел достаточно ресурсов, чтобы организовать убийство. Значит, для них было бы полезно избавиться от него. Но кроме того, они могли бы сделать то же самое с одной из тех мелких банд и сбросить на них всю работу в Blackbird’s; если они так хотели, чтобы все считали, что это сделали они — то пускай, но и все последствия тоже лягут на них. В углу его мастерской яростно тряслась и шумела стиральная машина, силой вращения выжимавшая всю влагу из его наволочек. Сынмин стирал их уже второй раз, в очень горячей воде, надеясь вымыть из них всю кровь и лимфу, которую оставил на них Чанбин. Сынмину стоило бы испытывать раздражение или отвращение, но он не чувствовал ничего подобного — хотя, возможно, он был раздражен, но не из-за того, что Чанбин пострадал. Скорее — из-за того, что тот не позволял врачу помочь себе. Сынмин сухо отметил, что не ему было судить кого-то в этом деле. Он и сам не посещал врача еще с того момента- как ему еще не было восемнадцати. Его последний доктор был педиатром. Так что он не мог возмущаться тем, что у кого-то была аллергия на больницы. Он посмотрел на монитор с трансляциями с камер. Чанбин был в квартире, мыл посуду в перчатках, которые доходили ему до локтей и были такими желтыми, что почти светились на экране. Шум воды было приятно слышать, и Сынмин понял, что Чанбин двигался с осторожностью, стараясь не разбудить Джисона. Его взгляд упал на видео с другой камеры, которая находилась в коридоре квартиры. Двери всех спален были открыты, кроме той, что принадлежала Хёнджину. Сынмин вообще не видел Хёнджина сегодня с того момента, как проснулся и уселся в свое кресло. Это не было чем-то новым или странным: то, что Хёнджин не вылезал из своей комнаты — но что-то в этом все равно беспокоило Сынмина. Он задавался вопросом- нет, знал, что Хёнджин был расстроен. Вопросом было лишь то, насколько, и какая часть его гнева была направлена на Сынмина. Чувствовал ли Хёнджин, что его предали? Эта мысль казалась Сынмину особенно неприятной. Хёнджин, так нехотя проявлявший доверие, слепо принял неверные указания, которые дал ему Сынмин. И более того — это был первый раз, когда Сынмин, по сути своей, рассказал о том, что он собирался сделать. Сынмин вздохнул, погрузившись в свои мысли настолько глубоко, что даже не заметил, как Чонин спускался по лестнице, пока тот не оказался у самой его двери. Хотя он и заметил движение на экране, он не успел его осознать. Так что, когда Чонин распахнул дверь его мастерской, Сынмин вздрогнул, а потом слегка недовольно оглянулся через плечо. — Хён, — поприветствовал его Чонин, вставая рядом с его креслом. Несколько мгновений он не делал ничего, просто смотрел на Сынмина, странно нависая над ним; странно, потому что обычно Чонин был так же скрытен, как слон в посудной лавке, несмотря на взгляды, неловкость или просто здравый смысл. — Хён, — наконец снова сказал он; взгляд его был мрачен. — Мне кое-что от тебя нужно. Может быть, Сынмину стоило ответить на его серьезность и сдержанность тем же самым. Но сегодня он был немного колючим, а внутри него росло насмешливое веселье. Кто-то спустился сюда, потому что ему было что-то от него нужно? Как неожиданно. — Конечно, нужно, — протянул он. — Иначе вы сюда и не приходите. Блестящая тьма пропала из чониновых глаз, стоило тому только моргнуть, и он нахмурился в очень похожем на него возмущении. — Эй! — вскричал он. — Это неправда, я прихожу сюда, чтобы посидеть с тобой! — Неужели, — идеально безэмоционально ответил Сынмин. Чонин топнул ногой. — Да, — сказал он, нахмурившись так сильно, что стал походить на мультяшного персонажа. Он наполовину отвернулся, сделал шаг к двери, а потом остановился и пронзил Сынмина взглядом. — Теперь я не хочу с тобой разговаривать. Несмотря на свои слова, он не двинулся с места, чтобы уйти. Сынмин приподнял бровь. — Ну, к несчастью для тебя, если ты хочешь от меня что-то, тебе придется со мной поговорить. Чонин надул щеки. — Хён, — пробубнил он, и Сынмину пришлось признать, что это было очень мило. Но говорить этого он не собирался, так что продолжил безэмоциональным и пустым взглядом смотреть на него. Он видел, как Чонин решил, что его гордость того не стоит, но все равно посмотрел на Сынмина с легким ощущением предательства в глазах, нехотя проговорив: — Мне нужно, чтобы ты дал мне номер Хёнджэ. — Хёнджэ? — эхом отозвался Сынмин. Он не ожидал ничего подобного. — Нашего поставщика оружия? — Все еще дуясь и хмуря брови, Чонин кивнул. Сынмин не знал, что и думать о такой просьбе. — Если тебе нужен новый пистолет, — медленно произнес он, — то тебе нужно поговорить с Чанбином или Минхо. Недовольно надутые губы и опущенные брови медленно исчезли с лица Чонина; между его бровями осталась лишь маленькая складка, а его яркие лисьи глаза серьезно заблестели. — Мне не нужен новый пистолет, — сказал он, и это звучало- сдержанно, словно Чонин впервые не бил всю посуду вокруг себя, а старался быть осторожнее. Что-то в этом более всего остального заставило Сынмина забеспокоиться. — Тогда зачем тебе говорить с Хёнджэ, — спросил он. Чонин не пытался избежать его взгляда, не ерзал на месте и не запинался о слова. Он просто смотрел. Смотрел так, словно Сынмин был загадкой, препятствием у него на пути, и он просто пытался понять, как обойти эту проблему. На самом деле, от этого становилось немного не по себе. — Я хочу нанять его, чтобы он убил кое-кого для меня, — наконец ответил Чонин. Сынмин не отреагировал; напротив, он полностью застыл. Отсутствие реакции было настолько сильно, что само по себе стало реакцией. Сложно было сказать, заметил ли это Чонин, потому что теперь он задумался. Он медленно проговорил: — Хотя я не знаю, занимается ли он подобным. Я предполагал, что да, Чан-хён говорил о его- другом бизнесе. Но если нет- ты знаешь кого-нибудь, кто занимался бы этим? Сынмину понадобилось несколько мгновений, чтобы осознать, что это был прямой вопрос, нуждавшийся хоть в каком-нибудь ответе. — Чонин, — медленно проговорил он; имя служило почти отрезвляющим напоминанием о том, с кем он разговаривал. С Чонином. Этот мальчик перед ним не был на него похож. — Кого ты хочешь убить? — Хён, это совершенно не твое дело, — ответил Чонин, и это не было грубо, не было зло. Странно, но это было нежно, но не так нежно, каким обычно бывал Чонин. Эта нежность принадлежала взрослому, мягко журившему любимого ребенка. Из уст Чонина это был странный тон. И куда более странно было то, как он шел этому Чонину, с его осанкой и языком тела. Сынмину казалось, что эти слова должны были его разозлить, но он был слишком сбит с толку и выбит из колеи, чтобы злиться. — Это мое дело, если ты впутываешь в него меня. Чонин склонил голову набок, словно принявшись глубже вдумываться в проблему перед собой. — Я тебя не впутываю, — просто сказал он. — Хёнджин-хён рассказал мне, что ты выслеживаешь для него людей, чтобы он мог пойти и убить их — но я об этом не прошу. Мне нужен только номер телефона, чтобы я заплатил кому-то, чтобы это сделали за меня. — Он один раз медленно моргнул; в его взгляде плескалось что-то хищное. — У меня есть деньги. И если Чан-хён доверяет Хёнджэ, то, должно быть, он доверяет и его способностям, его- скрытности. Кто ты такой и что ты сделал с нашим Чонин-и, хотел спросить Сынмин. Из его рта вырвалось только: — Нет. Чонин выглядел немного сбитым с толку, а потом черты его лица пронзила вспышка гнева, резкая и яркая. — Хён- — Тебе придется спросить Чан-хёна, — сказал Сынмин, становясь той стеной, которую Чонин видел в нем. Прямой и высокой, крепко сложенной из кирпичей. Он не собирался сдаваться. — Это несправедливо, — бросил в ответ Чонин, сжимая руки в кулаки. — Это не связано с работой, это мое личное дело. Я не обязан вечно спрашивать у Чан-хёна разрешения на свои действия. Кресло Сынмина медленно развернулось так, что он сидел почти лицом к Чонину, и теперь он повернулся к нему полностью. — Да, это не связано с работой, это услуга, — сказал он. — Услуга, которую мне некомфортно оказывать, не имея больше информации. — Чонин открыл рот, чтобы поспорить, но не успел он это сделать, как Сынмин продолжил: — Ты можешь не раскрывать никаких подробностей, это твой выбор. Но тогда мой выбор — это сказать тебе "да" или "нет". И я говорю тебе "нет". Поэтому тебе придется спросить кого-то другого; Чан-хёна или Чанбин-хёна. — Или Минхо. Но Сынмин подозревал, что что бы Чонин ни пытался сделать, он скрывал это от Минхо, отчего ему еще меньше хотелось ему помогать. Глаза Чонина сузились до тонких щелочек, почти маленьких кинжалов. — Ладно, — сказал он, и его голосу звучал теперь куда более похоже на Чонина, юного и обиженного. И после этого он ушел, едва ли не топая ногами. Дверь захлопнулась за ним — но не потому что Чонин толкнул ее; дверь просто всегда хлопала. Сынмин вздохнул, вжимая большой палец между бровей, словно потерев череп мог избавиться от головной боли. В чем бы сейчас ни было дело, у него просто не было сил с этим разбираться. —— Когда они вернулись из офиса юриста, было позже, чем они ожидали — достаточно поздно, чтобы им пришлось заехать в Lotteria за ужином. Они коротко обсудили идею поесть внутри ресторана, и если бы Минхо не было с ними, они так бы и поступили: заняли бы один из лучших столиков, Феликс, его сестра и его возлюбленный — и каким же странным опытом это было бы. Это Минхо остановил эту идею. Хён, сказал он очень напряженно. Я куплю нам еды. Но я не могу есть внутри ресторана. Будь на его месте кто угодно другой, это выглядело бы снобизмом, но только не на Минхо. Одна только мысль об этом явно приводила его в высшую степень беспокойства, и Феликс подумал о нем в таком ресторане, с большими окнами, выходившими на улицу, оживленными официантами, и подумал, Нет, мы не можем так его мучить. Lotteria в Джамсиле была не тем местом, чтобы проверять, где проходила граница способности Минхо иметь дело с внешним миром. Так что вместо этого Чан и Феликс зашли внутрь, чтобы сделать заказ, а потом Феликс и Джису на заднем сидении машины принялись пытаться есть во время их движения. Джису балансировала кетчуп на колене, пытаясь не уронить его. Феликс ел картошку фри по одной, вытирая пальцы о салфетку после каждой. Что-то в том, какой жирной она была, заставляло всю его кожу зудеть. Может быть, это он тут был снобом. Чан еще не ел. Он держал пакеты с едой на коленях: порцию для себя, для Минхо, который, казалось, ни разу не видел меню Lotteria до того самого момента, как Чан не показал ему его на своем телефоне, и порцию для Чонина, на которой неожиданно настоял Минхо. Он все бросал короткие взгляды на пакеты на коленях Чана, словно не мог понять, что за запах чувствует. Возможно было, что он никогда раньше не пробовал западную еду. Когда он готовил, то всегда делал только корейские блюда. — Боже, какая гадость, — с огромным удовольствием сказала