the blood on your lies

Когда Феликс проснулся, половина кровати была пуста, а его глаза, казалось, засыпало песком. Первое его не удивляло: он слабо помнил, как этим утром Чан что-то тихо говорил ему, касаясь губами его лба. Тогда он проснулся недостаточно, чтобы услышать, а тем более запомнить его слова, но это чувство осталось в его памяти. Не удивляло и последнее. Вчера он плакал, пока не уснул в руках Чана. Выглядел он наверняка ужасно, с его опухшими и покрасневшими глазами. Хёнджин однажды, увидев, как он рыдал над грустной дорамой, сказал, что Феликс был красивым даже когда плакал. Феликс не думал, что он был красивым сейчас. Это было неважно; он и не хотел на себя смотреть. Он избегал себя в зеркале, когда втащил себя в ванную и стал чистить зубы, опустив взгляд в пол. Он не смотрел на себя, когда умывался, плескал в нывшие глаза холодной водой, пытаясь сделать себе хоть немного лучше. Он совсем не смотрел на себя, и не был до конца уверен, почему был так тверд в этом намерении. Он не был похож на отца. Он был похож на мать, все всегда это говорили, а когда он был маленьким, особенно когда она была еще жива, это было поводом для особой гордости. После ее смерти это стало для него драгоценностью: каждое упоминание о ней, каждая фраза, связывавшая их. После этого он много смотрел в зеркало, пытаясь увидеть ее черты в своих, пытаясь лучше ее запомнить; пытаясь закрепить в разуме ее лицо, чтобы не нуждаться в фотографиях, почти все из которых были убраны из дома. Когда он стал старше, его схожесть с матерью перестала быть для него утешением и стала петлей на шее. Он должен был быть похож на отца: широкоплечим, с большим лицом и маленькими губами. Сейчас он был рад тому, что не выглядел, как он. Когда он прошел в коридор, там стояла почти полная тишина; только Джисон храпел в гостиной. Он не был особенно громким, но его все равно было слышно. Звучал он, по крайней мере, так, будто спал очень хорошо, и Феликс был за это благодарен. Со своего возвращения домой Джисон очень много спал, но Феликс не был уверен, глубоко ли он отдыхал. Разбудить его было слишком просто. Он изо всех сил старался не сделать этого, когда постучал в дверь спальни Чонина. Дверь спальни Джису, думал он, хотя технически она еще принадлежала Чонину, хотя он и не проявлял к ней никакого интереса в последние недели. Он постучал тихо, но этого оказалось достаточно. Джису, как и сам Феликс, за годы научилась спать, прислушиваясь к подобным звукам. Дверь открылась всего пару секунд спустя. За ней стояла его сестра, в пижаме, но с собранными в тугой хвост волосами; она смотрела на него так твердо и ясно, что он чуть не расплакался снова. — Нуна, — сказал он. — Я увидела, — сказала она, прежде чем он сам смог подобрать слова. — В новостях. Я увидела. Она приоткрыла для него дверь без единого слова и жестом пригласила войти. Он так и сделал; дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он был в спальне Чонина всего несколько раз, обычно просто заглядывал туда, чтобы узнать, не хочет ли Чонин присоединиться к нему в занятии выпечкой или посмотреть что-нибудь внизу. В комнате всегда стоял беспорядок: одежда лежала на полу, а не в корзине для белья, на столе стояли пустые стаканы и валялись обертки от закусок. В руках Джису эта комната стала куда чище. Она даже заправляла постель. Она обошла его и села на край кровати лицом к нему, а потом похлопала по матрасу рядом с собой рукой. Ее взгляд был все так же тверд. — Пойдем, садись со мной, — сказала она. Он сел. Если он нисколько не был похож на их отца, то Джису была. Не как капля воды — она уж точно была красивее него, но в ее чертах не было той изящности, которую унаследовали Феликс и Нарэ. Может быть, ей досталось то самообладание, которое она проявляла сейчас. Он подумал об этом не впервые, и мысль эта так и не перестала казаться ему постыдной, но сейчас она снова пришла к нему: она стала бы для него хорошей наследницей. — Что там говорят? — тихо спросил он. — В новостях. — Что его застрелили, — монотонно ответила Джису. — На аэродроме. Больше у них ничего нет, думаю, полиция пытается скрыть все от журналистов, как только может. — Все просочится, — сказал Феликс. — Новость слишком серьезная, чтобы остаться тайной. Она кивнула. Под всей сдержанностью в ней виделась усталость. Может быть, она проснулась рано утром, увидела новости и не смогла больше уснуть. Ее руки, совершенно неподвижные, были сложены у нее на коленях. Руки Феликса, которыми он запутался в крае своей толстовки, дрожали. — Поверить не могу, что его больше нет,— сказал он; его голос надломился на последнем слове, и он снова заплакал. Не истерически, не слишком — по его лицу просто медленно побежали слезы. Наверное, это можно было бы назвать рыданием, но рыдали от грусти, а Феликсу не было грустно. Он не знал, что чувствовал, но точно не грусть. — Ёнбок, — вздохнула она. Она подняла руки и стала стирать его слезы своим длинным рукавом. Как бы расслабленно она ни одевалась обычно, ее пижамы всегда были комплектами; этот был из мягкого хлопка, уже износившегося. Феликс позволил ей гладить себя по лицу, хотя его слезы не прекращались. У него так болели глаза. — Стоило было сделать это раньше, — дрожа проговорил он; его голос был таким низким, что выходил почти рычанием. — Мне стоило быть- храбрее и сделать это раньше. Так Нарэ была бы еще жива. Это всегда было и навсегда осталось бы самым большим сожалением в его жизни. Что ему хватило смелости сделать что-то только после того, как она погибла. Он все эти годы, словно во сне, шел по своей несчастной жизни, умея лишь подчиняться, создавать из себя картинку, которую хотел видеть его отец, держать голову низко и подчиняться ему. И все это время знать, что это совершенно бесполезно. Он даже не думал о том, чтобы побороться, попытаться освободиться, пока не увидел смерть Нарэ. Он не должен был дожидаться этого. Не только он и Джису должны были сейчас чувствовать, как тяжесть силы их отца покидает их плечи. Она должна была быть с ними. — Возможно, — сказала Джису. Она снова вздохнула и отняла руки от его лица, хотя он еще не взял себя под контроль. Может, она осознала, как это было бессмысленно. В последние годы он ей этого не показывал, но в детстве он всегда был плаксой. — Или, может быть, мы погибли бы с ним, на том аэродроме, если бы ты нас не вытащил. Может, она все равно бы погибла, если бы он настоял на том, чтобы выдать ее за того ужасного человека. Или, может быть, все вовсе не зашло бы так далеко, потому что ты бы погиб. — Я должен был попытаться, — прошептал он. — Ты бы не смог, — сказала она. — Разве ты не видишь, Ёнбок? Он- мы знали это, я и Нарэ, мы знали, что он сделал бы с тобой. Мы слышали его иногда по ночам, слышали, как он бил тебя, причинял тебе боль. Он делал это специально, он хотел, чтобы мы знали, что он может причинить тебе вред, и боялись сделать с этим хоть что-то. — Я знаю, — ответил он. — Я- я знаю, но вы все равно- — Мы не смогли бы спастись так, чтобы не подвергнуть тебя опасности, — сказала она. — А ты не смог бы спастись сам, не пострадав. Боже, Ёнбок, он оставил тебе синяк под глазом, когда ты помог мне накрыть на стол. Ты хоть понимаешь, что он сделал бы, если бы поймал тебя за эти девять месяцев? Феликс понимал. Он всегда знал, потому что видел это раньше, видел, что бывало с людьми, которые как-то предавали его отца. Его заставляли смотреть, не отводя глаз, и он изо всех сил пытался не видеть этих пыток, этих медленных и болезненных смертей, которые происходили перед ним. Но он не мог перестать слышать, не мог игнорировать криков, мольб, болезненных булькающих звуков. Когда он вспоминал об этом, то готов был признаться: будь ему дан выбор между тем, чтобы его вернули к отцу, и тем, чтобы его убил Минхо — по крайней мере, Минхо сделал бы это относительно быстро. — Я так хочу, чтобы я был другим, — сказал он. Было стыдно говорить это вслух. Это казалось по-детски наивным. — Я думаю, вот, что я чувствую сейчас. Это горе, но не за него, никогда — не за него. Просто- все должно было быть иначе. — Мы заслуживали большего, — тихо сказала она. После этого они долго сидели в тишине; Феликс пытался остановить слезы, и ему это почти удавалось, а Джису терпеливо его ждала. Когда она плакала в последний раз, думал Феликс. Он не знал, доводилось ли ему когда-нибудь видеть это после похорон их матери. Наконец, он потер лицо рукавом; его глаза болели так, что он думал, что придется приложить к ним лед. — Что нам делать с наследством? — сказал он. — Я не знаю, — ответила она. — Мы не знаем даже, что написано в завещании, могу ли я что-то унаследовать. Пока мы это не узнаем, нет смысла обсуждать. Я не знаю- буду честна, Ёнбок, я не знаю, хочу ли брать его деньги. Я достаточно знаю о том, как он их получил. Феликс знал еще больше, чем она, и в чем-то ее понимал. Деньги, украденные им от отца, были одним делом — здесь они, казалось, были на равных, но мысль о том, чтобы все их унаследовать, чтобы все они были переданы ему из-за одного только факта его рождения, казалась неправильной. Он не хотел даже оставлять себе те деньги, которые они украли. Они были ему не нужны. Чан и Джису могли забрать себе его долю. — Чувство безопасности было бы приятно, но это кровавые деньги. В любом случае, — холодно сказала она; иногда она могла быть такой прямой, что Феликсу становилось почти больно. — Я думаю, мне лучше устроиться в Пусане как можно скорее. Я не могу дальше занимать место в доме. Уверена, старшая сестра в соседней комнате — это для вас непривычно. Феликс слабо улыбнулся ей. — Нуна, — сказал он. — Мне очень нравится, что ты здесь. Я рад, что мы смогли- увидеть друг друга. Ее лицо смягчилось, и она улыбнулась ему в ответ, а потом протянула руку и заправила его волосы за ухо. Феликс едва не отшатнулся от этого прикосновения — оно так напоминало привычку Чана, только вот Джису убирала волосы с другой стороны его лица. — Я тоже рада увидеть тебя, Ёнбок-а. Я рада, что ты здоров и с тобой все хорошо. Но волосы у тебя слишком уж длинные. Нет, все не так, хотел сказать Феликс. Возможно, они были даже недостаточно длинными, может быть, их никогда не было бы достаточно, пока они не доросли бы до его плеч и никто не смог бы посмотреть на него и назвать его маскулинным, увидеть в нем наследника его отца или кого-то еще, кем он не был. Но она говорила все это с добротой, она волновалась о нем, так что он просто кивнул. Она была его сестрой, но понимала лишь те части его, которые могла узнать рядом с их отцом, вот и все. — Мы устроим тебя в Пусане, — сказал он. — Я поговорю с Чан-хёном и Сынмином. Они все решат. Я буду говорить тебе, как все идет, буду давать тебе знать. Настала ее очередь кивать. Потом она поднялась на ноги и потянулась. Она протянула ему руку, и он взял ее, и она помогла ему встать. — Пойдем, — сказала она. — Нуна приготовит завтрак. Сделаю столько, чтобы и вашему пострадавшему другу хватило. — У него есть имя, — сказал Феликс. — Конечно, — отозвалась Джису. —— Феликс плакал — это было первое, что заметил Минхо, когда открыл для Чонина дверь в мастерскую. Ничего удивительного. Он сидел на табуретке рядом с Чаном, и они прижимались друг к другу; рука Чана обнимала его за спину так, словно он не хотел ничего сильнее, чем пересадить его к себе на колени, но не мог, потому что одна табуретка не выдержала бы такого веса. Вторым, что заметил Минхо, было то, что Джису не плакала — но и это не удивляло. В первый день это могло бы его удивить, но не сейчас, не когда он узнал, какая в ней была твердость, недоступная Феликсу. В том наверняка было что-то, что позволило ему выжить так долго в роли сына Мэгпай, но это что-то покинуло его в тот же миг, как он оказался хоть в какой-то безопасности. Джису не вызывала у Минхо таких же ощущений. Ее твердость была таким же ее качеством, как черные волосы и маленькие ступни: генетической, встроенной в ее гены. Минхо уважал ее за это. — Привет, — обратился Чонин ко всей комнате, как делал обычно — но обычно его приветствия были яркими, радостными, а это ощущалось значительно более сдержанным. Наверняка, дело было в общей атмосфере: все выглядело так, будто кто-то умер. Минхо проснулся чуть после шести; его тело снова возвращалось к его привычным ранним пробуждениям после недоумения прошлых дней, пока спящее тело Чонина лежало рядом с ним, а его голова — на груди Минхо. Он почти привык к этому теперь — почти, но не совсем, потому что эта радость от ощущения Чонина рядом была такой острой, что его мозг не мог до конца ее осознать. Он поискал свой телефон, теперь лежавший в легком доступе для таких случаев, и обнаружил- легкий хаос. Его уведомления о новостях о Мэгпай работали, и настолько хорошо, что он немного разозлился из-за того, что Сынмин сам не уведомил его об этом, пока не обнаружил, что Сынмин все же сделал это почти сразу же после того, как эти новости появились, но уведомление просто потерялось среди прочих. Он резко сел, когда прочитал сообщение, заставив Чонина, каким-то образом проснувшегося, свалиться с него. Хён, сонным и полным чувства предательства голосом пробубнил он, протягивая руку вперед, будто желая потянуть его за ворот футболки, которой на Минхо не было. Было слишком рано. Мэгпай мертв, произнес Минхо, и теперь Чонин поднялся рывком. В каком-то смысле Минхо этого не ожидал. Это мрачной атмосферы, этой тишины. По крайней мере, на Чане он ожидал увидеть злое торжество, какую-нибудь радость: его смертный враг наконец был повержен, и Чану почти не пришлось запачкать руки. Минхо не знал, было ли это связано с Феликсом, или что-то иное сделало Чана таким сдержанным и серьезным. Он не был похож на человека, который хотел праздновать. — Привет, Чонин, — тихо отозвался Чан. — Тебе не обязательно было спускаться, знаешь? Минхо сказал Чонину то же самое, когда ему пришло сообщение, где Чан просил о собрании. Минхо поднялся, чтобы умыть лицо и переодеться в подходящую одежду, а Чонин сделал то же самое. Слова Минхо прошли незамеченными так же, как и слова Чана сейчас — Чонин посмотрел на него коротко и пусто и сжал руку Минхо крепче, словно думал, что их могут физически разделить. Но это сделал сам Минхо, слегка подтолкнув Чонина вперед. — Садись, малыш, — сказал он. Чонин тихо фыркнул, но сделал, как ему было сказано; но сел он не за стол, как все остальные, а свернулся в уголке дивана. Он снова украл у Минхо штаны, попытавшись объяснить это тем, что не хотел беспокоить Джису в его комнате и подниматься туда за одеждой. Когда он сидел вот так, подогнув ноги на диване, штаны поднимались на пару сантиметров, открывая его щиколотки. На Минхо они бы этого не сделали. Он не собирался слишком к этому приглядываться. Чанбина не было — он приглядывал за Джисоном, застрявшим в гостиной, словно перевернутая черепашка. Хёнджина тоже не было, и на это Минхо мысленно приподнял бровь. Он подумал бы, что сейчас Хёнджин не захотел бы отлипать от Феликса, решил бы суетиться вокруг своего маленького ангела, или какое там глупое прозвище он еще придумал бы. Но его здесь не было, и, казалось, никто и не собирался его дожидаться. Минхо взял табурет, а потом, подняв бровь, посмотрел на Сынмина, все еще сидевшего в своем кресле с одеялом на коленях. Он выглядел усталым и, наверняка, справедливо, учитывая все новости, но на этом собрании он был нужен. Со вздохом Сынмин поднялся с кресла, прошел к столу в своих идиотских тапках-собаках и прошел к столу. Чан откашлялся. — Нам нужно решить, — сказал он, — что именно мы собираемся делать в свете- смерти Ли Джерима. — Он взглянул на Сынмина. — С прошлой ночи было что-то новое? В новостях не уверены, что произошло. — Ходят слухи, — ответил Сынмин. — Никто не взял за это ответственность- или, точнее, никто достаточно серьезный этого не сделал. Пара мелких банд пытаются взять это на себя, но никто в это не верит. — Нет вероятности, что это может быть кто-то из них? — Ну, учитывая, что большинство из них еще и пытались сказать, что это они взорвали Blackbird’s, я не думаю, что это кто-то из них, — сухо ответил Сынмин. — Кроме того, эти банды слишком маленькие, чтобы провернуть подобное. Кажется, они просто пытаются заработать репутацию перед предстоящей ситуацией дисбаланса сил. Чан вздохнул. — Последи за этим и сообщай мне все, что покажется интересным. Думаю, ответственный когда-нибудь попытается претендовать на позицию Ли Джерима. — Возможно, что это кто-то из его внутреннего круга, — тихо сказал Сынмин. — По крайней мере, выглядит вероятным, что кто-то слил его планы покинуть страну. — Если кто-то из его внутреннего круга хочет просто забрать его место себе, его ждет грубое пробуждение, — сказал Минхо. — Кто угодно, кто попытается взять контроль над этой империей, обречен на провал. Все ресурсы — ничто без силы за ними. Он видел, насколько привлекательной могла быть иллюзия силы, которую давал этот путь. Минхо не сомневался, что на Ли Джерима работали люди, не испытывавшие к нему никакой любви — на самом деле, он понимал, что большинство людей в его ближайшем окружении его ненавидели. Какой обманчиво соблазнительный способ избавиться от того, кто тебе не нравится, высвободить все для себя. — Мы знали, что начнется беспорядок, — сказал Чан. Он не звучал особенно спокойно, но так, будто создавал такую иллюзию, как делал это все время: он казался человеком, уже давно примирившимся с тем, на что он должен будет пойти, чтобы сохранить своих любимых людей в безопасности. — И знали, что все будет жестоко, — согласился Минхо. — Что меня беспокоит — это то, как быстро все происходит. Как и сказал Сынмин, это подтверждает, что сливы шли, так сказать, изнутри. Что значит — ни Феликс, ни Джису-щщи не в безопасности. Джису поджала губы. Феликс немного вздрогнул, словно весь этот разговор происходил вокруг него, а он просто немного потерялся в мыслях. — Ты думаешь, что за нами тоже придут? — Я думаю, что вероятность того, что они ищут вас, как минимум, очень высока, — прямо ответил Минхо. — Всем хорошо известно, что у Мэгпай есть семья. Тот, кто убил его, вероятнее всего, знал о вас. Вы наверняка встречались с этим человеком, особенно ты, Феликс. И, скорее всего, этот человек захочет избавиться и от вас. Рука Чана, обнимавшая Феликса за предплечье, сжалась, словно он мог сохранить его в безопасности просто держа его достаточно близко к себе. По правде говоря, в прошлом это однажды сработало, так что Минхо не винил его за это. Феликс был бледен, потрясен, но сложно было понять, были ли тому причиной слова Минхо, потому что выглядел он так с того момента, как Минхо вошел в мастерскую. — Я предлагаю, — сказал Минхо, — чтобы мы первыми от вас избавились. Повисла пауза. Минхо проигнорировал раздраженный взгляд, который бросил на него Сынмин, и то, как Чан тоже побледнел. Он знал, почему, слишком хорошо понимал, почему Феликс смотрел на него вот так: широко распахнув глаза и превратившись в мокрого котенка. Вероятно, в этой комнате был всего один человек, который не думал о том, что произошло в офисе Чана, не думал о Феликса на полу и о Минхо, готовым сделать все, что только потребуется, чтобы его семья была в безопасности. Джису там не было, она этого не видела, и, судя по всему, ничего об этом не знала; она сказала: — Я предполагаю, вы не собираетесь по-настоящему убивать нас. — Нет, — ответил Минхо. Он не добавил “очевидно”, потому что, ну, возможно, для людей в комнате это могло быть не так уж и очевидно. — Я имел в виду, что мы можем поддержать ваши смерти. В новости начала проникать информация о том, что из резиденции Мэгпай в ту ночь, когда произошел взрыв в Blackbird’s, были вынесены тела. Признаюсь, я ожидал, что тела охраны вынесут тайно, но если они и пытались это сделать, то им это не удалось. Теперь люди все знают. Думаю, мы можем воспользоваться этим в своих целях. — Все это начинает звучать так, будто мне снова придется работать, — проворчал Сынмин. Минхо проигнорировал его. — Подделать свидетельство о смерти легко, загрузить их в государственные базы — чуть сложнее, но, — сказал он глядя на все еще бледного Феликса, — полагаю, нам повезло, что у нас есть человек с такими навыками, как у Феликса. Свидетельства о смерти всплывут, мы подбросим их прессе, как уже делали, и вот — Ли Джису и Ли Ёнбока, детей Ли Джерима тоже больше нет не этой земле. Тишина затянулась; все вокруг впитывали эту идею. По правде говоря, Минхо еще не обдумал все подробности и детали, все мелочи того, как и почему все должно было произойти. Он не знал, как выглядели свидетельства о смерти, не знал, насколько легко будет проникнуть в государственные базы. Он успел обдумать только основную нить идеи, которая пришла ему в голову после того, как он узнал о том, как погиб Мэгпай, и пока спускался сюда, чтобы решить, как они будут действовать дальше. — Это может сработать, — медленно проговорил Чан. — И если никто не станет их искать, потому что все будут уверены в их смерти, то они будут в безопасности, даже если Джису уедет в Пусан. — Нам придется создать для нее новую личность, — сказал Сынмин. Он звучал так, будто это что-то сложное, словно создание новых личностей для каждого из них не было для него обычным делом. Джису едва заметно нахмурилась. На ее лице читалась задумчивость. — Если мы сделаем это, — сказала она, — наследства нам не достанется. — Да, — ответил Минхо. Он полагал, что для Джису это могло бы стать проблемой. — У вас больше не будет доступа ни к его деньгам, ни к его собственности, ни к его возможностям. По правде говоря, Джису-щщи, я сомневаюсь, что у тебя и так был бы ко всему этому доступ. Если он на самом деле выписал тебя из завещания или написал его так, чтобы тебя в нем не было, для тебя это ничего не изменит. Деньги и так не перешли бы к тебе. — Но Ёнбок- ему они могут понадобиться- — Я не хочу, — сказал Феликс. Он заговорил впервые с того момента, как Минхо вошел в комнату. Его голос дрожал, но звучал он искренне, совершенно твердо. — Пожалуйста, нуна. Ты не хотела этих денег, и я- я тоже ничего от него не хочу. Я не хочу получать ничего за то, что я его сын. На последнем слове его голос сломался. Чан повернулся к нему, коснулся губами волос над его ухом и прошептал что-то, чего даже Минхо, старательно прислушивавшийся, не смог расслышать. Феликс закрыл глаза, но не прильнул к нему навстречу. Чан поднял голову и сказал: — Мы не будем пытаться получить наследство. На это потребуется слишком много времени, если Феликса нет в завещании. Кроме того, это большая чаша с ядом. Ее нужно будет разделить на части и продать тем, кто больше заплатит, и этого никак не сделать, не привлекая внимания к Феликсу. — Сделать это анонимно будет очень сложно, — согласился Сынмин. — Возможно, но- сложно. Никому из них не нужно было этого говорить — все знали, что Феликс не хотел сложностей. Насколько мог судить Минхо, Феликс больше всего на свете хотел заниматься выпечкой, уборкой и тем, чтобы над ним возились Чан и Хёнджин. У него все еще не было даже телефона. Чан ни за что не стал бы заставлять его делать то, чего он не хотел. Со своего места на диване впервые заговорил Чонин. Минхо знал, что он следил за ходом разговора, потому что он не взял с собой ничего, чтобы занять себя, и просто сидел, с пустым, но внимательным выражением лица, наблюдая за ними. Но сейчас он спросил: — Если наследника нет, то что это значит. В глазах Минхо это был кошмар. Полная свобода доступа к самым лучшим ресурсам, какие только были в этом городе. — В городе возникнет огромный вакуум власти, — сказал Чан. — Лидера больше не будет, и все попытаются занять освободившиеся места. Кроме того, у него была такая большая империя, что даже просто количество недвижимости, которая будет выставлена на продажу, изменит ситуацию. Возможно, сейчас Blackbird's и не работает, но если у кого-то есть деньги, чтобы забрать его — он станет главной целью. Каждый захочет урвать свой кусок пирога. И Чан в том числе — это было очевидно. Минхо не винил его за это — на всех заданиях, которые они выполняли, они зарабатывали много денег, но настоящие деньги лежали в легальном бизнесе, и у Чана сейчас такой был только один. В глазах Чана Минхо уже видел этот холодный расчет человека, уже строившего планы по тому, как получить то, чего он хотел. — Я не хочу быть здесь в это время, — сказала Джису. — Не хочу смотреть, как все рвут друг друга за остатки бизнеса моего отца. Если Минхо-щщи думает, что нам лучше исчезнуть, значит, наверное, это и правда к лучшему. Я не хочу подвергать себя опасности и бороться, по сути, за кровавые деньги, но в то же время, немного обидно, что я так долго его терпела и теперь ничего за это не получу. — Нуна может забрать мою часть денег с задания, — сказал Феликс. — Этого хватит, чтобы она устроилась? — Ёнбок, не отдавай свои деньги, — сказала Джису одновременно с тем, как Чан сказал: — Феликс, конечно мы дадим твоей сестре денег, чтобы все покрыть, тебе не нужно отдавать ей свои. Мы можем сделать это для нее. Минхо подавил вздох. Его окружали сплошные сердобольные люди. — М-м, — протянула Джису. Она посмотрела на Сынмина, и тот посмотрел на нее в ответ сквозь очки, которые делали его глаза похожими на совиные. — Я так думаю, ты не сможешь подделать университетский диплом? Сынмин вздохнул и потер висок большим пальцем, словно в нем уже зарождалась головная боль. Между его бровями тоже пролегала морщинка, будто ему было больно. Но когда он заговорил, его голос звучал спокойно и сдержанно, и сказал он лишь: — Какую ты хочешь специальность? —— Нельзя было сказать, что Джисон не любил Чанбина. Совершенно нельзя. На самом деле, в обычных обстоятельствах Джисон наверняка был бы рад возможности провести столько времени с хёном, в которое они не пытались бы (хоть и любовно) выбить друг из друга все дерьмо. Что Джисону не нравилось — так это то, что Чанбин с ним нянчился. — Хён, — сказал он. — Ты же знаешь, что меня можно оставить одного, да? Чанбин что-то промурлыкал себе под нос, но ничего не сказал. Джисона это немного обидело. Не то чтобы он мог сделать здесь что-то опасное, вот так застрявший на своей маленькой куче подушек. Большее, что он мог бы сделать — это порвать шов, что- было бы, на самом деле, довольно неприятно. — Хён, — снова сказал он. Чанбин заложил страницу, на которой остановился в книге, и опустил ее на колени, чтобы приподняв бровь, взглянуть на Джисона. — Что? — сказал он. Так много чего. Джисон не до конца понимал, почему этим утром ему было так не по себе, так неуютно. Может, дело было в новостях с прошлой ночи, может, в том, что он знал, что сейчас внизу проходило собрание по поводу этих самых новостей, а он в нем не участвовал. Не то чтобы он ожидал, чтобы его позвали: он не был особенно с этим связан — но тот факт, что его исключали, вероятно, из-за его нынешнего состояния, а не из-за того, что он был просто каким-то парнем, особенно его нервировал. — Когда ты научился читать, — сказал он вместо всего этого. Чанбин закатил глаза. — Я еще много чего умею, — сказал он. Звучал он не раздраженно, даже не притворно-раздраженно, как обычно мог разговаривать с Джисоном. От этого Джисон искренне сходил с ума. — Могу еще на руках ходить. Это застало Джисона врасплох. — Что, серьезно? — спросил он. — Нет, — ответил Чанбин и открыл книгу на той странице, которую читал. Джисон простонал и уронил голову на подушки. Он мог признаться, сейчас ему становилось скучно. Это было совершенно бессмысленно, учитывая, что по выходным он проводил время именно так: лежа в постели и ничего не делая, только смотря видео на телефоне и поедая закуски, которые оказывались под рукой. Он неплохо справлялся с тем, чтобы целыми днями не двигаться, когда хотел этого. Но это- это было невыносимо. Он не мог смотреть телевизор, не мог посмотреть кино. Он включал себе аудиокниги, которые скачал для него Сынмин — почти все из них были очень интересными и незнакомыми Джисону — но от усталости засыпал только начав их слушать, а потом просыпался, не зная, что пропустил. Чанбин, казалось, был здесь для того, чтобы приглядывать за ним, а не для того, чтобы составлять ему компанию. Тишина еще немного растянулась. Чанбин перевернул страницу в книге. Джисон положил ладонь на свой зашитый живот и подумал о том, чтобы надавить, просто чтобы увидеть, насколько ему будет больно, но передумал. Чанбин сказал: — Хочешь есть? Джисон бросил на него взгляд. Несмотря на звук перелистнутой страницы, Чанбин смотрел на него, казалось, неправильно поняв, почему Джисон трогал свой живот. — Не очень, — сказал он, отнимая руку. — Джису-нуна приготовила завтрак. Готовила она средне, хотя не то чтобы Джисон мог ее критиковать; все-таки, она не обязана была готовить для него, и он был благодарен за то, что она это сделала, учитывая, что он принял ее за призрака, когда они встретились в первый раз. Весь их разговор она обращалась к нему по прозвищам, которые были связаны с его ранами, что явно приводило Феликса в ужас, а самого Джисона — в восторг; он так рассмеялся над одним из них, что ему стало больно. Она была классной. Ему почти хотелось, чтобы она осталась. — М-м, — протянул Чанбин. — Хёнджин уже выходил из комнаты? — Его голос был очень, очень спокойным, словно этот вопрос ничего не значил. Словно в этой комнате вместе с ними не было огромного слона, из-за которого Чанбину приходилось выглядывать, чтобы вот так заглянуть Джисону в глаза.        