Джису, сразу же откусив огромный кусок от своего чизбургера. — Снобка, — пробубнил ей Феликс. Она фыркнула и проглотила, наверное, раньше, чем планировала. В ней сейчас не было ничего женственного, ничего от той дочери, которой пытался сделать ее их отец. — Один раз, когда мне было шесть, я спросила, можем ли мы поужинать в Mom’s Touch, — сказала она. — Отец сказал мне, что я могла сразу спросить, можно ли мне пустить крэк по вене. Я, блять, даже не знала, что это такое. Кто говорит подобное шестилетке? — Мудак, — сказал Чан с переднего сиденья. Джису указала в его сторону палочкой картошки фри, хотя Чан не смотрел назад, чтобы это увидеть. — Именно так, — сказала она. — Боже, как я рада, что он сдох. Феликс промолчал и сделал еще один глоток сидра. Встреча с адвокатом прошла примерно так, как он и ожидал. Это был мужчина средних лет, отдаленно красивый так, чтобы это не откладывалось в памяти; он поприветствовал двух живых детей Мэгпай с полным безразличием, словно ему было совершенно без разницы, кем они были. Чан сказал ему, что его юрист был человеком скрытным, но Феликс понял это лишь когда оказался в его офисе. Было ясно, это этот мужчина знал, как сделать так, чтобы его друзья оставались к нему близко, а враги не знали о его существовании. Мужчина не знал ничего о том, что говорилось в завещании Ли Джерима, но смог подробно рассказать о том, что, вероятнее всего, должно было случиться теперь, после того, как Ли Джерим умер, не оставив никакого наследника своей империи. Большая часть его слов прошла мимо Феликса — он погрузился в свои мысли на все время беседы, но Джису слушала внимательно. Она говорила о том, как хотела поступить на юридический факультет, когда они были младше, а потом однажды перестала и никогда больше не поднимала эту тему. Однако голову Феликса все же не покидали слова Донвана, звучавшие так, словно мысль об этом приносила ему удовольствие: — Как только его собственность будет выставлена на торги, начнется настоящая резня. — Он взглянул на Чана и добавил: — Полагаю, вы придете ко мне, чтобы составить документы на собственность, верно? Чан, в своей самой загадочной манере, вежливо улыбнулся и ответил: — И подумать не могу о том, чтобы пойти куда-то еще. Теперь Феликс смотрел на его профиль, на изгиб его щеки — единственную черту его лица, которую ему удавалось различить. Чан говорил Минхо что-то о том, что еда стынет. Они заехали на улицу, на которой стояло их здание; небо над ними было бледно-серого цвета. Было облегчением выйти из машины и вернуться в прохладный затхлый воздух внутри здания. Чан протянул Минхо пакеты с едой для него и Чонина, и Минхо исчез с ними на лестнице, не проронив больше ни слова. Джису, сказав что-то о том, что хочет побыть полезной, скрылась в мастерской Сынмина. Феликс не стал спрашивать, с чем именно она помогала ему. Достаточно было и того, что ей не было скучно. Не нуждаясь в том, чтобы говорить, Феликс и Чан начали подниматься по лестнице, идя рядом друг с другом. Чан, все еще держа в руках пакет со своей едой, сказал: — Ты еще не доел. Хочешь поесть со мной в моем офисе? — Нет, — тихо ответил Феликс. — Я поговорю с Хёнджином. — А. Хорошо, — сказал Чан; воздух между ними вдруг стал немного более напряженным. Хёнджинова- Хёнджин-ность бросала мрачную тень на весь дом. Феликс помнил прошлую ночь, планирование и беспокойство. Это начинало изматывать даже его. Так что — да, ему нужно было попытаться поговорить с Хёнджином. Феликс не думал, что Чан сегодня хоть немного говорил с ним; они ушли из дома до того, как Хёнджин обычно просыпался. Тишина между ними затянулась, и, перед тем, как они оказались на площадке третьего этажа, Феликс выпалил: — Хён. Ты собираешься купить что-то, что принадлежало моему отцу, да? — Он не знал, как заговорить об этом раньше, уж точно не собирался делать это перед их юристом, а потом ему казалось слишком- неправильным беспокоить этим вопросом всех в крошечном пространстве машины. Этим словам было место здесь, в этой огромной бетонной коробке и ее неловкой тишине. Чан бросил на него взгляд. На его лице не было ни вины, ни стыда. Он выглядел пугающе спокойным. — Я хочу Blackbird’s, — просто сказал он. До задания Феликс не был бы удивлен, если бы узнал о том, что Чан хочет завладеть Blackbird's. Все-таки, это было понятно: сияющая жемчужина в короне Мэгпай, его гордость в руках человека, который хотел его уничтожить. Даже сейчас это казалось чем-то поэтичным, понятным. Но для Феликса мысль о Blackbird’s — месте, где едва не погиб Джисон, где Хёнджин чуть не потерял его — от нее его начинало подташнивать. Он не был уверен, что хочет еще хоть раз ступать в его двери. Все, на что он оказался способен, это кивнуть. У двери в компьютерную Чан склонился к нему и поцеловал его в висок сухими и теплыми губами. После они разошлись, и Феликс направился наверх, в квартиру. Когда он вошел внутрь, то обнаружил, что там было тепло и горел приглушенный свет, а Джисон лежал в постели и не спал, но был один. На нем была новая пижама, а его волосы были пушистыми после мытья, и в общем он выглядел намного лучше благодаря этому. Джисон изогнулся, присматриваясь к пакету в руках Феликса. — Это что, Lotteria? — Ага, — ответил Феликс, поднимая пакет, чтобы Джисон мог лучше его разглядеть. От жира бумага начинала размокать. — Хочешь? — А у бабуинов задница красная? — отозвался Джисон, что, как предположил Феликс, означало "да", судя по тому, как Джисон протянул к нему руки. Он отдал ему маслянистый пакет, и Джисон принялся благодарить его слишком уж оживленно и старательно для человека, которому только что досталась треть бургера и горсть холодной картошки фри. Феликс оставил его, краем глаза увидев, как тот набросился на еду, словно лев на бедную газель. Дверь спальни Хёнджина была заперта, и из-за нее не доносилось ни звука. Когда Феликс приходил в офис Чана, он всегда стучал, ожидая, пока ему позволят войти. Когда Хёнджин был в своей комнате, вот так, он не собирался даже притворяться, что сделает то же самое. Он постучал один раз, давая знать о том, что сейчас неминуемо войдет, а потом, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Сначала он приоткрыл ее медленно, чтобы если Хёнджин переодевался, он крикнул бы ему что-нибудь, но Хёнджин не делал ничего подобного. Он сидел на кровати, скрестив ноги, и на коленях у него лежал раскрытый томик маньхуа; его голова вскинулась к двери, когда Феликс вошел без предупреждения, и он, очевидно зло, сказал: — Я не говорил- о. Привет, ангел. — Привет, — сдержанно ответил Феликс. Теперь, когда Хёнджин узнал о его присутствии, он полностью прошел в комнату и закрыл за собой дверь. По правде говоря, он не был до конца уверен в том, как отреагирует Хёнджин. Вчера он целый день не выходил из комнаты, а Феликс не чувствовал в себе способности выманить его. У него вовсе не было моральных сил думать о Хёнджине; если честно, он не был уверен, что они были у него сейчас, но он должен был это сделать. Хёнджин просто отложил книгу в сторону, даже не заложив страницу, словно ему было наплевать, а потом похлопал по кровати рядом с собой. — Садись, ангел, кажется, тебе нужно присесть. Феликс послушался, хотя и сидел все время в офисе у юриста, а потом в машине. Он подошел к кровати и забрался на нее, а потом сел напротив Хёнджина так же скрестив ноги — их тела стали почти зеркальными копиями друг друга, только Хёнджин был выше и шире в плечах и все еще держался так, словно ему было больно. Может быть, болели его ребра или голова- — Ты ведь знаешь, что тебе нельзя читать, да? — сказал Феликс, указывая на отложенную в сторону книгу. Хёнджин посмотрел на нее, а потом на Феликса в явном недоумении. — У тебя сотрясение мозга, Хёнджин, серьезное сотрясение. Как и Джисону, тебе не стоит ничего читать. Хёнджин снова посмотрел на маньхуа. — Ну, — медленно проговорил он пару мгновений спустя, — эта книга все равно дерьмо. Феликс издал короткий смешок. В комнате стояла странная атмосфера, и он знал, что не придумывает себе это; это напряжение, которого никогда не было между ним и Хёнджином — или, по крайней мере, не было уже давно. Может быть, единственный раз, когда он был настолько же неуверен в том, что сказать Хёнджину, был тогда, когда тот разозлился на него за то, что Феликс надавил на него в попытке заставить его признать свои чувства к Джисону. Возможно, это чувство вызывала в нем его собственная вина. В конце концов, и он планировал то, что произошло прошлой ночью. Но первым все же заговорил Хёнджин. Он протянул руку ладонью вверх, и когда Феликс вложил свою руку в его, он обвил ее пальцами и крепко сжал. — Ликс, — сказал он. — Мне жаль, что меня не было рядом с тобой вчера. Я не знал о том, что произошло с твоим отцом. Этого Феликс не ожидал от него. — Ты не знал? — спросил он. Хёнджин медленно и осторожно покачал головой; волосы упали ему на лицо. — Не знал, пока Чан-хён не сказал мне, — ответил он. — Я пропустил все новости. Ничего не проверял. Неудивительно. Хёнджин не должен был перед ним извиняться. — Все в порядке, — искренне сказал Феликс, нежно сжимая его руку. Хёнджин утешающе погладил его костяшки. Его руки были такими большими, но всегда такими прохладными. — Как ты себя чувствуешь? — мягко и обеспокоенно, по-настоящему обеспокоенно, спросил он. Глаза его были полны любви. Феликсу пришлось отвести взгляд. — Я не знаю, — прошептал он. Он так старался во всем разобраться, разделить все по частям, но в голове у него был огромный и запутанный беспорядок. Слишком сложный и большой для него. — Мне грустно, — сказал он, а потом, — Стыдно за то, что грустно. Я злюсь. Я чувствую облегчение. Я пиздецки доволен, что победил. Это заставило Хёнджина рассмеяться, и видеть это было так чудесно. — Ты и правда победил, милый. Ты победил, — улыбаясь, проговорил он. — Он мертв. Феликс с готовностью кивнул, но губы его все еще были надуты, а в голосе слышалось что-то мрачное, когда он сказал: — Я думал, что мне будет приятнее. Хёнджин сжал его руку и немного ее встряхнул. — Да, я понимаю, — немного сухо сказал он, и Феликс задался вопросом, правда ли это. — Это потому, что ты такой хороший человек. В твоем сердце слишком много сочувствия. От этого Феликсу захотелось фыркнуть или закатить глаза, но он ничего из этого не сделал. Хёнджин всегда рисовал его в самом положительном свете. — Я думаю, я просто дурак, — сказал он. — Нуна не чувствует ничего подобного. Она просто рада, что его больше нет. — Ты не дурак, но твое сочувствие просто- — Хёнджин задумался, и его губы изогнулись. — Направлено не туда. Этот человек его не заслуживает. Феликс это знал. Ему не нужно было говорить. Но причиной большей части его грусти и вины была не смерть его отца, а все, что окружало ее. Ему не хотелось вдумываться в это, а особенно — сейчас. Вместо этого он сменил тему, сказав: — Я хотел бы