Джисон сглотнул. — Нет, — ответил он. Или он просто этого не видел. Вероятно было, что Хёнджин ушел до того как он проснулся, хотя зная хёнджинов обычный режим сна, на это не приходилось рассчитывать. Джисон и сам проснулся довольно рано, когда Джису и Феликс вышли в кухню, чтобы приготовить еды. Феликс извинился за это как минимум раза четыре. — М-м, — снова протянул Чанбин. Он заложил страницу в книге, завернув уголок — Джисон был рад увидеть это, потому что его за подобное однажды назвали безбожником — и отложил книгу в сторону. — Ну, а я не ел, — сказал он. — Так что, приготовлю что-нибудь для нас с Хёнджином. Когда-то раньше Джисон пошутил бы что-нибудь о том, что Чанбин пытается отравить Хёнджина, но сейчас от этой шутки у него остался кислый привкус на языке. Чанбин все равно не отреагировал бы, как не реагировал на любые джисоновы колкости, так что Джисон просто продолжил тихо сидеть, пока Чанбин ходил по кухне и готовил простой завтрак: яйца и тосты. Он не был голоден, но чувствовать аромат еды в воздухе было приятно. Даже сейчас, когда прошло уже несколько дней после его выписки из больницы, в его носу все еще стоял запах антисептика. Он снова задумался; ему так хотелось, чтобы ему можно было читать, можно было пользоваться телефоном. Сейчас он согласился бы и на приставку Чонина, поиграл бы там в тысячелетнюю игру про покемонов, если бы это хоть немного избавило бы его от скуки. Чанбин закончил быстро; он разложил еду на две тарелки, но не сел со своей за стол. Вместо этого он достал из ящика вилку, взял ее и одну из тарелок и прошел в коридор, где постучал в дверь спальни Хёнджина. Долгое время ответа не было. Если бы они оба не знали, что Хёнджин там, то подумали бы, что он вышел. Но Джисон полагал, что вероятно было, что Хёнджин просто еще спал. Он не спал; Чанбин поднял руку, чтобы постучать еще раз, но не успел он этого сделать, как из комнаты раздалось: — Кто там? Уходите. — Это хён, — ровно ответил Чанбин, словно и не слышал последних слов. — Я принес тебе завтрак. Выходи, поешь со мной? Еще одна пауза, теперь короче. — Нет, — не открывая двери сказал Хёнджин. Даже в его приглушенном дверью голосе четко и ясно слышалось раздражение. — Тебе нужно поесть, — отозвался Чанбин. — Тут просто яйца, я приготовил их так, как ты любишь. Снова тишина; на этот раз она была такой долгой, что стало ясно: Хёнджин не ответит. И уж точно не выйдет, чтобы поесть. Джисон думал о нем, в этой комнате. Лежал ли он все еще в постели, комочком свернувшись под одеялами? Или сидел за столом с карандашом, зарывшись в блокноты и рисунки. Представить его таким сейчас было трудно. — Хёнджин-а, — сказал Чанбин. — Хотя бы возьми тарелку. Ничего. Никакого ответа, но тишина была такой, что говорила все сама. Чанбин еще на несколько мгновений задержался у двери, словно еще надеялся, что Хёнджин выйдет и заберет еду, но даже он все же сдался. — Я уберу в холодильник, — сказал он Хёнджину, возможно слушавшего его, а возможно — нет. — Когда проголодаешься, просто разогрей, хорошо? Он вернулся в гостиную и поставил тарелку на стол. Он выглядел, словно проиграл битву; он вздохнул и потер лицо рукой. Ухо его выглядело кошмарно — жуткий беспорядок из засохшей крови. Джисон не сразу осознал, что видел, когда смотрел на Чанбина. В больнице его внимание было слишком занято другим, и только вернувшись домой он наконец смог это понять. Что случилось, спросил он в затянувшуюся перед его неизбежным сном тишину. С твоим ухом? Подстрелили, легко пожав плечами, ответил Чанбин. Но это было нисколько не легко — и впервые Джисон совершенно не знал ничего о том, что произошло в другой части их работы. Хёнджин пострадал, Минхо подстрелили, и все эти новости оказались настолько плохими, что Чанбин чуть не отвез его в отделение для психически нестабильных. Джисону почти хотелось потребовать, чтобы ему рассказали, не скрывает ли Феликс какое-нибудь ранение. Но Чанбин выглядел уставшим, и Джисон ненавидел быть тому причиной. Это он был виноват в том, что Чанбин был вынужден так беспокоиться о Хёнджине. Не будь здесь Джисона, он вышел бы, поел бы с Чанбином, как ему и нужно было. Он не ходил бы в туалет на цыпочках, словно боялся, что если Джисон увидел бы его, им пришлось бы говорить друг с другом. Это было несправедливо, и в этом был виноват Джисон. — Вы можете перенести меня вниз, — сказал он. Его руки лежали сложенными на груди. Он часто так лежал в последнее время: он не мог положить руки на живот, как сделал бы обычно, если бы лежал на спине. Что-то в этой позе заставляло его чувствовать себя жалким. Может, дело было в том, что так могла бы лежать собака, открывающая хозяину живот. Доверяющая, что ее погладят, а не- то, что сделали с Джисоном. Не переедут катком. Чанбин ответил не сразу. Вместо этого он взял тарелку, принес ее на кофейный столик и сел на пол, напротив Джисона. От этого Джисону стало тепло, но он никогда не признался бы в этом Чанбину. Было бы странно, если бы в комнате были только они вдвоем, а Чанбин ел бы за столом. Чанбин положил в рот яиц, прожевал и проглотил, а потом сказал: — Не понесем мы тебя вниз. — Разве так не будет лучше? — спросил Джисон. Одна из его рук упала на бок, и он сжал одеяло между пальцев и принялся тянуть его туда-сюда. — То есть- вы можете просто перенести меня в мою спальню, и все будет хорошо, разве нет? Хёнджину не придется сидеть у себя. Это несправедливо по отношению к нему. Чанбин вздохнул и положил вилку. Непросто было вот так заставить его остановиться, если он ел. Желание Джисона перебирать что-то между пальцев стало еще сильнее. — Джисон-а, — сказал Чанбин с таким терпением, в котором слышалась еще и добрая доля снисхождения. — Несправедливо переносить тебя вниз. Джисон хлопнул глазами. — Со мной все будет в порядке, — сказал он. И это было правдой, если бы кто-нибудь иногда приносил ему еду. — Ты не можешь сам сходить в туалет, — сказал Чанбин. — Ты не можешь встать с кровати без помощи. Если что-то пойдет не так, если у тебя разойдется шов или еще что-нибудь такое, как мы узнаем? — У меня будет телефон- — заспорил Джисон. — А если ты не сможешь до него дотянуться? — спросил Чанбин. Он смотрел на Джисона с такой большой серьезностью. Иногда его взгляд становился таким глубоким, что Джисон, когда он только присоединился к команде, боялся Чанбина точно так же, как и Минхо. — Не говоря уже о том, что тебе вообще нельзя пользоваться телефоном. Что, если ты упадешь в своей дерьмовой ванной и никто из нас не узнает об этом, потому что мы не услышим, как ты зовешь на помощь? Нет, Джисон, ты не вернешься вниз. Ты останешься здесь, где мы сможем за тобой присматривать, пока не убедимся, что ты можешь сам о себе позаботиться. Джисон молчал. Он не знал, что обо всем этом думать; он не знал даже, с чего начать. Он не осознавал, насколько все это было продумано, не осознавал, что они думали обо всех этих вероятностях того, что может пойти не так. Он, по правде говоря, ни о чем из этого не думал. Он привык заботиться о себе сам. Правда, стоило признать, что мысль о том чтобы истечь кровью в своей маленькой, окрашенной в розовый уборной, была не особенно приятной. — Но Хёнджин- — начал он, потому что все всегда сводилось к этому. Но Хёнджин. — Хёнджину придется привыкнуть, — твердо сказал Чанбин. — Ты ничего не сделал не так, ты никак его не обидел. Тебе можно находиться в общем пространстве. В этом все будет не так, как хочется ему. В последние несколько дней у Джисона было много моментов, когда он думал, что все-таки умер, потому что объяснить этот невероятный, похожий на “Сумерки” мир, в котором он проснулся — но сейчас это чувство было сильнее всего. По опыту Джисона, Чанбин потакал Хёнджину во всем, чем только было возможно. Слово Хёнджина всегда было в этом доме законом, и Джисон знал, что хёнджинов комфорт был превыше всего. Все было так, как когда Хёнджин пригрозил уйти, если бы они прогнали Феликса. Разговор был окончен в тот момент, как Хёнджин открыл рот, чтобы поставить этот ультиматум. Так почему, почему Чанбин сейчас ставил на первое место Джисона? Чанбин смотрел от него, не отводя глаз. Он не выглядел особенно счастливым тем, что видел на его лице. Джисон смотрел на него в ответ, чувствуя себя потерянным и немного — покинувшим собственное тело. Его мозг работал далеко не на полную мощность, и внутри него была эгоистичная, ненавистная ему часть, которая, искренне говоря, не хотела, чтобы его запирали в спальне. Скука и одиночество были бы невыносимы. Чанбин поднял вилку и запихнул в рот еще еды. — Хёнджин не умрет от голода, — сказал он. — Когда-нибудь он выйдет и поест. У Джисона не было моральных сил на улыбку. — Как скажешь, хён, — устало ответил он. Он пытался, хоть и не показывал того, сползти под одеялом ниже и лечь больше на спину. — Он очень упрямый. — Он не очень хорошо переносит голод, — сказал Чанбин. Между ними повисла пауза; оба они- впитывали сказанное. Они оба отлично знали, почему Хёнджин не терпел голод. Джисону хотелось подняться на ноги и пойти к Хёнджину, чтобы на коленях взмолиться о том, чтобы он хоть что-нибудь, что угодно поел, но движение сейчас казалось невозможным, и с каждой секундой это ощущение только росло. Чанбин вздохнул. — Спи, Джисон, — сказал он. — Хён постарается не разбудить тебя, пока будет мыть посуду. — Когда ты говоришь о себе в третьем лице — это мерзко, — пробормотал Джисон, уже почти засыпая. Чанбин просто фыркнул. Джисону было интересно: будет ли теперь между ними все так всегда? Будет ли Чанбин вот так мягко и странно потакать ему? Он правда не мог к этому привыкнуть. Но все-таки он сделал, как ему было сказано. Он закрыл глаза и уснул. —— Чонин покрепче закутал ноги в одеяло, которое утащил с дивана Сынмина, и поглубже залез в угол между подлокотником и спинкой. Диван был очень неудобным. Ему пришлось поерзать, чтобы найти положение, где ничего — ни пружина, ни комок из набивки — никак ему не мешал. Мысленно он отметил себе тщательно проверять диваны, которые он хотел купить в квартиру, которую мысленно обустраивал для себя и Минхо. По большей части он планировал покупать вещи в интернете, но сейчас увидел очень реальную необходимость сходить куда-нибудь и опробовать их. Он не вынес бы подобного дивана. Почему-то мысль о том, чтобы выбирать мебель, казалась ему самой взрослой вещью, которую он делал в жизни — даже больше, чем разрешение пойти на задание. Это было чем-то банальным. Домашним. Это было почти чем-то новым, и он позволил этой мысли и ощущению отвлечь себя на несколько минут, прежде чем его разум снова начал блуждать. Он разблокировал телефон; яркость его экрана была выкручена на максимум, чтобы он мог увидеть хоть что-нибудь под резким освещением мастерской. Сынмин позади него что-то печатал, а классическая музыка играла на фоне так тихо, что превращалась почти в белый шум. Минхо поднялся наверх по зову Чана. Шестеренки машины, в которой они жили, продолжали крутиться. Чонин чувствовал себя чем-то маленьким, застрявшим в огромном часовом механизме, пока все вокруг него вращалось и тикало. Все вокруг были заняты, у всех было дело, а он сидел, не двигаясь с места, а в голове у него был словно оцепеневший водоворот. Ему нужно было чем-то себя занять. Нужно было, чтобы кто-то пришел, зачерпнул его разум, превратившийся в жидкое желе, и заставил его работать. Нашел ему дело. Телефон на его коленях погас. Его лоб отражался в темном экране. Он смотрел на него, пока в глазах у него все не поплыло. Пока картинки в его голове не стали такими яркими, что не начали напоминать живые. Вода. Ярко освещенная плитка. Крошечные пальцы с коротко обрезанными ногтями. Дверь в мастерскую с грохотом распахнули, и Чонин вскинул голову, без всякого чувства улыбаясь. Словно в его теле щелкнули каким-то выключателем, словно легко зажигая свет. В комнату ворвался Минхо, и при виде него Чонин заполнился настоящим теплом, от которого его улыбка стала искренней. — Хён, — сказал он, несмотря на то, что изящные черты лица Минхо были нахмурены. Это выражение не предназначалось Чонину. Минхо хмурился целый день. — Малыш, — сказал Минхо. На нем была куртка, заметил Чонин, и ботинки. — Чан посылает меня с Чанбином на дело. Нужно передать деньги. Чонин не позволил своей улыбке ослабнуть. — А, хорошо, — отозвался он, сбрасывая с себя одеяло и поднимаясь на ноги. — Это ведь ненадолго, да? Лицо Минхо смягчилось, и он вытянул руку. Чонин покорно подошел и прильнул к его боку, пробираясь рукой под полу его крутки и прижимаясь ладонью между его лопаток. Даже сквозь ткань свитера на нем Минхо был таким теплым, таким живым. — Я вернусь меньше, чем через час, — пробормотал Минхо, прижимаясь поцелуем к виску Чонина. — Хорошо, — прошептал Чонин в ответ. Минхо отошел, и они больше не касались друг друга; Чонин вдруг сказал: — А, хён, можно мне пойти на стрельбище? Пока тебя нет. На лице Минхо мелькнуло любопытство, но оно быстро пропало, сменившись хмуростью. — Зачем? Чонин пожал плечами, притворно расслабленно. — Хочу потренироваться, — солгал он. — И мне скучно. Минхо задумчиво и безэмоционально посмотрел на него, а потом медленно проговорил: — Не думаю, что спускаться туда одному — это хорошая идея, малыш. Разочарование заметно заполнило Чонина, но он, по правде говоря, видел логику в этом решении. С ним и вправду часто случались всякие неприятности, а у огнестрельного оружия иногда случались- серьезные осечки. Во время их тренировок Джисон часто предупреждал его об этом, рассказывал множество страшных историй, о которых читал. Спорить сейчас было бы бессмысленно. Он просто- очень не хотел сидеть без дела, пока Минхо не было дома — Я могу за ним присмотреть, — нарушил тишину между ними голос Сынмина. Чонин повернулся к нему и увидел, как он склонил голову, отворачиваясь от мониторов. — Я бы и так это сделал. Чонин стиснул зубы, борясь с отдаленным пониманием: с ним нянчатся. В конце концов, в этом не было ничего нового. Он широко распахнул глаза и с невинной надеждой посмотрел на Минхо. Уголки губ Минхо натянулись, поджались, но он вздохнул и достал из кармана куртки ключи. Он быстро снял со связки один и протянул его Чонину. — Запри все, когда закончишь, — осторожно сказал он. — Не оставляй беспорядка. Чонин подарил ему свою лучшую улыбку — с ямочками и прикрытыми глазами. Ключ в его ладони был холодным, настолько, что, казалось, мог прожечь в ней дыру. — Спасибо! — воскликнул он, склоняясь вперед и целуя мягкую щеку Минхо, как птичка подалась бы вперед, чтобы схватить хлебную крошку. — Береги себя, хорошо? — Хорошо, — пообещал Минхо, краснея ушами. — И ты. — Он бросил Сынмину говорящий взгляд через плечо, строгий и твердый, и вышел из комнаты. Чонин тоже посмотрел на Сынмина и мило улыбнулся ему. Сынмин безмолвно покачал головой и отвернулся обратно к своим компьютерам. Ключ в его ладони медленно согревался. Спускаясь в подвал, Чонин осмотрел его. Серебристый, он ярко блестел. Немного меньше обыкновенного домашнего ключа. Сверху на нем была какая-то пометка, сделанная перманентным маркером, слишком истертая со временем, чтобы прочитать ее. Теперь Чонин запомнил этот ключ. Когда Минхо вернул бы его к остальным в связке, Чонин узнал бы его. Ему не нравились эти мысли, ему не нравилось- быть с Минхо нечестным. Обманывать, манипулировать. Но иначе было никак. Когда он открыл шкафчик с оружием, то нашел в нем M16 с их задания, но никаких пуль. Так что он взял свой привычный Glock и небольшую коробочку с магазинами. Он накинул на руку наушники и прошел к металлическому столу. Чувства приглушились, пока он смотрел за тем, как работали его руки. На него словно накинули одеяло, которое его усмирило. Наушники на голове, пистолет заряжен. Чонин взвел его и выстрелил. Снова и снова. То, что он сказал Минхо, было неправдой. Ему не нужны были тренировки и ему не было скучно. Это было не самым правильным словом, чтобы описать его состояние сейчас. Это не было скукой, но, скорее- чувством ожидания. Тревога в уголках его сознания. Не дававшая ему успокоиться, словно готовившая его к какому-то огромному событию, державшая его застрявшим во времени. Мысли вертелись по кругу. Нет, все это было простой попыткой сбежать из собственной головы. Потеряться в движениях и ощущениях. В напряжении рук, державших отдачу с легкой дрожью, в приглушенных защитой звуках выстрелов. В чем-то знакомом, заученном. В чем-то, в чем он был хорош, в чем-то, чем он наслаждался. К несчастью, он оказался в этом настолько хорош, что ему больше не нужно было думать. Его тело просто- действовало, позволяя мыслям витать. Он словно мыл посуду или складывал постиранное белье. Он нажал на курок и надавил, крепко сжимая руку. Пистолет выпустил только одну пулю. Чонину хотелось взять M16, выпустить весь магазин, одну пулю за другой, пока пробковый манекен не станет разваливаться пополам. Этого было недостаточно, этого не хватало. Он положил пистолет обратно на стол и склонился вперед, упираясь руками в блестящую металлическую поверхность. Холод тут же просочился сквозь ладони. Он сделал несколько медленных, глубоких выдохов через нос. То, как гремела кровь в его ушах, можно было спутать с шумом воды из крана. Глухим ревом. Гнев был для него новой эмоцией. Он не особенно к нему привык, но к такому — тем более. Этот гнев казался- чистым. Не потому что был чем-то добрым или невинным. Эта чистота была незамутненностью. Его гнев шел из самого источника. Словно алый фрукт, сорванный прямо с ветки, ядовитый, ни с чем не смешанный. Жить рядом с ним стремительно становилось невыносимо. Он не знал, как контролировать его — он, казалось пронизывал все его тело, превращая его во что-то новое. Значит, вот так чувствовал свой гнев Минхо, задавался вопросом он. Не бесконтрольный, но- прицеленный. Все чониново существо словно превратилось в металл, заостренный в смертельное оружие. То мгновение в компьютерной годы назад все продолжало всплывать перед глазами Чонина. Когда Минхо навис над тем мужчиной и посмотрел на него, встретился с ним взглядом, и лицо его было забрызгано кровью. В тот момент в нем не было никакого безумия; в нем почти читалось спокойствие. Внимание. Чонин понял, что ему тоже хотелось вжаться большим пальцем в чью-то глазницу, почувствовать, как его подушечка коснется черепа. Хотелось ощутить, как под ним будет дергаться чужое тело, как грудь под ним расширится в крике. Он снова схватил пистолет и снова и снова стал нажимать на курок. Кусочки пробки полетели в стороны, пока манекен перед ним не остался без головы, а магазин опустел, заставив пистолет издавать пустые щелчки. О чем думал Сынмин, наблюдая сейчас за ним? От этой мысли ему захотелось вставить в пистолет еще один магазин и расстрелять все ебаные камеры. Он понимал, почему остальным хотелось- присматривать за ним, защищать его, но ему хотелось личного пространства. Хоть какого-нибудь. Особенно сейчас. Он поднял взгляд на манекен, на кривой полумесяц, который раньше был головой. Он задумывался: как выглядел отец Минхо, были ли они похожи друг на друга. Он задавался вопросом: изменилось бы это что-то, заглушился ли бы его гнев, если бы он встретился с ним лицом к лицу и обнаружил бы, что у него лицо Минхо, просто старше. Мгновение спустя он покачал головой, чтобы избавиться от этой картинки перед глазами. Это неважно, подумал он, унося пистолет в шкафчик и запирая его. Если бы сходство оказалось слишком велико, Чонин просто убил бы его во тьме. —— Палец Минхо постукивал по рулю. Это движение было таким непривычным, таким неуемным, что взгляд Чанбина все продолжал возвращаться к нему, отрываясь от улиц за окном машины. Он привык к тому, что Минхо сидел и стоял совершенно неподвижно, словно живая статуя. Ему так и не удалось понять, откуда в нем брался этот контроль за телом. Сейчас, когда они стояли на светофоре в ожидании зеленого, от этого контроля не было ни следа. Все тело Минхо полнилось подавленной энергией, но не такой, какую иногда видел в нем Чанбин, какая, казалось, рождалась из подавляемой в нем жестокости. Сейчас он явно нервничал, и самому Чанбину от этого тоже становилось не по себе. — Хён, — сказал он. Минхо не посмотрел на него прямо. Вместо этого, его взгляд лишь быстро упал на Чанбина. — Все будет хорошо. Минхо ничего не ответил. Может быть, это было и к лучшему, потому что Чанбин и сам не до конца понимал, о чем говорил — передача денег точно прошла бы спокойно, у всех дома тоже все было бы хорошо, но стресс Минхо, вероятно, был не от этого. Чанбину, стоило сказать, и самому было не особенно легко оставлять всех дома. Там оставались Чан и Чонин, но без Джисона в здании явно оставался недостаток сил. Обычно Чанбин не волновался бы об этом так сильно — или волновался бы меньше, но всего несколько дней назад они взорвали казино. Это было поводом для беспокойства. Не то чтобы сам город как-то особенно затронуло происшествие. Было что-то невероятно сюрреалистичное в том, чтобы сидеть в машине почти без целого уха и просто смотреть, как за окном мир живет свою обычную жизнь. В этом районе города сочетались дорогие апартаменты, хорошие офисные здания и более старые, устоявшиеся бизнесы. По улицам ходили семьи, маленькие дети бегали перед родителями, снуя между студентами университетов. Чанбин совершенно потерял счет времени в последние несколько дней, и только когда заметил, как мало было детей лет шести и старше, осознал, что был будний день. Все эти студенты трудились на работе или учились или, если были такими же, как Чанбин, спали вместо лекций. От мыслей об учебе иногда становилось больно. Он не понимал, почему, когда ему даже не нравилось учиться, но это просто было так; может, причиной тому было ощущение, что он упустил что-то, на что у него никогда не было шанса. Ему пару раз хотелось спросить у Сынмина, нравилась ли учеба ему, но он так и не нашел на это смелости — не знал, расстроит ли это его или вызовет раздражение. Если бы не все это, он бы спросил. Сынмин мог бы не захотеть отвечать, но это было бы другим делом. Задание, которое им поручили, было довольно простым: отвезти деньги в точку передачи — плата за информацию, которую сливали им о расследовании дела Мэгпай. Чан дал эти деньги Чанбину в своем офисе; это была пачка наличных в коричневом конверте, неприметном, даже безыскусном. И теперь они с Минхо двигались по городу запутанной дорогой, отнимавшей время, которое никто из них не хотел тратить, но необходимой, потому что Сынмин не смог бы отследить все записи с камер. В конце концов они направились на север, в более старые районы, на окраины, где жили люди и не происходило ничего особенного. Здесь не было почти ничего, кроме многоквартирных домов, маленьких магазинчиков, семейных ресторанов и нескольких круглосуточных супермаркетов, фиолетовые вывески которых слишком ярко выделялись на фоне пейзажа. Местом, в котором должна была состояться встреча, была одна из тех улочек, которые сливались с главной под неудобным углом в сорок пять градусов, со странным, угловатой формы зданием на углу. Улица была тихой, отчего Чанбину стало не по себе, но довольно исхоженной, отчего беспокойство притуплялось. — Нам в аллею за рестораном с гопчангом, — прошептал Чанбин, зачитывая вслух инструкции, которые напечатал для них Сынмин. Это было одной из тех вещей, за которые Сынмин похвалил их, когда только присоединился к ним: они всегда заранее узнавали путь, по которому им предстояло пройти и никогда не пользовались GPS во время работы. Ресторанчик выглядел довольно сомнительно, и сложно было понять, был ли он открыт или работал ли вообще. Они медленно проехали мимо него, и Минхо остановился перед самым въездом в аллею, достаточно широким, чтобы в него поместился мусорный бак, который забегаловка наверняка делила с кафе с кимбапом напротив; оно, по крайней мере, выглядело так, будто в него заходил хотя бы кто-нибудь за последний десяток лет. Он не заглушил двигатель. Чанбин вышел из машины, склонив голову на случай, если здесь все-таки работали камеры. Он обогнул мусорный бак и скользнул в мрачноватую аллею — солнце стояло под таким углом, что его лучи не проникали между зданиями — а потом подсунул конверт с деньгами под него с той стороны, которая не была видна с улицы; так конверт нельзя было увидеть, если не искать его. Он был очень рад тому, что была зима, потому что будь сейчас лето, этим своим действием он потревожил бы целую кучу тараканов. В машине Минхо почти не стал дожидаться того, чтобы он закрыл дверь, прежде чем отъехать. Все еще медленно, неторопливо, словно здесь не происходило ничего необычного, он двинулся к месту, где аллея сливалась с другой боковой улочкой; все дороги здесь запутанно пересекали друг друга. У них не было четкого пути назад — только понимание того, как они сюда приехали. Минхо повернул направо, явно наугад. Чанбин немного расслабился, когда они отдалились от места сброса денег. По правде говоря, он немного запутался во всех поворотах, которые делал Минхо, но он верил, что тот хоть сколько-нибудь знал, что делал. Если нет, то в какой-то момент они все равно добрались бы до чего-то знакомого. Когда они наконец выбрались на более знакомые им улицы, час был уже достаточно поздним, чтобы вокруг появились младшие школьники; они шли из школы с рюкзаками, ждали на пешеходных переходах, на которых Минхо, в отличие от многих других водителей, остановился. Пара детей помахали им в благодарность, и Чанбину пришлось сдержать желание помахать им в ответ. Когда Минхо остановился уже на третьем переходе, Чанбин чуть не рявкнул, Ты что, домой не хочешь, но сдержался только потому, что знал: скажи он это, слова вышли бы ужасно детскими и пассивно-агрессивными, а он никогда не вел себя так. Но он почти полагался на нетерпение Минхо, на его желание вернуться к Чонину, и ожидал безумной спешки. Вместо этого Минхо выглядел так, словно отправился на прогулку. В путешествие, которое должно было быть как можно более безобидным. Чанбин заставил себя сидеть неподвижно, потянулся