перед тобой извиниться. — Топорно, но и так сойдет. Хёнджин хлопнул глазами. — Передо мной? За что, ангел? — Его голос был удивленным, а губы изогнулись в недоуменной улыбке. — Тебе не за что передо мной извиняться. — Вчера- то, что произошло прошлой ночью, — начал он, неловко и осторожно. На лице Хёнджина на мгновение что-то треснуло. Феликс силой заставил себя не вздрогнуть. — Я помог Чан-хёну и Чанбин-хёну все спланировать. Мне нужно- попросить за это прощения. — Это не давало ему покоя целый день — то, что он сделал, какую роль сыграл. Как и тогда, в больнице, он поддался хёнам, и от этого ему было не по себе. Тишина затянулась. Хёнджин явно не мог подобрать слов, с трудом осознавал свои эмоции, и Феликсу оставалось только сидеть перед ним утопая в водовороте вины и агонии. Их руки все еще были переплетены, но теперь обмякше лежали на постели между ними. — Так значит, ты знаешь, — наконец медленно проговорил Хёнджин. — О моих поездках, где я- убиваю тех мужчин. Да, не сказал Феликс, но Хёнджин наверняка прочитал это по его лицу. Хёнджин никогда не рассказывал ему, и Феликс не то чтобы ожидал от него этого или злился на него за молчание, но все равно был немного удивлен, когда Чан все объяснил ему прошлой ночью. — Дело было не в том, что я не доверял тебе в этом, — искренне и с болью произнес Хёнджин, словно услышал его мысли. — Я знаю это, — поспешно ответил Феликс, склоняясь вперед и сжимая хёнджинову руку двумя своими, гораздо более маленькими. Чан и Чанбин рассказали ему, что и сами узнали случайно, и это в голове Феликса говорило громче любых слов. — Хёнджин, я знаю. Взгляд Хёнджина искал что-то в его лице. — Я не понимаю, за что ты извиняешься, — сказал он. В его эмоционально измотанном состоянии трудно было объяснить. Трудно было признать. — Тогда, в больнице, — медленно, немного колеблясь, произнес Феликс. — Когда тебе было- хуже, когда ты не мог функционировать, Чан-хён и Чанбин-хён говорили- как будто не видя тебя. Принимали за тебя решения. И это можно было понять, но они обсуждали тебя так, будто тебя не было с нами в комнате. Будто ты не мог ничего решить. — Ах, ангел, — вздохнул Хёнджин. — Тебя это не беспокоит? — спросил, почти что надавил Феликс. — Ты на них не злишься? Хёнджиново лицо снова задумчиво сморщилось. — Нет, — сказал он, долго и протяжно. Словно ощущая то, как это слово ощущалось на языке. — Я злился вчера ночью, когда Чан-хён пришел и забрал меня. — Он засмеялся, тихо и совершенно невесело; его глаза пусто блестели, словно осколки обсидиана. От этого у Феликса в животе что-то неприятно провалилось. — Боже, Ликс, как я злился. Но все, что они делали, они делали для того, чтобы я был в безопасности. Они заботились обо мне, когда я сам был на это неспособен, они любили меня, когда я был просто незнакомцем у них на диване. И прошлой ночью- если бы Сынмин не сказал, куда мне идти, я сам бы это узнал. И это не закончилось бы хорошо. То, что сделали Чан-хён и Чанбин-хён, что сделал ты и Сынмин- я не знаю. Мне кажется, будто я снова могу дышать. Феликс кивнул; его шея, казалось, не держала его голову на плечах. Он не особенно хорошо понимал Хёнджина, но понимал, что ему это помогало, так что не собирался больше расстраиваться за него. Но он все же медленно проговорил: — Ты всегда брал с собой только Джисона. — Это всегда особенно подчеркивалось. Это всегда было только между Хёнджином и Джисоном — и, в какой-то степени, Сынмином. Но по большей части — Хёнджином и Джисоном. Хёнджин вдруг стал выглядеть напряженным. — Да. — И он помогал тебе, — продолжил Феликс, — убивать тех, кто причинял тебе боль. Напряжение и осторожность усилились. Хёнджин нехотя признал: — Да. — Хёнджин, — начал Феликс, и Хёнджин посмотрел на него так, будто он был его врагом на другом конце поля битвы. Наблюдавшим в ожидании и готовым. Рот Феликса приоткрылся, но слова застряли на его губах, и он резко выпалил: — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы поговорить с психотерапевтом о том, что с тобой произошло? Хёнджиново лицо вытянулось от удивления, а потом так же быстро он нахмурился, сморщив нос. — О, конечно, Ликси, — сказал он недовольно, но не зло. — Я просто найду себе психолога и расскажу ему о всех моих жестоких убийствах, а он запишет все в маленькую книжечку и пропишет мне анти-убивин. Лицо Феликса покраснело и запылало жаром. — Я не имел в виду- не обязательно рассказывать об убийствах! — воскликнул он. Хёнджин все еще выглядел так, будто сомневался в его словах. — Многие люди страдают, у многих людей есть- травма, связанная с сексуализированным насилием. — Слова звучали странно на его устах, словно он принижал опыт Хёнджина. Нос Хёнджина все еще морщился, будто в воздухе плохо пахло. Феликс с трудом продолжил. — Многие мстят, и даже жестоко. Ты можешь просто- не говорить ничего об убийствах. И о преступлении. Если бы он поискал слово "невпечатленный" в словаре, то не удивился бы, если бы увидел на странице в качестве примера выражение лица Хёнджина сейчас. — Ну, а что насчет тебя? — спросил Хёнджин. — Не стоит ли тебе тоже обратиться к психологу? — Наверное, — ответил Феликс, не обращая внимания на попытку уколоть. — И, может быть, я обращусь. Но речь сейчас не обо мне- — Хёнджин фыркнул. — А о тебе. О тебе и Джисоне. — Феликс сжал хёнджинову руку, и принялся говорить очень быстро, потому что Хёнджин выглядел так, словно собирался или громко вздохнуть, или запрокинуть голову и закричать. — Хёнджин, ты не выходишь из спальни уже несколько дней, потому что Джисон в гостиной, а ты не можешь даже посмотреть на него. Ты так и будешь сидеть здесь все то время, что он там? Это наверняка затянется на несколько недель, Хёнджин. У тебя проблема. — Я выхожу из спальни, — обиженно произнес Хёнджин. — Походы в туалет не считаются, Хёнджин. — Этим утром я помог Джисону сходить в туалет, — бросил в ответ Хёнджин, что было, по сути свой, словесным эквивалентом того, чтобы в покере выбросить все выигрышные карты. Феликс быстро восстановился, несколько раз моргнул в недоумении, а потом вернулся в строй: — И ты с ним поговорил? — спросил он; хёнджиново самодовольство у него на глазах сменилось мрачной обидой. — Поговорил хотя бы о чем-то из того, что произошло? Или о том, что происходит сейчас? Ты поговорил с ним о поцелуе? — Нет, не поговорил, — обиженно и громко ответил Хёнджин. Он отнял свою руку из рук Феликса. — Ты знаешь, что не поговорил. Я не могу, Феликс. — Не можешь, — бросил в ответ Феликс, — или не хочешь? Хёнджин посмотрел на него таким полным ощущения предательства и шока взглядом — но по нему не казалось, что сейчас он потеряет самообладание или расстроится. Он выглядел так, как сейчас, всякий раз, когда Феликс стоял на своем в каких-то вопросах. Словно разрывался между удивлением от того, что видит в Феликсе жесткий хребет, и полнейшим шоком от того, что Феликс делает это с ним. — Ликс, — сказал он, надувая нижнюю губу. Феликсу хотелось помочь ему, так сильно хотелось, но он не мог даже представить, как сделать это. Хёнджин так многого добился, но было ясно, что Джисон был для него сложностью, с которой он никак не мог справиться. А он со своим дурацким поведением отбросил его назад. К тому же Феликс чувствовал, что Хёнджин многого не договаривает или плохо объясняет, а сам он был просто глупым мальчишкой со своей травмой и проблемами с отцом и совершенно не умел с этим справляться. — Просто подумай о том, чтобы сходить к психологу, хорошо? — сказал он. — Мы можем подумать, как ты будешь говорить обо всем, но, Хёнджин, психолог может очень помочь со всеми твоими трудностями. С твоими чувствами к Джисону, с твоими проблемами с сексуальной близостью, со всем. Хёнджин покачал головой, но сказал: — Я подумаю об этом. — Было ясно, что он говорил это просто для того, чтобы заставить Феликса бросить эту тему, и Феликс не мог сделать ничего, кроме как подчиниться ему, хотя ему очень сильно хотелось склониться вперед и укусить Хёнджина. Он прожег Хёнджина взглядом, теперь тоже надув губы. Хёнджин увидел это и вздохнул. — Ангел, я не хочу больше об этом говорить. — Хочешь, чтобы я ушел? — немного дрожащим голосом сказал Феликс. Хёнджин еще раз покачал головой. — Нет, хочу, чтобы ты остался. Хочу, чтобы ты пообнимался со мной, как раньше. — Он нахмурился. — До того, как дурацкий Чан-хён украл тебя у меня. От этого Феликс рассмеялся; облегчение от понимания, что Хёнджин не злился на него, накрыло его волной. — Давай я возьму какую-нибудь книгу, — сказал он, двигаясь к краю кровати. — Я почитаю для нас, как насчет этого? — Хорошо, ангел, — мягко ответил Хёнджин, и Феликс поднялся на ноги, чтобы выбрать что-нибудь из его коллекции. —— Чонин сверлил взглядом закрытую дверь в офис Чана. Она никогда раньше не казалась для него барьером, но за последние несколько недель, казалось, стала именно им. Чонин никогда не испытывал никаких сложностей в том, чтобы врываться в пространства Чана, даже сюда, но теперь это больше не казалось чем-то правильным. Когда он думал об этом, рассматривая грубо обработанное дерево, то понимал, что дело было не в реакции Чана. Он знал, что Чан не будет расстроен. Чан не был проблемой. Проблемой был Чонин. Это казалось чем-то слишком детским, вот так без стука врываться в двери. И он всегда это знал, но ему всегда было наплевать. Но теперь вдруг это изменилось. Теперь вдруг это больше перестало быть- чем-то его. Теперь он не чувствовал себя полностью Чонином. Было невозможно точно понять, когда в нем случилась эта перемена, но она была. Неужели это взросление, задался вопросом Чонин, легко коснувшись кончиками пальцев дверной ручки. По другую сторону двери он слышал приглушенный голос Чана, половину его разговора. Или я становлюсь кем-то другим? Он повернул ручку, и дверь распахнулась. Чан поднял взгляд, когда заметил движение, но заметно расслабился, когда увидел в дверном проеме Чонина. Он показал Чонину указательный палец, прося его быть тихим, а потом жестом пригласил пройти в комнату. — Да, благодарю вас, да, на этот номер телефона, — говорил он, покачиваясь в компьютерном кресле вперед назад. Чонин вошел, сел на свое обычное место на диване и принялся ждать. — В любое время дня, еще раз благодарю. Чонину было немного любопытно, с кем и о чем разговаривал Чан, но когда тот повесил трубку, стало ясно, что никакого объяснения Чонина не ждет. Он посмотрел на Чонина и улыбнулся, откладывая телефон на стол и немного отодвигая его от себя. — Привет, Чонин, — тепло сказал он. — Неожиданно увидеть тебя одного. Чонин ожидал не этого, и это немного сбило его с толку. — О? — произнес он, неуверенный, смеются над ним или нет. И над ним смеялись, но в этом смехе не было злобы. Улыбка Чана игриво расширилась. — Я просто уже отвык видеть тебя без Минхо. — В его голосе слышалось что-то хитрое. Было приятно, что Чан был в хорошем настроении, а еще — что он наконец пребывал в том состоянии, где мог вести себя игриво. Но у Чонина было не то настроение, чтобы ответить на эту энергию взаимностью. Он улыбнулся, напряженно сжав губы, и сказал: — Минхо-хён готовил Джисону хороший ужин. Кажется, Феликс отдал ему остатки своей еды из Lotteria, а это не самая подходящая еда для человека, который восстанавливается от серьезной операции. Чан рассмеялся, уголок его губ в притворной гримасе опустился вниз. — Нет, Джисон хорошо восстанавливается, так что, наверное, несколько картошинок фри ему не повредят, — сказал он; взгляд его стал проницательным. — Но, думаю, ты пришел сюда не для того, чтобы пожаловаться на то, что Феликс кормит жирной едой больного. В чем дело? Чонин ссутулился на диване, сложив руки на коленях. Целый день он снова и снова думал о том, какие слова выбрать, как спросить. Он не привык настолько рассчитывать свои слова, а особенно- имея дело с Чаном. Чонин умел манипулировать, но не думал, что здесь сможет надув губы получить то, чего хотел — только не тогда, когда речь шла об убийстве. А намеки и скрытность наверняка только привели бы его туда же, куда привели с Сынмином. Чонин до сих пор не переставал злиться из-за той встречи. — Я хотел кое-что у тебя попросить, — сказал он, решив ничего не скрывать. Он посмотрел Чану в глаза. — Мне нужен номер телефона Хёнджэ. Мне нужно, чтобы он убил кое-кого. Раньше, когда Чонин сказал это, сынминово лицо приняло то пустое и безэмоциональное выражение, какое принимало, когда он был в шоке. Маску, чтобы скрыть эмоции. Но чаново лицо было куда более открытым, его было намного проще читать. Его губы удивленно приоткрылись, глаза расширились. — Убить? — эхом повторил он; его голос надломился. Он моргнул несколько раз, прогоняя часть шока с лица, и его брови нахмурились в недоумении. — Подожди, это связано с Хёнджином? — Нет? — произнес Чонин; он оказался совершенно сбит с толку, но быстро соединил точки. — Нет, — тверже повторил он. — Я хочу нанять его не для того, чтобы убить кого-то для Хёнджина, я хочу нанять его, чтобы убить кое-кого для меня. — Он изо всех сил старался звучать спокойно, сдержанно. Как звучали остальные, разговаривая с клиентами и партнерами о самых незаконных вещах. Но Чан смотрел на него так, будто он говорил на другом языке, будто у него появилась вторая голова. — Что? Нет! — сбивчиво проговорил он. Внутри Чонина снова вспыхнул гнев, как тогда, в мастерской. Он сидел, скрестив ноги, но выпрямил их, поставив ступни на пол. Он склонился вперед и положил сжатые кулаки на колени. — Что, значит всем можно ходить и убивать людей, Хёнджин-хёну можно убивать, кого он хочет, но мне нельзя? — потребовал он. Он знал, что его слова звучали слишком по-детски — только детей беспокоили такие вещи, как справедливость. Но это было правдой. Они принялись за задание Мэгпай по большей части для того, чтобы утолить чанову жажду крови; деньги и выгода всегда были вторичны, неважно, как Чан пытался выставить это. Феликс тоже был в значительной степени лично заинтересован в смерти своего отца. И никто и никогда даже не пытался остановить Хёнджина или хоть как-то уговорить его. Он довольно часто выходил на свои собственные маленькие дела, да и остальные точно убивали по разным причинам. Но бедному маленькому Чонину было нельзя? Дерьмо собачье. Чан смотрел на него тем укоризненным взглядом, каким смотрел иногда, словно Чонин сказал что-то, что ранило его. — Хёнджин убивает только плохих людей, которые заслуживают этого, не говори об этом так, будто он социопат, — пробормотал он. Дело было соверщенно не в этом, и Чонину хотелось закричать. — Я, — горячо произнес он, тыча пальцем себе в грудь, — тоже собираюсь убить плохого человека, который это заслуживает! Выражение на лице Чана никуда не пропало. Все выглядело так, будто весь этот разговор Чонин разочаровывал Чана, и это злило его еще сильнее. Почему Чонин отличался от остальных, почему к нему всегда применялись другие стандарты. Наконец Чан тихо спросил: — Кого ты хочешь убить, Чонин. Чонин вздохнул — не полной грудью, просто тяжело и несчастно выдохнул через нос. Это не твое дело, хотелось сказать ему, но в этом разговоре он применял другие тактики. Так что он сказал правду: — Отца Минхо-хёна. Это явно снова сбило Чана с толку. — Отца Минхо? — пораженно повторил он. — Ты хочешь убить отца Минхо? Неужели это правда вызывало такой шок? Они только что убили отца Феликса, имея на это полное намерение, это не было для него чем-то новым. — Да, — произнес Чонин сквозь зубы, изо всех сил держась за свое спокойствие. Моментального отказа не произошло. Чан выглядел так, будто все еще пытался осознать всю эту ситуацию, будто его мозг переходил на профессиональные рельсы. Это заставило Чонина сидеть на месте, поджав губы. Голова Чана медленно наклонилась в раздумьях, и он спросил: — Минхо знает об этом? И снова, с огромным самообладанием: — Да. — И он это одобряет? — Спокойно, без осуждения, но с огромным весом. — Он сказал мне, что мне нельзя делать это самому, и не хотел, чтобы это делал кто-то из команды, — ответил Чонин, полностью избегая вопроса об одобрении. — Поэтому я хочу нанять Хёнджэ, чтобы сделать это. Чан откинулся на спинку кресла; оно покачнулось и немного скрипнуло. Тот факт, что он все еще не говорил ему “нет”, немного успокаивал гнев Чонина. Давал ему надежду. Чан потер челюсть рукой по воображаемой щетине. Он сидел так, думая, настолько долго, что Чонин начал ожидать, что следующими его словами просто будет согласие, но когда он заговорил, то сказал: — Почему? Чонин знал, что попытка притвориться глупым сейчас не сработала бы, но все равно сделал это. — Почему? — повторил он. — Почему ты хочешь убить отца Минхо-хёна, — уточнил Чан, четко произнося каждое слово. Вопрос не был удивительным. В обычном смысле этого слова он не был даже сложным. Его причины были четкими и твердыми, обоснованными. Но он все равно вызывал в Чонине ненависть. Он столько лет работал над тем, чтобы выманить Минхо из его скорлупы, обжигаясь и стирая себя, не для того, чтобы просто рассказать обо всем первому, кто попросит его. Минхо был его, Минхо был очень закрытым человеком. Чонин знал об отце Минхо только потому, что сам Минхо доверил ему это. И это доверие было очень особенным, и оно досталось только Чонину. Джисон подслушал, да, но в этом не было выбора Минхо. Он не выглядел так, будто был особенно этому рад, но его разочарование не заставило бы Джисона забыть все, что он услышал. В этом смысле Минхо был прагматичным человеком. То, что он не разозлился, не значило, что он не был недоволен из-за того, что Джисон знал. То было случайностью. А это произошло бы намеренно. Чонин доверял Чану и знал, что ему доверял и Минхо, но не ему было принимать решение о том, что должен был доверять Чану Минхо. — Его отец — плохой человек, — так же осторожно ответил Чонин. — Не мне рассказывать еще что-то. Чану этого, казалось, не хватало. — Чонин, — сказал он, поднимая руку, чтобы большим пальцем потереть висок. — Я не знаю, что сказать об этом. — Ты и Сынмин-хён заставляете Хёнджин-хёна рассказывать каждую подробность того, что каждый из тех мужчин сделать с ним, прежде чем позволить ему уйти в ночь и сделать то, что он должен сделать? — снова злясь, спросил Чонин. — Или просто принимаете, что он может сделать этот выбор по своим собственным принципам. Ты думаешь, что я просто так это решил? — Почему всегда он, только он понимал, что Минхо тоже нуждался в защите? Потому что он даже пальцем не двинул бы для того, чтобы помочь себе сам. Чан моргнул и вдруг побледнел. — Отец Минхо- Это сравнение с Хёнджином. Чонин вскочил на ноги, не успев осознать этого, и почти закричал. — Даже если да — это не твое дело! Я пытаюсь- сделать все с уважением к нему, к его личным чувствам, как ты смеешь о таком спрашивать! Неважно, да или нет, это не твое дело! — Он вихрем развернулся, нашел под потолком, в углу, небольшую черную полусферу и полным ярости жестом указал на нее. — И ты, — сказал он, все еще глядя в камеру, — я знаю, ты смотришь, ты слушаешь, хоть я специально не рассказал тебе, кто моя цель, потому что это и не твое дело! Тебе можно иметь секреты, вести свои дела у нас под носом, всем остальным можно, блять, быть взрослыми, всем, кроме меня! Пошел ты нахуй за то, что послал меня сюда, а теперь шпионишь за мной! Телефон Чана провибрировал, и Чонин развернулся обратно. Чан бросил на него осторожный взгляд и проверил телефон. — Сынмин говорит, что выключил трансляцию, — напряженно проговорил он; Чонин просто стоял, тяжело дыша. Чан бездумно тапнул по экрану телефона, щелкая ногтем. — Чонин, — начал он и остановился. Он грубо потер лицо руками. — Я просто не хочу, чтобы Минхо был расстроен. Если бы я отправил отряд ассасинов, чтобы убить отчима Джисона, не думаю, что Джисон был бы особенно этому рад. А этот человек заслуживает того, чтобы его избили до неузнаваемости, и мы все это знаем. Но это не мой выбор, как бы я ни любил Джисона. — Ты хочешь, чтобы Минхо-хён написал мне разрешение для тебя? — немного язвительно спросил Чонин, хотя немного успокоился после своего всплеска эмоций. — Он хорошо знает, что я делаю. Но он и пальцем не пошевелит, чтобы отомстить за себя, потому что- — Чонин прикусил язык, чтобы не заканчивать эту фразу. Потому что в нем все слишком сломано, чтобы он хотя бы осознал, что заслуживает справедливости. — Он не хочет ни говорить, ни думать о своем отце. И в этом нет ничего страшного. Но я не могу позволить этому человеку жить. Только не сейчас, только не когда я знаю, что он сделал. Только не после того, как держал Минхо-хёна в своих руках, пока он успокаивался после кошмара. — Он остановился. — Только не сейчас, когда мне тоже снятся кошмары после того, как он рассказал мне. Убийство отца Минхо не исправило бы все как по мановению волшебной палочки, но от него точно не стало бы хуже. Чонин не хотел видеть этого снова. Маленького Минхо, с его растрепанными черными волосами и даже в детстве темными кругами под глазами. Его хёна, его милого хёна, которого нужно было беречь и любить. Чонину так хотелось, чтобы он мог вернуться назад во времени и подхватить этого ребенка в свои руки, спрятать его подальше. Было физически больно знать Минхо, знать, каким нежным и достойным уважения он был, как он тянулся к одобрению и любви, сам того не зная. Представлять все это в ребенке, который так хотел быть ближе к своему родителю, который вместо этого- вместо этого- Этим утром страх Минхо не был чем-то неожиданным, но он не был похож на весь тот страх, который Чонин видел в нем раньше. Это напугало и его самого. Не по той же причине — он не боялся отца Минхо или его самого. Он боялся за- психическое состояние Минхо. Боялся, что его доброго, измученного хёна это толкнет слишком далеко. Что за нити свитера, изношенного