в колодец терпения, которое не всегда давалось ему легко. Он говорил себе, как говорил множество раз за последние годы: торопиться было бессмысленно; жизнь все равно произойдет. Но несмотря на это, в нем росло чувство, будто чем больше он оставляет Сынмина одного, тем больше вероятность, что он впутается в какие-то проблемы или вызовет их сам. От этого в нем возникала такая тревога, которой он не испытывал никогда в своей жизни. Он не испытывал ее даже тогда, когда оставлял бабушку одну на ночь, а сам уходил на работы, даже когда она была особенно забывчивой и хрупкой. Может быть, тогда причиной тому было то, что он знал: соседи позаботятся о ней, если она все же выйдет из дома. С Сынмином у него не было такой роскоши. И Чанбин никогда не думал о том, что из всех людей Сынмин станет тем, о чьей гибели он будет беспокоиться. Он откашлялся. Внимание Минхо- заострилось, но описать это было сложно. Он умел очевидно обращать внимание на людей, не глядя на них — и наоборот, мог совершенно не видеть человека, глядя прямо на него. — Когда Чонин побежал в то здание, — сказал Чанбин. Руки Минхо сжались на руле так сильно, что кожа скрипнула, а его костяшки побелели. Даже расслабленными, они не были настолько расслаблены. — Прости, я просто- ты бы и правда в меня выстрелил, да? Минхо повернул лицо к нему и пару раз быстро моргнул. Не с недоумением или неуверенностью, но скорее так, будто считал Чанбина идиотом. — Да, — ответил он. Потом он повернулся обратно к дороге. — Ага, — отозвался Чанбин. — Я так и думал. Еще с минуту он молчал, пытаясь собрать слова во что-то, что имело бы смысл. Сынмин однажды сказал, Чанбин умеет обращаться со словами лучше, чем я, но Чанбин не думал, что все было так. Он умел обращаться с людьми, но не со словами, и с Минхо обращаться было нелегко. — Сынмин зашел в Blackbird’s, — наконец произнес он. — Чтобы вытащить Джисона. Я думал, что он ждал их снаружи, но он- вошел туда, он нашел их там, после того как сработали бомбы. Минхо молчал и не отводил глаз от дороги. Он видел фотографии в новостных статьях, Чанбин знал: большая часть третьего этажа была разрушена, стеклянные окна, прежде сиявшие, теперь полностью выбиты. Осколки стекла на асфальте, из здания на некоторых кадрах все еще тянется дым. Люди с окровавленными руками и лицами. — Это было очень глупо, — сказал Минхо. В Чанбине вспыхнул гнев; в последнее время причиной ему так часто становилось что-то, связанное с Сынмином. В нем не успокаивалось отчаянное желание защитить его несмотря ни на что. Самым лучшим в том, что Минхо знал об их отношениях, было то, что теперь ему не приходилось прикусывать язык. — Он спас Джисону жизнь, — напряженно проговорил Чанбин. На него бросили короткий острый взгляд; Чанбину снова показалось, будто Минхо одними глазами назвал его идиотом. — Я не говорил, что это не было храбро, — сказал он. — Глупость и храбрость часто идут бок о бок. И, да, он спас Джисона, и Хёнджина — тоже. Это все еще было глупо. Чанбин смотрел на его профиль. Острый, изящный. На этой стороне его щеки не было шрамов. — Так же глупо, как сделал Чонин? — почти проверяя, спросил он. Руки Минхо снова сжались. Но на этот раз его хватка не ослабла после. — Чонин был более глупым, — ответил он. — Это было почти полной глупостью. Он рискует. Не думает. Я должен был- должен был придумать, как выполнить работу без него. — Но в остальном он был хорош, — заспорил Чанбин, чувствуя, что должен защитить их младшего. — Он хорошо справился, хён. В юности мы все рискуем. Чанбин уж точно рисковал в годы своей юности — и он, и Чан, хотя их обоих дома ждали, на них обоих полагались. Они принимались за задания, выполнять которые не хотели старшие парни: грязные, опасные — отчаянно хотели проявить себя. А потом, когда они устроились сами, они брались за любое дело, какое приходило к ним в руки. В некоторые их тех ночей им везло. Так чертовски везло, что иногда Чанбину думалось, что за ними присматривает его бабушка, бережет их. Это казалось единственным объяснением тому, почему они всегда, всегда возвращались домой к Чонину и Хёнджину. — В следующий раз он будет знать, — сказал он. Минхо- рассмеялся, если звук, который он издал, можно было так назвать. Это было смехом в самом технически смысле этого слова. — Точно, — сказал он. — В следующий раз. — А потом, не успел Чанбин спросить у него что-то еще, надавить еще немного, добавил: — Я бы не убил тебя. — Что? — отозвался Чанбин. — Я бы не убил тебя, — повторил Минхо. Он бросил на Чанбина еще один быстрый взгляд. — Когда ты схватил меня, чтобы не дать побежать за Чонином. Я бы выстрелил куда-нибудь, где рана была бы не смертельной. Просто чтобы заставить отпустить. Я не хотел тебя убивать. Самым безумным во всем этом было то, что Чанбин был по-настоящему тронут. Минхо был полностью способен убить его, и в тот момент Чанбин ни на секунду не сомневался, что он сделает это, так что знать, что даже тогда, в панике, Минхо контролировал себя- что ж, это много говорило о том, кем он был в глазах Минхо, думал Чанбин. За годы он привык к тому, чтобы быть правой рукой Чана, но привык и к присутствию Минхо рядом. Левая рука Чана, если подобное существовало, или, может быть, его теневой советник. Чанбин всегда был благодарен за Минхо, который знал о мире куда больше, чем знал он, даже со всем его опытом, который был таким умным и педантичным, мог планировать задания куда лучше, чем все они. Иногда он задавался вопросом: думал ли Минхо о нем так же? Видел ли в нем, в первую очередь, друга? Все это было так странно. То, как люди были связаны, как создавали связи. То, как он встретил Минхо годы назад и по большей части боялся его. То, как он встретил Сынмина чуть меньше лет назад, и просто подумал, какой же пиздецки тощий этот парень. — Я не знал, что буду чувствовать себя так, — спешно проговорил он, не в силах больше держать эти слова в себе. — Зная, что он был в опасности, хотя сейчас с ним все в порядке. И я думаю о том- что, если я был там, видел, как он бежит в здание, повел ли я себя как идиот, побежал бы за ним, как ты — за Чонином? И я знаю, что побежал бы. И, может быть, тоже застрелил бы любого, кто пытался бы мне помешать. — М-м, — тихо протянул Минхо, не так, словно был незаинтересован или не слушал; на самом деле, этот звук наоборот показывал, что он вслушивался. Но он не сказал ничего, и Чанбин почувствовал, как разрывается между глубоким стыдом от того, что вот так открывается Минхо из всех людей, и величайшим облегчением из-за того, что мог это сделать. Что Минхо знал его секрет, и Чанбину не приходилось прятаться. Раньше это было нетрудно — держать их отношения в тайне. В конце концов, они были скорее физическими: они просто трахались в маленькой спальне Сынмина. Чанбин даже не чувствовал, что это было проблемой: его ложь Чану, это сокрытие правды. Это было чем-то личным, и он имел на это право, без всяких сомнений, учитывая, сколько он отдавал Чану. Теперь было сложно. Становилось почти невозможно притворяться, будто его не наполняло счастье от мучительной любви, которую он испытывал к Сынмину. Они свернули на их улицу и на задний двор здания, на их маленькую парковку, где все еще стоял фургон; поддельные номера были сняты, а на металлическом полу все еще оставалась кровь. Минхо припарковался так, чтобы им не приходилось смотреть на все это, что было мило с его стороны. Только заглушив двигатель Минхо заговорил снова. — Я думаю, когда ты расскажешь Чан-хёну, — тихо сказал он, — Чонин будет очень за тебя счастлив. Чанбин сухо улыбнулся. — Да, — сказал он. — Остается только надеяться, что и Чан будет чувствовать то же самое. —— Тихий стук в дверь Хёнджина заставил его в преувеличенном отвращении захлопнуть блокнот. Он уже почти целый час пытался нарисовать хоть что-нибудь, что угодно, и вместо этого просто сидел и пялился на пустую страницу блокнота, застыв, не в силах решиться. А сейчас он не мог дотянуться и до этого. — Уходи, хён, — закричал он на дверь. — Я не хён, — раздался в ответ голос Чонина. Хёнджин повернулся на стуле, чтобы посмотреть на дверь. Он был уверен, что за дверью был Чанбин, пришедший сюда, чтобы снова пристать к нему с просьбой поесть или чем-то таким же бесполезным. Он никогда не угадал бы, что за этим тихим и осторожным стуком скрывался Чонин. — Заходи? — позвал он, неуверенный, пытаются ли его обмануть. Но дверь открыл Чонин; он задержался в проеме, серьезным взглядом глядя на Хёнджина. Хёнджин не думал, что когда-либо слышал, чтобы он стучал так, особенно — в дверь его спальни. Он всегда просто бил в дверь, словно не понимал, насколько сильно замахивается кулаком. Еще он ожидал, что Чонин войдет в комнату, как он и позвал, но Чонин просто спросил: — Ты занят? Хёнджин посмотрел на обложку своего блокнота и вздохнул. — Нет, — ответил он, указывая на кровать. — Не занят. Чонин закрыл дверь так же тихо, как постучал, и, опустившись на кровать Хёнджина, он не развалился на ней, а просто сел, сняв с ноги тапочек и подогнув ее под себя. Хёнджин повернулся в кресле лицом к нему, все еще держа в руке карандаш. Ему нужно было перебирать что-то между пальцев. Он не знал, как понять атмосферу, стоявшую в комнате. Не знал и то, как понимать то, что Чонин сидел на его кровати, такой сдержанный, каким никогда не бывал раньше — но не в хорошем смысле. Хёнджин провел столько времени желая, чтобы Чонин стал хоть немного менее неловким, чуть более взрослым, но сейчас, когда это, казалось, случилось, он стал задаваться вопросом: а не было ли это глупым желанием. Взрослый Чонин казался для него таким недостижимым. Но, может быть, дело было не только в Чонине. Хёнджину казалось, будто сейчас между ним и всем остальным миром была стена. Он смотрел на Чонина и видел его, но не ощущал его точно так же. Хёнджин видел подобное только в фильмах или шоу, но сейчас ему отчасти казалось, будто он смотрел на мир через кривое зеркало: изогнутое, неровное, непохожее на реальность. Если бы он потянулся, чтобы взять Чонина за руку, то наверняка бы промахнулся. Хёнджин ожидал бы немного посидеть в тишине, или- он не знал, чего еще. Он устал, у него болела голова от того, сколько времени он провел, концентрируясь на листке бумаги. Он не смог бы начать разговор даже если бы хотел. Начать нужно было Чонину, и именно это он и сделал, но вместо обещанной легкой беседы Чонин сказал: — Хён, можно спросить тебя кое-что о тех поездках, в которых ты убиваешь мужчин, которые делали тебе больно? Карандаш выпал из пальцев Хёнджина и застучал по деревянному полу. Где-то на подсознании Хёнджин вскричал из-за сломавшегося внутри него стержня. Хёнджин, сидевший сейчас в комнате с Чонином, побледнел; он чувствовал, как кровь отлила от его лица. — Ты об этом знаешь? — спросил он немного дрожащим голосом. — Откуда ты- — Знаю, — ответил Чонин. Он звучал так твердо. Хёнджин сейчас это ненавидел. — Какое-то время не знал, но я слышал, как ты иногда возвращался домой рано утром, когда обычно не стал бы выходить из квартиры. А потом услышал, как об этом говорили Чан-хён и Чанбин-хён. Так я и узнал. Хёнджин не знал, что сказать. Но причиной тому был не обыкновенный для него недостаток мыслей; наоборот, в его голове было столько вопросов, что сконцентрироваться на одном не выходило. Почему ты не спросил раньше? Почему ты не дал мне знать? Ты осуждаешь меня за это — как, кажется, не осуждает никто? Знаешь ли ты еще какие-то детали моей жизни, о которых я тебе не говорил? Но изо рта у него вырвалось лишь усталое: — Что ты хочешь узнать, Чонин-а? Он никогда не думал, что будет говорить об этом с Чонином, так что даже не ожидал, куда он может повернуть. Но он думал, что это, наверное, было как-то связано с Джисоном. Он ждал, что Чонин спросит: почему ты всегда берешь с собой Джисона — ждал, что этот вопрос наконец окажется поставлен перед ним. Но вместо этого, бесконечно шокирующий его Чонин сказал: — Как ты находишь этих мужчин? Хёнджин достаточно глубоко погрузился почти в состояние транса, чтобы просто перешагнуть через ощущение шока, которое все не покидало его. — Я узнаю их, — сказал он. — Они все у меня- здесь. — Он указал на свою голову. — Обычно я следую за ними до их машины и запоминаю номер. Сынмин отслеживает их для меня. Ему хотелось бы объяснить лучше. Зачастую, воспоминания глубоко внутри него оживали только тогда, когда он встречался взглядами со своими мучителями. Но из всех людей Хёнджин никогда не говорил ни о чем подобном с Чонином. Поначалу так и было задумано: Чан и Чанбин тщательно оберегали его от того, чтобы он не сказал Чонину ничего такого, что могло бы натолкнуть его на неприятные образы или знания. Потом Хёнджин стал понимать достаточно, чтобы не говорить ничего при Чонине по собственной воле. Потом это просто вошло в привычку. — Сынмин-хён выслеживает их? — спросил Чонин, немного хмурясь — скорее задумчиво, чем как-либо еще. — У тебя когда-нибудь есть- имя или что-то еще? — Иногда, — ответил Хёнджин. — Если мне удается подслушать его в разговоре. Это происходило чаще, чем он мог бы подумать, и иногда ему становилось не по себе от того, что он осознавал, как часто люди в разговоре зовут кого-то по имени. Однажды он узнал имя просто потому что работница кассы назвала его, когда отдавала мужчине назад его карту. Иногда, когда у него это не выходило, он просто следовал за очередным мужчиной домой. Как-то раз он проехал через весь город, следя за своей целью, и чуть не пропустил последний поезд домой. — Как ты попадаешь в их дом? — спросил Чонин. — Разве они не живут в квартирах? — Некоторые — да, — ответил Хёнджин. — Не так много, как ты думаешь. Большая часть из них были- богатыми. Отчасти ему казалось, что он наблюдает за этим разговором, выйдя из своего тела и витая в углу под потолком: Чонин сидел на кровати, напряженный и серьезный — больше не тот невинный