до истончения, потянут слишком сильно. Чонин никогда не боялся Минхо, никогда, но этим утром в нем явно что-то пошатнулось. Человеку, который причинил его Минхо-хёну такую боль, не могло быть позволено жить. И если Чан не собирался ему помогать, Чонин сам нашел бы Хёнджэ, как только мог бы. Чан тихо произнес: — Я всегда думал, что это тюрьма- сделала его таким. — Он не пытался получить от Чонина ответа, просто рассуждал вслух. И его слова можно было понять. — Я тоже так думал, — ответил Чонин; ему все еще не нравилось то, как этот разговор казался- сплетнями о Минхо за его спиной. Но Чан не пытался делать ничего подобного, он знал, так что пошел ему навстречу. — То есть, не думаю, что от нее стало лучше, думаю и там все было плохо. Он и о ней не любит рассказывать. — Все вели себя очень хорошо. Ложь, сплошная ложь и отговорки. — Но он не боится тюрьмы так, как боится своего отца. Он не приходит в панику от мысли о тюрьме, как приходит от мысли об отце. Хён, ты представляешь себе, насколько ужасным должен быть человек, чтобы Минхо-хён его боялся? Цвет так и не вернулся на лицо Чана. Он выглядел задумчиво, его взгляд был направлен куда-то на миллион миль вперед. Чонину было интересно о чем он думал, задавался ли все еще вопросом о том, был ли Минхо таким же, как Хёнджин. По правде говоря, Чонин не знал всего, и не думал, что насилие, применявшееся к Минхо, было сексуализированным, таким же жестоким, но разве от этого оно заслуживало отмщения меньше? Минхо мучали одним способом, а Хёнджина — другим. Но Чонину все еще не нравилось то, о чем мог сейчас думать Чан, но он понятия не имел, как отвести его от этих подозрений, не раскрывая того, что он все-таки знал. А то, что все же было ему известно, нисколько не утешило бы Чана. Наконец Чан снова поднял на него взгляд над разделявшим их столом. — Я могу вообразить себе, какой он монстр, — тихо сказал он. — Но, кажется, ты хочешь убить его не ради Минхо. — Это для нас обоих, — сказал Чонин. Он заставил себя стоять твердо, сжал руки в кулаки, впившись ногтями в ладони. — Его отец не должен жить. Люди, которые причиняют боль детям- они не заслуживают воздуха, которым дышат. Он где-то там, просто живет свою жизнь, хотя не должен. Ради Минхо-хёна, за всю его боль, он должен умереть. Это- это справедливо. Это — единственное, что справедливо. — Он сглотнул, и его лицо сморщилось. — Это и ради меня, да, — признался он. — Потому что я пообещал Минхо-хёну, что не буду искать его сам. Он был в таком ужасе от одной только мысли о том, что я могу оказаться в одной комнате с его отцом. Но я не знаю, как долго смогу держать это обещание. Мне нужно, чтобы этого человека больше не было. Мне нужно- чтобы эта ярость во мне затихла. Она превращает меня во что-то другое. Во что-то другое, в кого-то другого. И, по правде говоря, Чонина это не пугало, не шокировало и не беспокоило. Но должно было. Правда, должно было. То, как сильно он хотел смерти этого мужчины- больше, чем его смерти. Хуже, чем смерти. Он хотел, чтобы отец Минхо боялся, чтобы его ужас был так же силен, как наверняка был ужас Минхо, когда он был маленьким мальчиком. Он хотел, чтобы этот ужас ему принесли чониновы собственные руки. Он хотел сжать пальцы на его шее, хотел держать его наполненной ледяной водой ванне и поднять его, позволив сделать вдох, в самый последний момент. Хотел повторять это снова, снова и снова, пока у него изо рта не пошла бы пена, пока его глаза бы не закатились, и на каждом своем выдохе он не стал бы умолять о пощаде. И Чонин засмеялся бы, глядя в его покрывшееся пятнами, багровое лицо, и снова окунул бы его под воду, а потом еще, и еще, пока его ноги не перестали бы брыкаться, пока его конвульсии не остановились бы. Но Минхо сказал ему “нет”, так что кому-то другому нужно было сделать это за него. Иначе не могло быть. Глаза Чана были такими большими и темными. Он выглядел немного напуганным. Таким напуганным, каким должен был быть Чонин — но не был. Он смотрел и смотрел, не отводя глаз, словно впитывая вид Чонина перед собой, осознавая его по-новому. Может быть, осознавая по-новому и многие другие вещи. Потом он сглотнул, слишком громко в тишине комнаты, и кивнул. Он достал небольшой желтый блокнот, записал в нем что-то, вырвал листок и положил его на стол, подвинув навстречу Чонину. Когда Чонин взял его в руки, то обнаружил на нем номер телефона. — Держи, — сказал он немного грубо. Немного обеспокоенно. — Скажи, что пришел от Криса. Чонин держал листок, хрустевший между его пальцев, обеими руками. Он смотрел на маленькие черные цифры, и его накрыла волна эмоций — слишком сильная и слишком быстрая, чтобы сдержать ее. Он моргнул, но это никак не остановило заполнившие его глаза слезы. Цифры поплыли, и когда он снова моргнул, на листок упала одна слезинка. Он не мог пока посмотреть на Чана, мог только глупо стоять, уставившись на записку; по его лицу текли слезы. В его руках было то, что должно было помочь освободить Минхо, хотя бы еще немного. Раздался тихий голос Чана, полный страха и боли. — Ты и вправду так его любишь. Что-то в этих словах из его уст заставило Чонина по-настоящему расплакаться, уродливо сморщив лицо. Он закрыл глаза рукой, пытаясь хоть немного спрятаться, и влажно всхлипнул. То, что Чан вот так видел и принимал его чувства, было очень- эмоционально, да, но здесь было и нечто большее. Чонин действительно любил Минхо. Он так, так сильно его любил. И он не был готов к тому, что любовь могла сделать с человеком. То, насколько глубокой она могла быть, насколько отчаянной. То, как иногда ему казалось, будто он зашел слишком далеко в море, а дно вдруг провалилось под его ногами и внизу оказалась черная, зияющая морская пасть. — Да, хён, — дрожащим голосом прошептал он. — Я так люблю его. Я сделал бы для него что угодно. — Он уронил руку и наконец смог посмотреть Чану в глаза, все еще плача; фигура Чана плыла от слез. Это не было непривычным для него видом — Чонин был плаксой, всегда им был, но все же. — Хён, это так трудно? Мне кажется, будто я тону, так и должно быть? Любовь — она всегда такая? Было удивительно, что Чан не поднялся на ноги, чтобы утешить его. В каком-то смысле этот разговор, наверное почти впервые за все время, Чан вел себя с ним как с равным, как со взрослым. Он просто посмотрел на то, как Чонин вытер слезы, и сказал, задумчиво, серьезно. — Да, думаю, настоящая любовь именно такая. Это бывает страшно, это бывает- трудно, да. Но в этом нет ничего плохого. — Ты чувствуешь то же самое к Феликс-хёну? — всхлипывая, спросил Чонин. — Будто однажды она меня убьет? — с кривой усмешкой, немного самоуничижительно, немного мрачно сказал Чан. Чонин кивнул. — Да, я чувствую именно это. — Это ужасно, — прорыдал Чонин, и Чан слабо, тихо рассмеялся. — Да, — сказал он, приподнимая уголок губ в улыбке и глядя на то, как плачет Чонин. Его глаза были полны любви, снова показались Чонину знакомыми. — Да. Чонин все всхлипывал и всхлипывал. Он потер лицо рукавами, пока на них не осталось ни одного сухого места. Поднимись он в квартиру, и Минхо заметил бы, что он плакал, и у него не нашлось бы оправдания этому. Он представлял, как скажет Минхо, Я просто так тебя люблю, и увидит, как он весь покраснеет, смутится и забеспокоится. Как невыносимо. Так что долгие несколько минут он просто стоял на месте, пытаясь взять себя в руки. Он свернул маленький листочек бумаги и спрятал его в рукаве, где Минхо его не нашел бы. —— После разговора с Чонином Чан и не надеялся на то, чтобы снова сконцентрироваться на работе. За годы он уже научился сажать себя за стол и все внимание обращать на дело, и, по правде говоря, теперь уже был в этом хорош — но это было навыком, который ему пришлось освоить так, как другим, возможно, не приходилось. Или, возможно, другие просто учились этому в школе, когда их заставляли часами сидеть за партой. Даже когда Чан все-таки ходил в школу, это случалось не каждый день. Но по-настоящему способным он был не в такой работе, которая делалась за столом, и, когда сидеть спокойно ему не удавалось, заставить себя продолжать было невозможно. Но он старался изо всех сил, провел за столом несколько часов, не делая ничего продуктивного и полезного, просто бездумно щелкая по письмам на почте. Только осознав, что он провел пять минут открывая и закрывая одно и то же письмо о новой партии товара от их поставщика алкоголя в Maniac, он бросил все попытки. Ему нужно было- отвлечься. Ему нужно было сделать что-нибудь, перестать сидеть на месте и думать о покрасневших глазах Чонина, о его голосе, когда он говорил мне кажется, будто я тону. Перестать видеть перед глазами картинки Минхо маленьким ребенком в темной тени жестокого существа над ним. Он запер за собой дверь своего офиса и прошел через компьютерную — в ней, теперь совсем неиспользованной в последние недели, стояла грустная атмосфера заброшенности — и вышел на лестницу. Он не знал, куда пошел Чонин: наверх, в квартиру, или вниз, в свою новую комнату, но когда он прошел мимо их двери, за ней не раздавалось ни звука. Его взгляд скользнул по двери спальни Джисона, как скользил по ней с самой первой ночи с возвращения Джисона из больницы. Его мозг словно не мог вынести того, чтобы смотреть на нее. Всякий раз ее вид, казалось, по-новой напоминал ему, что Джисон мог в нее не вернуться. В коридоре было очень холодно, но когда он открыл дверь мастерской Сынмина, то его встретила волна теплого воздуха и шум его маленького электрического обогревателя. Еще его встретил вид Чанбина, сидевшего за верстаком, держа перед собой планшет и несколько пакетов с украшениями, которые они вынесли из хранилища. Сынмин, за своим столом, перед компьютером, как всегда, повернулся лишь достаточно, чтобы сказал: — Привет, хён, — и вернулся к своим экранам. В одном ухе у него был наушник. Чан задавался вопросом, скажет ли он что-нибудь еще после того, чтоб было сегодня с Чонином, покажет какую-нибудь реакцию. Но Сынмин явно больше не планировал ничего говорить. — Привет, — оживленно сказал Чану Чанбин. — Я тебе нужен? На мгновение Чан застыл в дверном проеме, осознавая, что, хотя Чанбин и не был ему нужен, он все равно хотел его увидеть и, вместо того, чтобы пойти в его комнату или в тренажерный зал в подвале, он пришел сюда, ожидая увидеть его именно здесь. Он не был точно уверен, что знал, почему: только вот Чанбин проводил здесь столько времени — но не успела эта мысль укорениться в его голове, Сынмин оглянулся на него и недовольно сказал: — Хён, ты выпускаешь тепло. — О, прости, — сказал Чан и вошел в комнату, позволив двери закрыться за ним. Сынмин закатил глаза и снова отвернулся. Он просматривал какие-то записи с камер видеонаблюдения на улице, которая Чану была не особенно знакома. Запись шла в тройном ускорении, так что, что бы ни искал Сынмин, это явно не было что-то мелкое. Чанбин хихикал. Чан подошел ближе, чтобы дать ему подзатыльник — Чанбин успешно увернулся, но чуть не упал со стула — и прошел к другому концу верстака, чтобы сесть напротив Чанбина. Тот посмотрел на него, сначала с весельем, но потому — немного более обеспокоенно. — Все в порядке, хён? — спросил он. Чан напряженно улыбнулся ему. — Да, — ответил он. — Все нормально. Просто- только что поговорил с Чонином. С ним тоже все хорошо, — быстро добавил он, когда на лице Чанбина появилось волнение, а губы вопросительно изогнулись, явно говоря, что Чанбин ему ничего не рассказал. — Просто- он немного расстроился из-за кое-чего. Но с ним все хорошо. Чанбин кивнул, нахмурившись. Он выглядел, как человек, пытающийся выбраться из липкой ситуации; он сказал: — Он всегда легко плакал. И это было правдой, но не в таком смысле; Чан не думал, что когда-либо видел Чонина таким, как только что в своем офисе. Это было не то поведение маленького плаксы, к которому он привык: он видел, как Чонин мог расплакаться, ударившись пальцем ноги о кофейный столик, или залиться слезами, смотря эпизод дорамы, в котором что-то казалось ему слишком грустным. Эти слезы были слезами взрослого человека — Чонин был уже взрослым. От этого осознания было не по себе. Иногда он скучал по девятилетнему мальчику, которому нужен был только Чан. Нужно было переменить тему. — Появилось что-нибудь новое за последние часы? — легко спросил он. Это было обращено ко всем в комнате, и ответил ему Сынмин: — Не особенно, — сказал он. — Все еще ни намека на то, кто убил Ли Джерима. Еще несколько мелких банд попытались взять ответственность на себя, но невозможно, чтобы хоть у кого-то из них было достаточно людей и ресурсов на то, чтобы сделать что-то подобное. Только шум наводят. Чан вздохнул. — Все, что они делают — это привлекают к себе внимание, — сказал он. — Опасное дело, если вы маленький отряд. — Чан всегда это знал, и именно поэтому годами строил свою репутацию медленно, но верно, не попадаясь никому на глаза. Он незаметно проскользнул в этот мир, никак не выбиваясь из него. — Думаю, некоторых из них ждет грубое пробуждение, — сказал Чанбин. — Если все так пойдет, то очень скоро начнется большой беспорядок. Это, без всякого сомнения, было правдой. Ли Джерим был у власти всю жизнь Чана, и сила эта перешла к нему от отца, который и принес ее в семью Ли. Этот город не привык к тому, чтобы вот так остаться без главного источника силы, не привык к конфликтам, возникавшим из-за того, как много людей пытались ухватить себе хоть немного власти. Может быть, ему стоило испытывать вину за то, что именно он стал этому причиной, но он не мог. Он отомстил, а идиотам, которые во всем этом умудрились погибнуть, стоило быть умнее и держать головы низко. — Если бы мы захотели, было бы легко сложить все, что мы сделали, на них, — сказал Сынмин. — Было бы несложно выставить все так, будто это они виноваты во всем, что произошло в Blackbird’s — только не тогда, когда всем так хочется, чтобы их за это запомнили. Эта мысль раз или два приходила в голову Чану, но он был рад, что первым ее озвучил именно Сынмин. Он мог без всяких последствий вести себя корыстно, потому что все этого от него ожидали. — М-м, — тихо прогудел он себе под нос, а потом сказал: — Составь мне список людей, которые берут на себя работу в Blackbird’s, и тех, кто говорит, что убил Ли Джерима. Посмотрим, насколько они пересекаются. Может быть, там найдется кто-нибудь, кого нам- лучше всего обвинить. Сынмин кивнул. В его глазах блестело что-то такое, от чего становилось ясно, что он займется этим прямо сейчас — словно только и ждал разрешения. Чану было интересно, о чем именно говорили в сети. Сынмин выглядел так, как выглядел, когда в его профессиональной репутации кто-то сомневался. Чан протянул руку и взял один из пакетов с украшениями. В нем лежало ожерелье, золотое и, на его неопытный взгляд, бриллиантовое. Оно было безвкусным — он никогда бы такое не купил, но на одно дикое мгновение ему в голову пришла мысль о том, что он хотел бы увидеть, как оно смотрелось бы на шее Феликса. Мысль эта была особенно изращенной, учитывая то, как это ожерелье оказалось у них, но это делало ее только более привлекательной. Чанбин сказал: — Сынмин нашел контакты пары перекупщиков, с которыми он работал. Мы решаем, что продать первым делом. Будь это кто-то другой, Чан попросил бы информацию на этих людей, письменную справку обо всем, что знал о них Сынмин. Но Сынмин, пожалуй, мог куда лучше и проницательнее судить о характерах людей, чем он сам. Если у него был контакт, это был не случайный человек, чье имя он просто узнал. Этот человек был наверняка проверен лучше, чем все спецслужбы проверяли своих потенциальных шпионов. Так что вместо того, чтобы попросить эту информацию, он сказал: — Не торопись с этим. Лучше пусть пыль уляжется, прежде мы начнем публично все это показывать. Чанбин кивнул, тыча пальцем в пакет, в котором, судя по всему, лежали только кольца. — Честно говоря, хён, я по большей части занимаю себя хоть чем-нибудь, пока не сижу с Джисоном. Чан почти инстинктивно бросил взгляд на мониторы, на которых транслировались видео с камер по всему дому, и увидел, что Джисон лежал на своей маленькой постели в гостиной и, судя по всему, спал. Теперь он был один; Минхо и Чонин, по-видимости, закончили есть с ним и куда-то ушли. Джисон спал и тогда, когда Чан сегодня утром ушел из квартиры, двигаясь очень тихо, чтобы не разбудить его. — Как Джисон? — спросил он, чувствуя, как сжалось его сердце при взгляде на зернистую картинку мальчика, свернувшегося в кровати. — Все хорошо, — сказал Чанбин. Голос его был спокойным, но не пренебрежительным. — Я помог ему помыться, пока вас не было. Кажется, это очень его подбодрило, но он сразу же вырубился. Он иногда просыпается, чтобы поесть, но большую часть времени просто спит. — Это нормально? — спросил Чан. Он, по правде говоря, не имел ни малейшего представления, но звучало это пугающе. — Он много спит, — сказал Сынмин. Он перестал смотреть записи, но теперь на его экране был открыт какой-то сайт, который он пролистывал так быстро, что становилось ясно: он ничего на самом деле не видит. Просто бегает глазами, слушая разговор. — Это очень нормально, он будет чувствовать усталость еще долгое время. Я прочитал записи из больницы- — Ну конечно, — сказал Чан; его сердце было полно теплой нежности к Сынмину. Сынмин полностью повернулся к нему в своем кресле и прожег его взглядом. Чан улыбнулся ему в ответ, зная, что это только сильнее его выбесит. Сынмин прищурился, но фыркнул и сказал: — Пройдут месяцы, прежде чем ему станет лучше. Даже когда он не будет спать большую часть времени, ему еще долго будет нелегко двигаться. Он будет быстро уставать. Нам, возможно, придется придумать ему место получше, чем надувной матрас посреди гостиной. Чан медленно кивнул. Это почти на сто процентов было правдой; если восстановление Джисона обещало занять столько времени, им еще нескоро удалось бы безопасно позволить ему вернуться в свою спальню. Чану хотелось бы хотя бы, чтобы к этому моменту он мог ходить без боли, не говоря уже о том, чтобы подниматься по лестнице. — Не думаю, что Джису планирует задержаться здесь, — сказал Чан. — Когда она уедет, мы, может быть, сможем переместить Джисона в комнату Чонина. Хотя бы пока ему не станет немного получше. — Я подделал рецепт на обезболивающие Джисона на несколько месяцев вперед, — сказал Сынмин. — На хорошие. Хён заберет их завтра. — Насколько хорошие? — спросил Чан. — Хорошие, — прямо сказал Сынмин. — Когда мы выписывали Джисона из больницы, нам дали таблеток всего на неделю. Этих ему должно хватить еще на пару недель. Чанбин перегнулся через стол, прикрыв рот рукой, словно сплетничающая старушка. Чан к своему стыду обнаружил, что тоже склоняется к нему. — Джисон сказал, что Хёнджин сегодня утром дал ему таблетки, — слегка заговорщическим тоном сказал ему Чанбин. По правде говоря, Чан почувствовал, как его настроение становится лучше, когда услышал эти слова. Судя по всему, на его лице это было видно, потому что Чанбин откинулся назад и сказал: — Ага, я почувствовал то же самое. Судя по всему, то произошло, когда все еще спали. И Хёнджин не выходил из комнаты с того момента. Чан почувствовал как чудесное счастливое настроение покидает его. Он простонал и потер лицо рукой. Он не знал, как иметь дело с той частью того, что происходило с Хёнджином. Прошлой ночью, когда все закончилось и он отправил Хёнджина в постель, он знал, что не исправил всего. Что-то подобное было просто невозможно. И все-таки он знал, что Хёнджин сможет продолжить двигаться вперед, как он делал всегда. Хёнджин всегда был достаточно силен, чтобы ему это удавалось. Но Чан не знал, видит ли хоть какое-то разрешение этой ситуации с Джисоном. Одна только мысль о Хёнджине в отношениях с кем угодно была такой дикой, что он не знал, как дать ей ход. По правде говоря, ему вообще не хотелось ее касаться. Он вмешался в отношения Минхо и Чонина, и результат оказался настолько ужасен, насколько только было возможно, и Хёнджин заслуживал намного, намного большей приватности, чем все в этой семье в подобных делах. — Боже, какой же беспорядок, — сказал он. Чанбин издал небольшой звук согласия, но не стал советовать, как выйти из этой ситуации. Обычно они одинаково понимали, как действовать по отношению к Хёнджину, и так было с самых первых дней. Чанбин позволял Чану вести, когда речь шла о Чонине, но с Хёнджином действовал всегда он. Тот факт, что сейчас он не предлагал никакого решения, говорил о том, насколько серьезной была ситуация. Чан протянул руку и похлопал Чанбина по плечу в шутливо мужественной манере. — Не воспринимай это неправильно, — сказал он, — но, блять, как же я рад что мне не приходится волноваться о том, что и у тебя начнется драма с отношениями. Он ждал, что Чанбин притворно разозлится, правильно воспримет его слова, как довольно злой комплимент — Чанбин был одинок все то время, что Чан его знал. Он ни в каком смысле слова не был девственно-чист, он выходил, чтобы найти себе партнера на одну ночь чаще, чем это удавалось Чану, но в отличие от Чана, иногда создававшего хоть сколько-нибудь долгие связи с некоторыми из своих партнеров, Чанбин не делал этого никогда. Чего он не ожидал, так это того, что Чанбин посмотрит ему в лицо, потом — на Сынмина, который застыл перед своими мониторами, больше не листая страницы, не делая ничего. Потом Чанбин перевел взгляд на Чана и очень серьезно сказал: — Хён, мы с Сынмином были в отношениях весь последний год или около того. Если бы Чан услышал эти слова вне контекста, если бы в комнате сейчас был только он и Чанбин, он, может быть, рассмеялся бы. Принял это за шутку, немного плохую, но все же шутку. Чанбин, который никогда и ни с кем не встречался, и Сынмин, который просто не любил людей, никогда