мальчик, который укрыл Хёнджина зонтом от дождя. Хёнджин на своем кресле за столом, потирающий лицо рукой. Были ли его синяки сейчас такими же, как когда Чонин увидел его впервые? От этой мысли его немного затошнило. Но он сказал правду, хотя и сам не знал того тогда, когда те мужчины были для него безымянными монстрами в дверях его камеры. Обычно они были богаты, обычно у них были ресурсы, чтобы купить себе дорогу за границы табу. Большинство из них, узнал Хёнджин, жили в частных домах в хороших районах города. Те, кто жил в квартирах, жили в огромных жилых комплексах, а не в старых апартаментах в их районе города. — Но если они не живут в домах, если они живут в квартирах, как ты пробираешься туда? — спросил Чонин. Хёнджин вздохнул, закидывая одну ногу на другую. — Никак, — сказал он. — Если они живут в квартире, я жду, пока они выйдут. — Иногда ему приходилось выманивать их наружу, но обычно это просто была игра на ожидание. Такие вылазки всегда были опаснее остальных, потому что ему не всегда удавалось сделать это под покровом ночи, как он предпочитал обычно. — Джисон- Он замолк. Слон в комнате вышел на свет. Та вещь, о которой он не хотел говорить — и он оказался достаточно глуп, чтобы самому завести о ней разговор. Но Чонин смотрел на него без сочувствия или любопытства, которых ожидал от него Хёнджин. Он вообще не смотрел на Хёнджина. Вместо этого он смотрел в пол, грызя уголок ногтя на большом пальце. Это было чуть меньше, чем его обычная привычка жевать кончики пальцев, когда он боялся или нервничал. Но в ответ на него молчание Чонин все же бросил на него взгляд и сказал: — Что ты делаешь, когда они выходят? — Жду, пока они окажутся в одиночестве, — сказал Хёнджин. — Джисон помогал нейтрализовать их, когда мне не удавалось. — Чонин кивнул и ничего не сказал о том, что он упомянул Джисона. Впервые от того, как внимательно он смотрел на него, хёнджинов мозг заработал. — Чонин, — произнес он, — почему ты спрашиваешь меня об этом? В чем дело? Чонин смотрел на него так же пристально, как и до этого, но когда он заговорил, голос его звучал так легко и расслабленно, что это было почти обидно. — О, просто так, — сказал он. — Спасибо, что рассказал мне, хён. Оставлю тебя в покое. Он вскочил на ноги и вышел из комнаты так спешно, что Хёнджин не успел еще даже осознать его слов, когда он уже оказался за дверью. Хёнджин остался под нечетким впечатлением, что что-то упустил — и так и должно было быть, потому что даже если смотреть на поверхность: Чонин задавал ему вопросы о том, как убить человека. Ему наверняка стоило рассказать Чану. Получилось бы, что он нажаловался, но с Чонином он жаловался и не на такое. Но сейчас он не чувствовал нужды в этом, как почувствовал бы раньше — не чувствовал он и что в этом была необходимость. Даже осознания, что Чонин наверняка мог кого-то убить, было недостаточно, чтобы Хёнджин поднялся со своего места. Чонин был взрослым, и Хёнджин был бы худшим лицемером, если бы рассказал кому-то о том, что он хотел сделать. Он осознал, что его руки дрожали — и на мгновение это осознание показалось ему таким же отстраненным от него, как и понимание, что Чонин хочет кого-то убить — а потом эмоции вернулись к нему. От нее он едва не отшатнулся — ощущение было таким же резким, каком иногда ощущался его усталым глазам свет в больнице. Руки тряслись, дыхание сбивалось в груди, а в голове проносились картинки: нож, перерезающий горло мужчине, одному, другому, всем тем, кто наложил на него руки- А потом — этот же нож, проникающий в тело Джисона, в податливую кожу на его животе- Он опустил голову между коленей и попытался вспомнить, как дышать. Все в порядке, пытался говорить он себе, едва шевеля губами. Все не прошло, все не было кончено- он мог все исправить, он знал, он смог вернуть все это себе. У него еще были варианты. Так он и сидел, пытаясь вспомнить каждую знакомую ему технику дыхания, о которых он читал за годы, пока дрожь в его руках не стала бы незаметной тем, кто не искал бы ее. А потом он рывком поднялся на ноги и принялся искать свой телефон, разряженный и где-то забытый. —— Сынмин очень рано заметил, что Феликс был таким человеком, с которым идеально было находиться наедине в мастерской: он был тихим, никому не мешал, и прилежно, старательно работал над своими делами. Он долгие часы перед заданием проводил здесь, работая над взрывчаткой, осторожно создавая маленькие коробочки смерти, и несколько раз Сынмин вообще забыл, что он был рядом. Джису каким-то образом удавалось быть даже лучше Феликса. Дело было не только в том, что она тоже стучала перед тем, как войти, или так же вежливо, как и во всем, спрашивала, можно ли воспользоваться его уборной. Она провела последний день или около того, разбирая информацию, которую он загрузил для нее на флешку, подключенную к одному из свободных ноутбуков, и ни разу не пожаловалась на скуку. Она отделила зерна от плевел и выбрала для него несколько документов, которые оказались в первом сливе. Некоторые из них Сынмин придержал, потому что они не казались ему настолько же важными. Он хотел, чтобы информация, которую они сольют, не уменьшила давления, если бы дела шли не так быстро, как хотелось. Теперь он не знал, что со всем этим делать. За неимением других дел, Джису продолжила работать. Сынмин подозревал, что она наслаждалась этим скорее из-за того что именно узнавала. Феликса, который проводил время с ней по большей части для того, чтобы составить ей компанию, она уговорила рассказывать ему подробности о том, что она читала. Феликс знал о делах своего отца больше, чем Сынмин ожидал. Явно больше, чем рассказывал им — им он говорил только то, что было необходимо для задания, и почти ничего больше. И это не было осознанным решением что-то от них скрыть — скорее, ему просто было неинтересно говорить об отце. Даже на вопросы Джису он отвечал тихо, нехотя. Глядя на них двоих — сконцентрированную, впитывавшую информацию и такую очевидно умную Джису и Феликса, уставшего, ерзавшего на месте — было нетрудно увидеть, кто должен был быть наследником Мэгпай. В руках у Феликса был планшет, но Сынмин не знал, что он в нем делал. Из всех людей именно Феликсу он доверял относиться к нему бережно, так что не особенно давил. Когда он прошел за их спинами, чтобы взять с полки один из пластиковых лотков, то увидел, что Феликс просто смотрел видео, без звука, с субтитрами. Про каких-то собак. Больше вглядываться он не стал. Сам Сынмин пытался следить за обсуждениями онлайн, на Naver и в остальных, менее приличных частях сети, наблюдал за внезапным недостатком силы, в котором оказался город. Когда факты стали просачиваться в сеть, публика, казалось, была скорее- шокирована жестокостью смерти Мэгпай, а не самим ее фактом. В подполье уже началась битва за больший кусок пирога. Сам Сынмин получил довольно много сообщений на дополнительные телефоны, которые использовал, чтобы устраивать дела, получать информацию или находить труднодоступные ресурсы. Множество людей сейчас пытались поставить себя как следующих Мэгпай, следующих больших игроков — и многие из них хотели Сынмина себе. Если бы его когда-нибудь мотивировали деньги, некоторые предложения могли бы его соблазнить. Но деньги никогда не были для него особенно важны — он нуждался в них только для того, чтобы выплачивать долги и помогать матери. Первое ему каким-то образом удалось, а со вторым он справлялся достаточно долго, чтобы его мать вышла замуж за нового богатого мужчину. Теперь его деньги просто лежали на сберегательных счетах под поддельными именами и росли под процентами. Дело никогда не было в деньгах. Он не мог сказать, что именно заставляло его переходить из команды в команду — может быть, любопытство, или обещание интересной работы. Чан все эти годы назад уж точно не предложил ему деньги, но работа показалась Сынмину интересной. Она, казалось, не дала бы ему заскучать, всегда бы держала его занятым. Слишком большое количество свободного времени всегда было для Сынмин проблемой. Его телефон провибрировал на столе — его настоящий телефон, тот, которым он пользовался для общения с командой. Он быстро бросил на него взгляд, и по его спине пробежал страх, когда он увидел, что сообщение было от Хёнджина. Он ожидал бы, что это был Чан с просьбой о информации, или Чанбин с какой-нибудь глупостью. Он не знал, почему не подумал о Хёнджине. Просто так вышло. Он поднял телефон и разблокировал экран. Сообщение было закодированным, понять его без сынминовых знаний было нельзя. От этого в его животе все провалилось куда-то на бетонный пол. Обычно ему удалось бы скрыть эмоции с лица, но сообщение удивило его настолько, что удивление его явно показалось, потому что Феликс сказал: — Сынмин? Ты в порядке? Он бросил взгляд наверх. Феликс обеспокоенно смотрел на него со своей табуретки за столом. Иногда Сынмин думал, что он слишком проницателен. Эта черта была выученной, полагал он, за все те годы, что он провел, наблюдая за своим отцом, пытаясь понять, как правильно двигаться, говорить или вести себя. Сынмин, не особенно любивший, чтобы его так понимали, был не особенно против, если это делал Феликс. Может, причиной тому было то, что Феликс никогда не использовал свою проницательность для чего-то кроме этого: попыток узнать, в порядке ли Сынмин. — Все нормально, — ответил Сынмин, так твердо, как только мог. Феликс кивнул, неуверенный, но явно не желающий давить. Он вернулся к своему видео или к тому, чем занимался сейчас. Джису, поднявшая взгляд, когда Феликс задал вопрос, снова сконцентрировалась на своем экране. Теперь, когда на него снова не обращали внимания, Сынмин перечитал сообщение от Хёнджина. Мы договорились на потом. Потом наступило. Он осторожно выдохнул, впитывая эти слова. Он знал, о чем просил его Хёнджин: адрес того мужчины, с данными которого Хёнджин пришел к нему за неделю или около того до работы в Blackbird’s, когда Сынмин тратил все свои силы на подготовку и у него не было времени на лишние поиски. Он сказал: “Можешь помочь мне с этим потом?”, и Сынмин согласился. Конечно тогда он не знал, что все будет так. Что Хёнджин пострадает, что у него будет сотрясение мозга и он будет отказываться от помощи, что Джисон будет лежать с четырьмя ножевыми ранами в животе и не сможет пойти с ним. Сынмин не сомневался, что в отсутствие Джисона Хёнджин пойдет один. Это было так похоже на него. Иногда он видел только цель перед собой. Ему не всегда удавалось увидеть другие варианты. Когда-то раньше Сынмин просто сделал бы так, как у него попросили. Нашел бы информацию, которую просил у него Хёнджин без всяких вопросов и задних мыслей и отправил бы ее ему. Ему было бы неважно, что Хёнджин пострадал, что направлялся в потенциально ужасную для него ситуацию без человека, которого обычно брал для прикрытия. Не его дела — не его проблемы. Но теперь от этой мысли его физически затошнило. Он никогда раньше не отказывал Хёнджину, потому что не хотел мешать его желанию мстить; у Хёнджина было на это право, и это было во многом так важно для него. Но Сынмин не мог быть частью этого, он не повел бы Хёнджина туда. Но как он должен был сказать “нет”, настоящее “нет”, чтобы в будущем Хёнджин не вычеркнул его из своей жизни? Он говорил, что сделает это. Быстрый взгляд на мониторы показал, что машина все еще не вернулась. Чанбин и Минхо наверняка уже ехали обратно, если все пошло по плану. Сынмину так хотелось бы отследить их, что он думал о том, чтобы начать искать их на городских камерах — просто чтобы узнать, когда они вернутся. Ему хотелось поговорить с Чанбином. Все в нем требовало этого: усадить Чанбина перед собой и рассказать ему обо всем, увидеть, как Чанбин всему внимает, осознает. Он не хотел решать это сам. Даже всего несколько месяцев назад это показалось бы ему слабостью — и может быть, это ею и было — но правдой было то, что он хотел поговорить с Чанбином об этом. Принять решение самому казалось невозможным. Когда он был младше, когда у него не было ничего, ни денег, ни контактов, ни друзей, он мог полагаться только на себя. Он научился принимать все решения в своей жизни, принимать их сам и сам действовать, как ему было нужно, и никогда не позволял себе ни о чем жалеть, как бы плохо все ни оказывалось. Если бы что-то пошло не так сейчас, он бы пожалел. Он взял себя в руки и снова разблокировал погасший экран телефона. Сообщение Хёнджина казалось почти обвинением, словно оно знало, что он делал. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы написать ответ, и целая минута, чтобы его отправить. Когда он сделал это, отложить телефон в сторону, туда, где он не увидел бы ответ, стало для него облегчением. Я поищу и напишу тебе. —— Чан не лгал, когда сказал, что последствия того, что они сделали, будут- беспорядочными. На самом деле, он ненавидел эту мысль, ненавидел идею ударить Ли Джерима туда, где ему будет больнее всего: в эту огромную сияющую корону на самой верхушке его гнилой империи. А правда о хранилище, информация, которую они нашли там, превратила беспорядок в настоящую жестокость. Со всеми игроками на поле, все никак не могло пойти иначе. И все же. От этого не становилось проще сталкиваться со всем этим лицом к лицу. Знать, что все это было результатом его собственных действий. В дверь его офиса постучали, легко и быстро. Так мог бы стучать человек, не уверенный, помешает ли он, хотя Чан сам написал Сынмину с просьбой сказать Феликсу подняться к нему. — Феликс, — позвал он, — заходи. Дверь открылась, и за ней оказался Феликс, такой же бледный, как и сегодня утром. Его глаза все еще были красноватыми, а в теле читалась усталость, но он сумел выдавить улыбку для Чана, когда увидел его за столом. По крайней мере, он не выглядел так, будто плакал в те несколько часов с последнего раза, что Чан видел его. — Хён, — сказал он. Его голос от легкой охриплости казался ниже обычного. Чан надеялся, что он не заболевает. — Ты хотел меня увидеть? — Да, — ответил Чан. Он хотел увидеть его во всех смыслах этого слова: хотел узнать, в порядке ли он, узнать, как он держится. Хотел увидеть его так же, как подсолнух поворачивается на свет, как иссушенная пустыня впитывает долгожданный дождь. Он отправил компьютер в сон и поднялся на ноги, указывая на диван. — Посиди со мной. Феликс кивнул и прошел в комнату, позволяя двери за собой тихо закрыться. На нем были кроссовки, но он снял их, когда сел на диван, чтобы подогнуть под себя ноги. Эта демонстрация его крошечности- уязвимости, здесь, в этой комнате, где между ними произошло столько всего за последние несколько месяцев, заставила чаново сердце заныть. Он сел рядом с Феликсом, ближе, чем сел бы с кем-то другим, и позволил своему колену прижаться к его ноге, повернулся к нему так, чтобы они могли смотреть друг на друга. Он взял одну из рук Феликса в свои — она была холодной, его пальцы были словно лед — и сказал, начиная мягко потирать их между своих ладоней: — У Сынмина холодно? — Нет, — ответил Феликс. — Не то чтобы. — Он коснулся тыльной стороны ладони Чана, и вторая его рука оказалась такой же холодной. Чан прошипел и взял и ее в свои ладони, пытаясь согреть. Феликс не стал ему мешать, но сказал: — Я замерз не совсем поэтому. — М-м, — тихо протянул Чан. Пока он старался вернуть хоть немного тепла рукам Феликса, тот медленно начал обмякать, сначала откидываясь на спинку дивана, а потом — в объятия Чана, словно запятая сворачиваясь рядом с ним. Его взгляд, такой очевидно усталый, не покидал лица Чана, словно он впитывал его вид так же, как Чан упивался им. Прошлой ночью он не мог найти покоя, и Чан не знал, как долго ему все же удалось поспать. Это Феликс наконец заговорил, спросив: — О чем ты хотел поговорить со мной, хён? Чан почувствовал легкий укол стыда. Он все откладывал это с того самого момента, как Феликс вошел в комнату, хотел сохранить между ними эту тишину. Он не желал расстраивать Феликса еще сильнее, чем он уже был расстроен. За последние несколько дней он видел, как Феликс изо всех сил старался справиться со всем вокруг: заботился о Хёнджине так, как Чану не удавалось; готовился к возвращению Джисона и тихо решал те вопросы, о которых Чан даже не задумывался. Прошлая ночь это изменила. Когда Чан спустился на завтрак и нашел Феликса, который ел рядом с сестрой, в нем не осталось ни капли той собранности. Она должна была вернуться, Чан знал, но сейчас Феликс так сильно напоминал ему того Феликса, который только-только пришел к ним, который казался таким хрупким. Чан не хотел причинять ему еще больше боли. Но все же- он знал. Знал, что в Феликсе еще оставались силы. Ему нужно было просто верить в это. — Я узнал кое-что о смерти твоего отца, — сказал он. Он отпустил обе руки Феликса и взял только за одну, переплел их пальцы и сжал. — Это- неприятно. Но я думаю, что ты имеешь право знать, поэтому не хочу вести себя, как твоя нянька, и скрывать это от тебя. Это было бы несправедливо с моей стороны. Но если ты не хочешь слышать об этом, я не буду ничего говорить. Я просто разберусь со всем сам, и тебе не придется никак в этом участвовать. Феликс вгляделся в его лицо. Его голова лежала на спинке дивана, и мгновение спустя, он сжал руку Чана так же, как сделал это Чан. — Спасибо тебе, — сказал он. — Что бы это ни было, я хочу, чтобы ты рассказал мне, я хочу знать. Я не хочу бежать. Каким же он был храбрым, этот драгоценный мальчик Чана. Он был храбрым всю свою жизнь, Чан знал — этот мальчик, рожденный у отца, который хотел себе совершенно другого сына — и Чан понимал, насколько сильно ему больше не хотелось быть храбрым. Скоро, подумал он, в безмолвном обещании — и он готов был сделать все, чтобы сдержать его. — Если ты хоть когда-нибудь захочешь, чтобы я остановился, — сказал ему Чан, — просто дай мне знать. Феликс кивнул. То, как шуршали его волосы о ткань обивки дивана, звучало не особенно уютно. Чан сдержал желание протянуть руку и подложить ладонь ему под затылок. — Расскажи мне, — сказал Феликс. Чан сделал вдох. — Твой отец, — начал он. На лице Феликса мелькнул спазм, как всегда, когда Чан называл Ли Джерима так; он выглядел совершенно иначе, когда Чан называл его по имени и никак не упоминал его связь с Феликсом. Чан даже сейчас не знал, как говорить об этом правильно. — Один из моих знакомых в столичной полиции смог достать мне копии полицейских протоколов и первоначального отчета коронера. — Это- было быстро, — пробормотал Феликс. — Такое громкое преступление требует быстрых действий, — сказал Чан. — Они пытаются обогнать события, но, кажется, у них это не выходит. По правде говоря, я сомневаюсь, что у них когда-нибудь получится раскрыть это дело, и, думаю, они это уже знают. Слишком много обсуждений в сети и слишком мало — улик на месте преступления. Кто бы это ни сделал — он просто расстрелял всех, кто был на аэродроме. Несколько человек, с несколькими автоматами, согласно полицейскому отчету, и Чан был склонен верить в это, судя по количеству пулевых отверстий, обнаруженных в каждом из тел. Чан давал Феликсу информацию, которую ему нужно было знать, но, наверное, не было нужды вдаваться в подробности; он решил удержать тот факт, что с Ли Джеримом обошлись с особым усердием. Что в него стреляли даже после его смерти, пока его тело не превратилось в одну сплошную дыру. Феликс закрыл глаза. Он поджал губы и крепко сжал руку Чана в своей, словно пытаясь удержаться при помощи этого. Чан позволил ему и не стал пытаться сделать что-либо еще. Они не смогли бы поговорить об этом, если бы Феликс был в объятиях Чана, и Чан понял, что и Феликс знал это, по тому, как тот тоже не стал тянуться к нему. Он держался в стороне от него и ничего не говорил, словно зная, что есть что-то еще. — Девушка твоего отца, — сказал Чан, и Феликс вздрогнул; тот слабый цвет, еще оставшийся на его щеках, покинул их — даже его веснушки, казалось, стали бледнее. Но он открыл глаза, широко распахнул их от ужаса, который — он знал — ждал его. — Та, которую он привез с собой из Шэньчжэня. Она была с ним на аэродроме, когда его убили. — Она погибла? — прошептал Феликс. — Да, — твердо ответил Чан. Ее застрелили, как и остальных, что, наверное, было- маленьким благословением. Быстрая смерть, хоть и болезненная. — Есть кое-что еще. Она была беременна, Ликс. Срок был небольшой, но- все же. Глаза Феликса заполнились слезами. — Блять, — прошептал он. Он отнял свою руку от Чана, чтобы потереть лицо, хотя слезы еще не пролились на его щеки. — Бедная женщина. Бедная, бедная женщина. В нем было столько сочувствия, что Чан не прекращал ему поражаться. Может быть, ему стоило чему-то поучиться у него — умению прощать или понимать. Благородному страданию. Чан никогда этого не умел, никогда этому не учился. Его страдание, его горе всегда вызывали в нем гнев, такой, который превращался в желание бездумно мстить. Он провел один на один со своим гневом большую часть дня. С гневом или, может быть, сожалением, или какой-то смесью того и другого и чего-то еще, чего он не мог описать словами. Он сидел и листал все принесенные ему бумаги в поисках доказательств, что Ли Джерим страдал, которых не давали медицинские отчеты. Он мог бы использовать воображение, мог предположить, но, казалось, этого все еще было недостаточно. Ему хотелось самому быть там, самому увидеть момент, когда Ли Джерим понял, что ему конец, понял, что он умрет. Ему хотелось иметь фотографическое доказательство боли на его лице. Ему хотелось всего, чего он не мог получить. Возможно — никогда, потому что у него не было никаких планов самому его убивать. Все это было лишь фантазиями, немного детскими, это осталось в нем после тех долгих, одиноких ночей в приюте, которые он проводил слушая как остальные дети в комнате сопят и ерзают во сне, пока его собственный мозг был заполнен лишь болью и гневом. Он так и не перерос это. По правде говоря, он даже не задумался о девушке, которая погибла — он подумал лишь о том, как больно будет Феликсу услышать об этом. Он, конечно, оказался прав, но все же почувствовал легкий укол стыда, когда увидел, как отреагировал Феликс. Бедная, бедная девушка. — Это был мальчик? — спросил Феликс приглушенно из-за рук, закрывавших его лицо. — Да, — ответил Чан. — Срок едва был таким, что было можно узнать. — Феликс втянул в себя воздух, и стало ясно, что он изо всех сил пытается не заплакать. — Ликс, — произнес Чан, не в силах больше это выносить. Он протянул руки и осторожно положил их на плечи Феликса и, когда тот не вздрогнул и не покачал головой, притянул его к себе, пока Феликс не оказался почти у него на коленях. Все сложное теперь кончилось. Он сказал все, что нужно было сказать. И теперь он мог лишь утешать его. Но Феликс все еще не заплакал. Он уткнулся головой в плечо Чана, спрятал лицо в его шее, тяжело дыша, но на коже Чана не оставалось влаги. Он обвил руками тело Чана, и теперь это не Чан держал его, а они держали друг друга. Чану это нравилось, очень нравилось. — Все не должно быть так, — наконец сказал Феликс. — Ни для нее, ни для- Нарэ, ни для других женщин, о которых говорила нуна, для той которую заставили сделать аборт. Тот контроль, который был у него над ними. Все не должно было быть так. — И ты, — нежно сказал Чан. — Он контролировал и тебя. — Я рад, что он мертв, — сказал Феликс. — Но мне хотелось бы, чтобы другие не погибли по пути к этому. Я знаю, это наивно, знаю, но- вот так я чувствую. Это было наивно, это было так же по-детски, как чановы фантазии о том, чтобы самому убить Ли Джерима, но Чан понимал. Будь это кто-то другой, такая мысль была бы невыносимо наивной. Чан, если бы мог, спрятал бы его куда-нибудь, где мир, в котором он работал, никогда бы его больше не тронул. — Я знаю, — тихо сказал Чан. — Знаю. Феликс крепче зарылся лицом в его шею. Чан принялся гладить его по волосам, осторожно и медленно, ритмичными движениями; время шло мимо них, но они не двигались, не делали ничего. Может быть, Чану надоело читать отчеты, мучить себя мыслями о том, что могло бы быть. Он думал, что это было заранее проигранной игрой, но не отпускал мыслей о том, чтобы убаюкать Феликса прямо здесь, на диване. Он укрыл бы его одеялом и позволил бы использовать свои колени вместо подушки. Этому было не суждено случиться. В дверь постучали, и в офис вошел Чанбин. Чан даже не осознал, что он уже вернулся. — Хён, — сказал он, а потом: — О, боже, простите. Я всегда вам мешаю. — Все в порядке, — тихо отозвался Чан. Он не отпустил Феликса, а Феликс, что было редкостью, не отстранился, даже не поднял головы, словно был нисколько не против остаться в таком положении даже с Чанбином в комнате. — Как все прошло? — Нормально, — кратко ответил Чанбин. — Хён, мне нужно с тобой поговорить. Феликс издал звук, похожий на вздох; он явно звучал наигранно, но прозвучал так тихо, будто предназначался только чановым ушам, или, возможно, даже не им. — Я пойду, — сказал он, и только тогда сел. Он все еще был бледен, хотя его нос покраснел, как и его глаза, словно он так долго был очень близок к слезам, а Чан того даже не осознавал. Чан скучал по ощущению его тела рядом со своим так, словно лишился конечности. — На самом деле, — сказал Чанбин, — Феликс, не мог бы ты остаться? Чан посмотрел на него впервые с того, как он вошел в комнату; теперь ощущение Феликса рядом не отвлекало его. Чанбин выглядел расстроенным и обеспокоенным; не так, словно что-то пошло не так на работе — но его волнение все равно было очевидно. Мало что могло заставить его выглядеть так. На самом деле, Чан мог пересчитать возможные причины на пальцах одной руки. — Что такое, — сказал он, чувствуя, как сердце проваливается в его груди. — Что не так? — Хёнджин, — так заметно натянуто проговорил Чанбин. Он медленно по кругу потирал ладонями друг о друга. Звук этот сухо раздавался в тишине комнаты. — Хёнджин? — отозвался Чан. Страх свинцом опустился в его животе. Это, точно, было как-то связано с Джисоном. Хёнджин с самого его возвращения был угрюмым затворником. Чан не знал, что сделал бы, если бы у Хёнджина была истерика. Феликс рядом с ним был слишком эмоционально вымотан, чтобы хоть как-то помочь сейчас. — Это связано с Джисоном? — Нет, — сказал Чанбин. Дверь за его спиной почти закрылась, и теперь он положил на нее руку и толкнул ее, чтобы замок щелкнул. Когда он повернулся к ним, губы его были мрачно поджаты. — Не связано. —— Джисон провел вне медикаментозной комы всего несколько дней, а дома — и того меньше. И даже так его до глубины души достало столько спать. Ему казалось, что он занимался исключительно этим: каждое его движение вызывало в нем такую сонливость, какую он испытывал только когда однажды в средней школе простудился. Писк клавиатуры заставил его резко проснуться — это было настолько неожиданно, что он немного потерялся. Он поднял голову, огляделся и обнаружил что был сейчас — или до этого момента — один. Наверное, Чанбин оставил его одного, решил, что Джисон без сознания — это Джисон, который не впутается в неприятности. Ему казалось, что отдаленно он помнил, как по кухне кто-то тихо ходил, но проснулся недостаточно, чтобы с уверенностью сказать, было ли это сном или реальностью. Теперь в квартиру вошел Минхо, и если бы не писк двери, Джисон не проснулся бы — настолько тихим он был. Джисон с трудом сел, не обращая внимания на то, как в его животе от движения закололо, и взглянул на Минхо, который снимал обувь. Джисон не думал, что когда-нибудь привыкнет к этому. Их взгляды встретились. — Дынная голова, — безэмоционально произнес Минхо. — Пора есть. И принимать лекарства. — О, — отозвался Джисон. Он полагал, что остальные заботились о нем по очереди. И смена Чанбина закончилась. Его накрыло облегчением, когда он осознал, что это значило, что