не выходил из своей маленькой комнаты, если это было возможно. Чан подумал бы, что это шутка, потому что чем еще этому быть? Только вот- Чанбин не выглядел так, будто шутил. А Сынмин повернулся в кресле лицом к ним, и он смотрел на Чанбина с таким выражением на лице, которое Чан мог бы описать только как злое, но такое злое, какого мог достичь только Сынмин: его губы были поджаты, глаза сужены, а во взгляде читался вопрос — как мир хочет, чтобы он имел дело с этими людьми? Но еще на его щеках был румянец, и он ничего не отрицал. Он ничего не говорил. — Подожди, — сказал Чан. Чанбин терпеливо смотрел на него, словно ждал, пока Чан окажется с ним на одной странице — какой бы эта страница ни была. — Подожди, ты- серьезно? — Я бы не назвал это отношениями, — пробубнил Сынмин себе под нос одновременно с тем, как Чанбин сказал: — Да, хён, — а потом добавил, — прости, что держали это в секрете от тебя. Чан издал звук, похожий на бульканье кипящего чайника. Ему казалось, будто кто-то достал его мозг из его головы, перевернул и вернул на место. Осознать это было еще удивительнее, чем осознать, что Хёнджин был влюблен в Джисона. Хёнджиновы чувства, по крайней мере, были внутри его головы и сердца, и Чан ни за что не смог бы их найти; если бы Хёнджин не захотел признаться ему, Чан не смог бы открыть его ребра и посмотреть. Но это- это было по-другому. Это были действия. Сейчас Чан видел то, чего никогда раньше не замечал, складывал все свои старые знания в новом свете этого осознания: то, сколько времени Чанбин и Сынмин проводили вместе, здесь, в этой мастерской; то, как Чанбин начал делать все свои дела здесь, говоря, будто не может найти для этого лучшего места; то, сколько раз на собраниях Чанбин говорил “Сынмин мне рассказал…”. Один раз Чан даже обратил на это внимание — “Сынмин тебе ужасно много всего рассказывает,” — сказал он, — “Даже те вещи, которые должны быть секретом.” И все-таки Чану не удалось это понять. Ему казалось, что он никогда и не понял бы, если бы сам Чанбин не рассказал ему. Одна только мысль о том, что Чанбину удалось скрыть свою любовную жизнь в секрете, пока чанова собственная оказалась на виду у всего дома, была одной из самых поразительных вещей, которые Чану только приходилось осознавать. — Это- — Ему пришлось остановиться и откашляться. — Это потому что я заставил вас чувствовать себя так, будто вы не можете рассказать мне? Будто я не поддержу вас? Я знаю, после того, что произошло с Чонином и Минхо, у меня не особенно хорошая репутация, но- — Нет, — твердо перебил его Чанбин. — Нет, дело было не в этом, хён, никогда не в этом. Мы просто хотели приватности, вот и все. — Он бросил взгляд на Сынмина, и стало ясно, что между ними происходил безмолвный разговор. Чан чувствовал, как от одного вида этого у него кружится голова. Он и Феликс делали совершенно то же самое, и он не мог понять, видел ли когда-нибудь раньше, чтобы это делали Чанбин и Сынмин, или просто никогда не замечал. Сынмин вздохнул. — Сначала это был просто секс, — тихо сказал он. — Я всегда скрывал подобное от своих команд, потому что иногда такие отношения могут пойти не так. Чану пришлось прикусить язык, чтобы не выпалить первую свою мысль — ты делал это раньше? Сынмин пришел к ним прямо перед своим девятнадцатым днем рождения, язвительным, тихим и боявшимся выходить на улицу. Чан был полностью уверен, что он был девственником и что его нисколько не интересовали обыкновенные нужды, какими обладало все остальное человечество; Сынмин, казалось, был выше всего этого. Чанбин соскользнул со своей табуретки и прошел от стола к сидевшему в компьютерном кресле Сынмину. Он потянулся вперед и взял Сынмина за руку, не колеблясь и явно нисколько не ожидая, что ему могут отказать. Сынмин не только позволил ему — он заметно сжал его руку в ответ. — Это превратилось во что-то настоящее, — сказал он, — и мы хотели узнать эти чувства наедине, так, чтобы вы, любопытные носы, не влезали в наши дела. Слишком много открытий за один разговор. Чан несколько мгновений просто смотрел на их сплетенные руки, потерянный и сбитый с толку, а потом медленно проговорил: — Я очень рад за вас обоих. Чанбин рассмеялся — не обыкновенным своим заразительным смехом — но все же рассмеялся и посмотрел на Чана уже с чуть меньшим волнением во взгляде. — Звучит непохоже на то, хён. — Мне нужно многое осознать, — сказал Чан. — С тем же успехом вы могли уронить мне на голову булыжник. — Чанбин снова рассмеялся, и этот смех звучал куда более настоящим, чем предыдущий. — Я правда ничего этого не видел, ничего. Я поверить не могу, что вам удалось скрывать это ото всех весь последний год. Чанбин и Сынмин снова обменялись взглядами. Как Чан раньше этого не замечал? — Ну, — сказал Чанбин, — вот в чем дело: Минхо-хён и Чонин уже все знают. Чан почувствовал, как все его способности справляться с ситуацией просто сломались. И без того плохо было осознать, что Чанбин скрывал это от него, но идея того, что Чонин знал этот секрет и сумел не раскрыть его, была просто поразительна. Он вскочил на ноги, ударяя ладонями по верстаку. Сынмин вздрогнул; Чанбин, так хорошо его знавший, широко улыбался. — Ну хорошо! — сказал Чан, слишком громко, слишком высоко. — Я ухожу! — Хорошо, хён! — весело сказал Чанбин. — Скажи, если понадоблюсь! Стоило отдать Чанбину должное — он сдерживал смех до того, как Чан почти не вышел из мастерской, но в тот короткий миг прежде чем дверь захлопнулась, он услышал, как за ней начался хохот. После этого он оказался в полной тишине, просто стоя в коридоре, будто- не знал, где теперь верх, а где низ. По лестнице он поднялся словно в тумане; его мозг был полон одной только мыслью: Чанбин и Сынмин, они в отношениях, Чанбин и Сынмин. Он вернулся в офис, даже не приняв решения идти туда, ведомый одним только инстинктом. Он закрыл дверь, сел за стол и уставился в потемневший монитор своего компьютера. Чанбин и Сынмин, подумал он. Вот дерьмо! Он понятия не имел, как долго сидел на месте. Когда он вошел в офис, уже было темно, а когда в его дверь постучали, стало еще темнее. Этот стук костяшек был ему уже так знаком, и от одного его звука у Чана теплело на душе. — Ты можешь войти, Феликс. Дверь открылась, и за ней оказался Феликс — благословенный вид. Он был одет в пижамные штаны в светло-голубую клеточку и одну из футболок Чана, снова украденную из корзины с бельем — Чан помнил, как носил ее на прошлой неделе; это, казалось, было годы назад. Его лицо слегка блестело, и становилось ясно, что он сделал несколько процедур из хёнджиновой рутины ухода за кожей. — Хён, — сказал он, проходя в офис в кроссовках. — Уже поздно, пойдем в постель? — А? — произнес Чан; он разблокировал экран своего телефона и с удивлением обнаружил, что и вправду было поздно. Гораздо, гораздо более поздно, чем когда он спустился в мастерскую. Сколько же времени он провел сидя здесь и глядя в пустоту? — О, — сказал он, поднимая взгляд на Феликса, теперь оперевшегося о его стол. По правде говоря, мысль о том, чтобы пойти в постель вместе с Феликсом звучала, как настоящий рай. — Да, я- поднимусь. Но теперь Феликс смотрел на него обеспокоенно, и между его бровями пролегла очаровательная складочка. — Ты в порядке? — спросил он. — Ты выглядишь- что-то случилось? Я могу помочь? — Ничего не случилось, — сказал Чан. Явно, это было недостаточно убедительно для Феликса, потому что он обошел стол и, когда Чан немного отодвинулся на кресле, уселся ему на колени. Руки Чана обвились вокруг него, крепко держа его на месте, а Феликс обнял его шею, чуть отстранившись, чтобы заглянуть ему в лицо. — А, просто- ну, Чанбин только что- рассказал мне, что он и Сынмин. Э-э. В отношениях? Он ожидал такого же шока, какой испытал сам; того, что Феликс удивленно воскликнет и потребует подробностей. Чан не смог бы ничего ему дать, потому что теперь, думая об этом, он понимал, что ничего особенно не спросил. Чанбин должен был знать, что Чан расскажет Феликсу — а то, что об этом уже знали Минхо и Чонин, говорило о том, что это уже не было такой уж тайной. Но когда Чанбин сказал ему, что Сынмину хотелось личного пространства, Чан- не захотел его расспрашивать. Но вместо шока в ответ на эти новости Феликс сказал: — О! Он тебе рассказал? Чан посмотрел на него, широко распахнув рот. Потом он в абсолютном отчаянии проговорил: — Ты уже знал? — Узнал совсем недавно, — успокоил его Феликс. Он провел рукой по его волосам, наверняка безнадежно взъерошивая их. — Они не говорили мне, я просто понял это сам, когда мы возвращались из больницы после того, как- в ту первую ночь Сынмину было нехорошо, и Чанбин позаботился о нем и назвал его милым. И после этого в моей голове все встало на свои места. Чан молчал. Феликс снова погладил его по волосам, а потом еще раз, когда Чан прильнул навстречу его касанию, безмолвно прося еще. Может, это было немного по-детски, но ему хотелось, чтобы его утешили. Он хотел быть любимым в чьих-то руках, хотел, чтобы ему снова напомнили, что он мог исправить совершенные в прошлом ошибки. — Он мне не говорил, — наконец очень тихо проговорил он. — Сказал, что это происходит уже больше года. Чанбин всегда все мне рассказывал, но это — нет. Я боюсь, что он мог думать, будто я этого не одобрю. Правда была в том, что Чан, возможно, и не одобрил бы, если бы узнал об этом сам. Он не стал бы пытаться это остановить — и уж точно не стал бы делать это так драматично, как с Минхо и Чонином — но он захотел бы, чтобы Чанбин серьезно задумался о своем решении. Взвесил все риски того, чтобы спать с членом команды, подумал о том, что могло бы случится, если бы все пошло не так, положил бы на чаши весов нужды команды и его желание к одному конкретному человеку. И Сынмин ведь был таким юным; Чанбину нужно было бы заботиться о нем, как старшему, более опытному в этих отношениях. Чан и вправду был самым худшим из всех лицемеров. Феликс склонился вперед и поцеловал его в скулу, мягко прижавшись губами и задержавшись. — Не думаю, что дело в этом, — сказал он. — Они хранили это в тайне ото всех. Им просто хотелось, чтобы это было только для них. — Он улыбнулся, немного хитро. — Не все крутится вокруг тебя, хён. Чан рассмеялся, немного удивленно, но совершенно очарованно — как всегда, когда Феликс был с ним дерзким. — Спасибо за напоминание, — сказал он. — Большой голове хёна это нужно. — М-м, — тихо протянул Феликс, прежде чем склониться и поцеловать его — на этот раз, в лоб. — Ложись в постель, — сказал он. — Хочу использовать твою грудь как подушку. Чан улыбнулся, зная, что на его лице была такая нежность, увидев которую Чонин или Хёнджин попытались бы бросить в него ботинок. Феликс же просто улыбнулся в ответ. — Твое желание — мой приказ, — сказал он. —— После того, как Чан ушел, в комнате повисла тишина. Не звенящая, не пугающая — но все же тишина. Чанбин несколько долгих секунд посмотрел на закрытую дверь, неуверенный, что именно увидит, когда повернется к Сынмину, но когда он наконец нашел на это смелость, Сынмин не него даже не смотрел. Он смотрел на мониторы, на трансляции с камер. Чанбин тоже посмотрел туда: Чан поднялся по лестнице, направляясь, наверное в свой офис; Джисон был в гостиной, лежал, свернувшись под одеялом на матрасе, который Чанбин надул для него перед ужином; Джису тоже была на кухне и готовила, судя по всему, самую беззвучную тарелку рамена в мире. Больше никого не было видно. — Прости меня, — сказал он, когда тишина стала слишком невыносима. Тогда Сынмин посмотрел на него. Чанбин задавался вопросом: понимал ли Сынмин, понимал ли по-настоящему, насколько сильно он любил его глаза. Все-таки, Чанбин довольно часто ему это говорил — но чаще всего во время секса, когда он- хуже всего мог держать свои мысли при себе. В этом смысле он был стереотипным мужчиной и иногда думал, что Сынмин мог считать, будто он говорит это неискренне. Это было неправдой, полной неправдой. Когда Сынмин смотрел на него вот так, ясно и прямо, Чанбину немного казалось, что он понимает поэзию. Не то чтобы он когда-нибудь смог бы ее писать — не то чтобы он когда-нибудь ее читал — но он понимал, для чего она была нужна. — Правильно, — сказал Сынмин спустя несколько мгновений, что они просто смотрели друг на друга. — На моей наволочке остались пятна крови. — Не- — начал Чанбин и замолк. Сынмин вгляделся в его лицо своими прекрасными, но нечитаемыми глазами. Когда он на что-то злился, это было легко понять. Даже когда он был хоть немного раздражен чем-то, он превращал это в проблему всех вокруг. Так что тот факт, что он просто тихо сидел без всяких эмоций на лице, сказал Чанбину все, что он хотел знать. Но он все равно сказал: — Прости, что не спросил у тебя. Один миг, и- Сынмин улыбнулся, едва подняв уголок губ — но на нем это было заметно. Улыбка была немного игривой, и Чанбин совершенно не ожидал ее увидеть. — Ну, не то чтобы ты хотел, чтобы тебя подстрелили. — Сынмин, — сказал Чанбин, недовольный, сам не зная, почему. Сынмин вздохнул и указал на этот ужасный диван у стены. — Пойдем, сядем, — сказал он. Чанбин сделал, как ему было сказано. Все его тело вдруг наполнилось нервной энергией с головы до ног. Логически он понимал: этот разговор был связан с тем, что он наконец, наконец рассказал Чану всю правду, но эта мысль была далеко от него. Он знал только что его руки дрожали. Он ожидал, что Сынмин сядет рядом с ним, но когда он сел на диван, Сынмин удивил его, снял тапочки и залез ему на бедра, расставив колени. Чанбиновы руки инстинктивно легли на его худые бедра, на его тазовые косточки, острые даже сквозь пижамные штаны, и Сынмин опустил свою костлявую задницу прямо к нему на колени. Такое случалось настолько редко, а посреди мастерской — почти никогда — что Чанбин почувствовал, как всю фрустрацию из него выбило искренним шоком. Вот так вблизи действие сынминовых глаз на него было почти невыносимо, но Чанбин не мог отвернуться. Сынмин смотрел, и одна из его рук легла Чанбину на плечо, а другая — обняла его щеку. Несмотря на то, как тепло было в комнате, на гудевший в углу обогреватель, руки Сынмина все еще были холодными. Чанбин не дрогнул; он уже к этому привык, привык к сынминовым ледяным пальцам на своей коже. — Так ведь намного лучше, да? — тихо сказал Сынмин. Его взгляд на мгновение покинул глаза Чанбина и перешел на его ухо, снова покрывшееся корочкой запекшейся крови, и оттого казавшееся грязным. Но Сынмин говорил не о его ухе; он добавил: — Наконец ему рассказать. Чанбин закрыл глаза. Несколько секунд он мог чувствовать только запах Сынмина, аромат его геля для душа; он, наверное, принял душ после того, как Чанбин ушел сегодня утром. — Да, — прошептал он. Это было правдой- он даже не осознавал, насколько тяжело ему становилось хранить от Чана этот секрет. Одним делом было прятаться, когда это был просто секс, когда они с Сынмином просто выпускали пар вместе. Они с Чаном никогда не обсуждали подобное — только однажды, когда Чанбин, восемнадцатилетний, немного напуганный собственных чувств и выпивший слишком много дешевого соджу, который они с Чаном делили, признался ему, что его, возможно, наверное, привлекают мужчины. Меня тоже, Чанбин-а, сказал ему Чан. Он был куда более трезв, сдерживался там, где Чанбин не мог, и он посмотрел на Чанбина очень твердым взглядом без всякого осуждения. Мне тоже нравятся мужчины, в этом нет ничего страшного. Чанбин никогда не чувствовал, что его понимали настолько же, как в тот момент. А потом Чан нахмурился и сказал, Блять, я же тебе не нравлюсь, да? Гадость, нет, сказал Чанбин, и они больше никогда это не обсуждали. Так что секс был одним делом, но любовь? Такая любовь, которую он испытывал к Сынмину, эта нежность, это обожание? Все это было не меньше, чем то, что сам Чан испытывал к Феликсу, только проявлялось иначе, и именно эту любовь Чанбину было стыдно держать в секрете. То, что он скрывал это, было не чем-то бессмысленным. — Хорошо, — сказал Сынмин. Чанбин открыл глаза, и Сынмин склонился вперед, чтобы снова поцеловать его. Он скромно прижался своими губами к его, а потом отстранился, когда Чанбин потянулся к нему, желая углубить поцелуй. Он снова улыбался. Если видеть его глаза вблизи было сложно, то его улыбку — почти невыносимо. Чанбин не смог сдержать ответной улыбки; его с головы до ног наполняла нежная любовь. — Ты знал, что я не буду против, — сказал Сынмин. — Ты знал, и поэтому ты это сделал. Не нужно- просить прощения за то, за что тебя не нужно прощать. Было- пора. Мы- я был к этому готов. К тому, чтобы все узнали. К тому, чтобы- Ему было сложно подобрать слова — такое случалось только тогда, когда эти слова что-то значили, когда он пытался выразить свои эмоции. Чанбин скользнул рукой под ткань его худи и раскрыл ладонь на коже его спины. Может, от этого Сынмину не стало бы легче изъясняться, но Чанбину так нравилось чувствовать, как раскрывались его ребра с каждым вдохом. — Я так устал от того, что не могу быть рядом с тобой, — наконец проговорил Сынмин. — Хён. Я больше не хочу, чтобы ты пробирался к себе наверх в четыре утра. Чанбин не стал говорить ему о том, что не делал этого с самой ночи в Blackbird’s. Его спальня была для него не более чем местом, в котором он хранил одежду. Но Сынмин говорил не об этом, и Чанбин понимал его. Он отлично его понимал. — Я с тобой, — сказал он. — И Сынмин-а. Милый. Я так рад, что ты со мной. Я люблю тебя. — Хён, — вздохнул Сынмин — нисколько не устало и не раздраженно. Словно ему было приятно слышать эти слова. Он никогда раньше не звучал так, когда Чанбин говорил, что любит его. — Я тоже люблю тебя. Может, Чанбин никогда не привык бы к тому, чтобы слышать эти слова из уст Сынмина. Он никогда не смог бы начать воспринимать их как данность, это было точно. — У нас все будет хорошо, — сказал он — обещание им обоим. — У всех нас. Мы со всем справились. — Мы со всем справились, — сказал Сынмин. В его глазах что-то сверкнуло, еще одна хитрая искра, которой Чанбин обычно не видел без злого и недовольного блеска. — Все мы, кроме моих наволочек, — сказал он. Твои наволочки стоили пятнадцать тысяч вон в Coupang, хотел сказать ему Чанбин — но ему это не удалось, потому что Сынмин склонился вперед и поцеловал его по-настоящему, и Чанбин забыл обо всем на свете, целуя его в ответ. —— Между шторами, которыми было завешено окно комнаты Хёнджина, была небольшая щель, сквозь которую на кровать и на пол падала полоса света. Фонарь на улице светил неприятным желтым светом, который смягчало лишь то, как далеко от окна спальни он находился. Кроме этого в комнате больше не было света. Он выключил все лампы уже несколько часов назад — это было чем-то вроде игры, притворством в том, что он сейчас уснет. Он не знал, кого пытался обмануть. Он даже лег в постель, продолжая этот фарс, но в тот момент заметил промежуток между шторами. Он не мог заставить себя сдвинуть их, но не мог и уснуть при просачивавшемся между ними свете. В конце концов он все-таки встал. Сбросил с коленей одеяло, поднялся на ноги, сунул их в тапочки. В коридоре тоже было темно, не горело ни одного светильника. Все спали. Было достаточно поздно — или достаточно рано, что даже Сынмин наверняка еще спал. Джисон спал. Этот вид Джисона, лежавшего на своем глупом надувном матрасе, когда он попал на глаза Хёнджина, остановившегося в проходе в гостиную, вызвал в нем такую волну эмоций, что ему пришлось силой заставить себя сделать вдох. Хёнджин, когда-то раньше существовавший исключительно в запертых комнатах, жил лишь как отдаленное ощущение боли в похожем на мальчика теле, был бы поражен тому, что такие эмоции могли существовать. Он и не подумал бы, что сможет испытывать подобное. Он скользнул в свою комнату, пытаясь не издавать слишком много шума в своих тапочках. Не хотелось будить Джисона сейчас, а потом придумывать, почему он не спит. Идти за еще одним стаканом воды, который был ему не нужен. Но когда он остановился над спящим Джисоном, тот даже не двинулся. В Хёнджине проснулось такое- постыдное разочарование от того, как мирно он спал на этом идиотском матрасе, тихо похрапывая. Сегодня никаких кошмаров для него. Хёнджин не хотел, чтобы ему снилось что-то плохое, не хотел, чтобы его сон что-то нарушало — но если бы это произошло, у Хёнджина появилось бы оправдание разбудить его. Нежно коснуться его, как прошлой ночью. Тихо позвать его по имени. Маленький дурак. Гнев внутри него все еще сидел так глубоко, что казался бесконечным, стыд напоминал непрерывные уколы маленькими иголочками во всех его конечностях. Сейчас он, по крайней мере, был тише, но все еще сдерживал его. Этот постоянный, никогда не покидавший его страх того, что будет значить для него, если Джисон будет его, это призрачное ощущение чужого тела между его ног. Голос Феликса, говоривший не можешь или не хочешь, стыд от осознания того, что он был прав, понимание, что Хёнджин не добьется ничего, если не откроет рта и не скажет того, что хочет сказать. Отчаянное желание снова прижаться губами ко лбу Джисона, услышать его дрожащее дыхание, задаться вопросом — каково было бы сделать подобное с его губами. Желание, чтобы этого было достаточно, хотя было мало даже в прошлом. Ему так сильно хотелось, чтобы Джисон понял его без слов. Психолог, сказал Феликс. Если бы. Хёнджин не мог рассказать что-то подобное вслух кому-то вот так просто. Он не мог объяснить это незнакомцу, человеку, который мог разобрать его мозг по частям и объяснить ему. Он этого не хотел. От одного только осознания, что ему нужно было сказать об этом Джисону, ему казалось, что он может умереть. Какой же ты маленький, глупый дурак. Я люблю тебя. Я так тебя люблю. Не заставляй меня говорить это вслух. Я люблю тебя. Прошу, не заставляй меня это говорить.