его хён не вынужден все время сидеть рядом с ним — но в нем поднялся и глубокий ужас от того, что из всех людей Минхо на какое-то время берет на себя эту роль. Джисон посмотрел в окна. Небо было темным, но в это время года это могло значить как начало вечера, так и середину ночи; узнать было никак нельзя. Его телефон, уже разряженный, все еще лежал у него в спальне. Он не просил, чтобы ему его принесли. Он все равно не мог бы им воспользоваться, но более того — он устал от того, что остальным приходилось делать все за него. Он пропустил целый день, это было точно. Проспал. Даже зная, что дел у него не было, он чувствовал- стыд. Казалось, он провел день впустую. Столько времени, а он не делал ничего полезного или веселого, и к тому же он мешал обыкновенному порядку вещей тем, что занял гостиную. Он начал пытаться встать, подогнул под себя локти. Его живот запротестовал еще сильнее. Лекарства явно перестали действовать, поэтому Минхо и пришел, и он не смог сдержать болезненного шипения. — Джисон, — сказал Минхо из кухни. Джисон повернулся к нему и обнаружил, что Минхо хмурился. Когда-то раньше — всего пару недель назад — этот взгляд Джисона напугал бы, он задумался бы, не злится ли на него Минхо. Но теперь он ясно видел в нем беспокойство, волнение. — Что ты делаешь? Если тебе что-то нужно, я принесу тебе. Джисон удивленно замер. — Я хотел взять еды, — ответил он. Минхо закатил глаза, бесстыдно и не скрываясь. Он явно хотел, чтобы Джисон знал, каким большим идиотом он его считает. — Я приготовлю тебе еды, — сказал он. — А ты будешь лежать и вести себя хорошо. Джисон хлопнул глазами. А потом сказал: — Да, папочка. Между ними повисла полная тишина. Минхо посмотрел на него без всякого выражения на лице, но в то же время каким-то образом его взгляд передавал столько эмоций, что Джисон был удивлен тому, что кожа на его лице не растаяла. — Да уж, точно! — спешно проговорил он, снова утопая в подушках. — Да, это звучало неправильно. Прости! Я больше так не буду! Минхо не ответил. Он просто тихо вздохнул и повернулся в кухню, чтобы начать готовить еду. Джисон лежал, слушая звуки движения в кухне. Это было так неловко: просто лежать, не поднимая ни пальца, чтобы сделать что-то для себя. Он не ожидал, что о нем будут так заботиться. И уж точно не ожидал, что забота эта будет- надолго. Конечно, они не собирались делать это следующие несколько недель. Конечно же. Это было уже слишком. Его бедный разжиженный мозг не мог осознать того, что Минхо готовил для него. Он искренне думал, что Минхо просто напоминал ему, что пора было есть, и не собирался приготовить еду для него. От этого Джисону захотелось свернуться в маленький комочек и укатиться за диван, где никто не мог заботиться о нем или говорить с ним, где никто даже не заметил бы его, пока не настало бы время для ежегодной уборки и они не отодвинули бы диван, чтобы пропылесосить за ним. К тому моменту они наверняка бы совсем о нем забыли. Он снова немного задремал, когда Минхо появился рядом с ним, держа в руках глубокую тарелку с чем-то. Джисон прищурился — свет на потолке был слишком ярким — а потом попытался сесть. Дискомфорт и боль стали еще сильнее, и он снова прошипел; ему хотелось бы сдержать этот звук, но это было пустым усилием. Было забавно, думал он: как много разной боли он испытал за всю жизнь, но его тело все еще не привыкло. — Держи, — тихо сказал Минхо. Он поставил тарелку на кофейный столик: она была полна супа, Джисон увидел, и в этом супе плавали кусочки курицы. Его руки были крепкими и бесстрастными, но задерживались на теле Джисона достаточно, чтобы он мог убедиться, что Джисон не пострадает. Только когда Джисон сел прямо и ему больше не приходилось сдерживать в себе болезненные выдохи, Минхо поставил суп с ложкой к нему на колени и сказал: — Я принесу тебе лекарства. Джисон опустил взгляд на суп. По правде говоря, пахло восхитительно, и он чувствовал голод — в животе даже урчало, явный знак — но за последние несколько дней он обнаружил, насколько боль может прогнать аппетит. Ему пришлось потратить много сил, чтобы поднять ложку ко рту и начать есть. Ему удалось съесть лишь несколько ложек, когда Минхо вернулся с таблетками и стаканом воды для него. Джисон ожидал, что ему просто протянут все это в руки, но Минхо опустился рядом с ним на пол и сказал: — Вот. Их нужно принимать с едой. Чанбин вел себя точно так же. Был с ним добр. Джисон не знал, как попросить его перестать и не показаться неблагодарным, не знал и сейчас, с Минхо, который казался ему еще более сложным человеком, чем Чанбин. Он правда совершенно не знал, что делать с Минхо, который принес ему обезболивающие и сел рядом с ним на пол. Так что вместо того, чтобы думать об этом, он просто взял у Минхо таблетки. Минхо отставил стакан с водой на столик и несколько мгновений просто наблюдал за Джисоном, продолжавшим есть суп. Его лицо, которое всегда было сложно читать, сейчас, так близко, оказалось куда более понятным. Он выглядел довольным тем, что Джисон ел. — Хорошо, — сказал он, когда стало ясно, что Джисон не остановится, его не стошнит и он никак иначе не откажется от еды. — Хочешь хлеба? У нас где-то была булочка. — Нет, — тихо ответил Джисон. Он сконцентрировался на ложке супа перед собой и не стал смотреть на Минхо. — Все в порядке, хён. — Хм-м, — протянул Минхо, словно думал о том, чтобы все равно принести Джисону хлеба. Он встал, поднялся на ноги, издав немного болезненный звук. Он тоже пострадал, вдруг вспомнилось Джисону. Он все забывал об этом — в голове стоял туман — а потом снова вспоминал. Он словно воспринимал постоянство объектов перед собой, как ребенок. Лекарства, боль и стыд позволяли ему обращать внимание только на то, что было на поверхности его сознания. По крайней мере- он надеялся, что причиной было все это, а не сотрясение мозга. Ему правда не хотелось добавлять в список своих проблем повреждение мозга. В голове и без того был беспорядок. Но сейчас он вспомнил, и не успела эта мысль потонуть среди остальных, он решил об этом спросить. — Хён, — позвал он, когда Минхо направился в кухню. — Как твоя рана? Минхо остановился и посмотрел на него сверху вниз. Его лицо стало более нечитаемым, а глаза потемнели. — Все нормально, — ответил он. — Не волнуйся. Сказать это было проще, чем сделать, но Джисон мог понять, когда ему искренне говорили не обращать на что-то внимания. Кроме того маленького звука, Минхо не показал никаких признаков дискомфорта, а тем более — боли. Так что Джисону оставалось только поверить ему на слово. Он продолжил есть суп, слушая, как Минхо делал что-то в кухне. Может быть, он готовил еду для себя, или для Чонина, или готовился мыть посуду, потому что Джисон слышал, как иногда что-то звенело. — Прости, что подслушал ваш с Чонином разговор, — сказал он. Он не до конца понимал, что именно заставило его это сказать. Он помнил рану, так что помнил, как Чонин заботился о ней, а еще помнил, как проснулся и услышал, как они разговаривают. Но эти слова вырвались у него просто так, сами по себе, и более того — он знал, что Минхо наверняка не захочет, чтобы он поднимал эту тему. Минхо, казалось, был таким человеком, который просто задвинул бы все подальше, туда, где эта тема никогда не увидела бы света дня, и от этого в груди Джисона немного заныло, потому что он чувствовал то же самое, но никогда не осознавал, насколько они были похожи в этом смысле. Сейчас все было так же, как с Феликсом, осознал он, прокручивая в голове все, что узнал о Минхо. Феликс, который неожиданно для самого Джисона оказался для него близкой душой и наверняка даже не знал о насилии в прошлом Джисона. Джисон всегда думал, что все особенности характера Минхо шли из тюрьмы, и полагал, что все считали так же, кроме, может быть, Сынмина с его проверками. Джисон знал, что Сынмин о нем знал. Он никогда об этом не спрашивал, но знал. Но больничные карты не рисовали полной картины детства. Минхо ничего не сказал. Такое молчание было мучительно. — Я не хотел подслушивать, — продолжил Джисон. — Я просто- прости меня, хён. За то, что так влез в твою личную жизнь. И снова молчание. Джисон с трудом повернулся, чтобы посмотреть на стоявшего у кухонного острова Минхо. Он смотрел не на Джисона, а на что-то на тумбе — со своего места Джисон не мог увидеть, на что. Лицо его было- пусто. Джисону пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы ничего больше не сказать. — Все в порядке, — наконец сказал Минхо. Самым странным было то, что несмотря на выражение его лица, голос его звучал почти нормально. Если бы Джисон на него не смотрел, он подумал бы, что все на самом деле в порядке. Отчасти ему хотелось поверить этим словам, потому что Минхо — он знал — никогда не говорил того, что не имел в виду, так что, если он говорил, что все в порядке, так все и было. Но лицо Минхо, его лицо — этот вид Джисону был почему-то знаком. — Просто, — сказал он, не успев обдумать этой идеи, не успев закрыть себе рот, как наверняка должен был сделать, — я знаю, каково это, знаешь? Жить с таким отцом. Ну, или с отчимом, — сказал он. Он никогда не хотел, чтобы кто-то думал, что он был как-то связан с этим человеком. — Мой настоящий отец не был дерьмовым. Или, может, был, я его не помню. Он, все-таки, ушел. Так что, может быть, и он был тем еще дерьмом. Минхо двинулся так, словно дернулся, и наконец поднял взгляд на Джисона. Джисону хотелось бы, чтобы он мог лучше читать Минхо, но он так много времени провел избегая того, чтобы смотреть ему в глаза, что у него не было практики в этом. Минхо слишком хорошо умел держать лицо пустым и безэмоциональным, и именно это он делал сейчас. Когда он заговорил, его голос звучал хрипло. — Твой отец ушел, — сказал он. — Да, — ответил Джисон, — когда я был маленьким. — Еще совсем ребенком, слишком юным, чтобы хоть что-то помнить о мужчине, от которого ему достались эти щеки, за которые его иногда щипала мама. Тогда он думал, что это был нежный жест, но теперь не был так в этом уверен. Все его детство до того момента, как в нем появился отчим, когда в нем был только он и его мать, которая, как он думал, любила его, было словно снято на грязную пленку — все его воспоминания были подернуты ощущением неуверенности. Он больше не мог точно сказать, что правда, а что — нет. — Понятно, — сказал Минхо. Что он увидел — Джисон не знал, но Минхо снова опустил взгляд в тумбу. Его челюсти были напряжены. — То, что ты сказал в больнице, — сказал Джисон. — То, что я- подслушал. Ты этого не заслужил, хён. — Ты не понимаешь, — прошептал Минхо. — Понимаю, — сказал Джисон. Он отставил тарелку в сторону. Этот разговор не вызывал у него такого волнения, которого он ожидал. Если бы он попытался начать его сразу после больницы, то точно волновался бы. Может быть, дело было в том, что обезболивающие наконец начали действовать, расслаблять его. Хотя он не чувствовал себя особенно расслабленным. — У меня не было того же самого, но я понимаю, хён. Ты знаешь, что понимаю. Минхо не выглядел так, будто знал это. Минхо выглядел так, словно был в этой комнате только телом, словно хотел сказать Джисону замолчать. Он мог бы сделать это, Джисон знал, и Джисон был удивлен тем, что этого все еще не произошло. Это невысказанное разрешение делало его храбрее; из-за этого у него могли быть проблемы, он знал. Но все равно двинулся вперед. — Ты знаешь, что он тушил об меня сигареты? — спросил он. Голова Минхо рывком вскинулась; на его лице был написан ужас. — Да. Он много курил в доме, и если я слишком шумел, он использовал меня, как пепельницу. Тушил окурки о мою спину. До этого самого дня он ненавидел запах сигаретного дыма. Это было странно — как это осталось с ним, когда он мог пойти в ресторан барбекю и жарить мясо, никак на это не реагируя. Но сигаретный дым, его ужасный едкий запах заставлял его чувствовать себя так, будто его кожа была слишком мала, чтобы вместить его кости, заставлял его сердце биться так быстро, словно оно готово было вырваться из его груди. — Джисон, — так серьезно и тихо произнес Минхо. — Это ужасно. Джисон поборол в себе желание преуменьшить это или отшутиться. Он научился этому, потому что так люди не лезли к нему больше дозволенного. Так люди не хотели увидеть, что скрывалось за легкостью и игривостью, где Джисон и сам боялся найти себя- уродливым, неправильным, все еще тем злым мальчиком, который с когтями и клыками набрасывался на любого, кто относился бы к нему с добром. — Да, правда, — вместо этого сказал он. — Это было ужасно. Поначалу я так старался быть хорошим. Пытался быть тихим, вести себя хорошо и не давать ему поводов на меня злиться. Но ему не нужны были причины. Он просто хотел делать мне больно. Чтобы увидеть это, ему понадобилось много времени, и когда он это осознал, лучше не стало. Во многих смыслах ему было легче представлять, что он сам навлек на себя все это каким-то плохим поведением, Чем принять то, что люди иногда были просто- злыми. Его отчим даже не ненавидел его, насколько мог понять Джисон. Он просто хотел сделать больно кому-то, кто был меньше и слабее него, и Джисон был для этого идеальной мишенью: беззащитный, слишком маленький даже в детстве и застрявший с ним в одном доме. Дело никогда не было в Джисоне. Джисон никогда не был виноват. И он знал, без тени сомнения, что и Минхо не был ни в чем виноват. Минхо продолжал так же серьезно смотрел на него. Но все еще не сказал Джисону остановиться, не вышел без единого слова. Он просто продолжал стоять. — Когда мы узнали, кто на самом деле отец Феликса, — сказал Джисон, чувствуя, как в нем растет уверенность, — когда мы узнали, что отец был к нему жесток, я помню, как подумал, что это так странно — что между нами есть такая связь. Я никогда не говорил с ним об этом, но- тогда некоторые слова, которые я сказал тебе, хён, были жестокими, и я понимаю это сейчас. Я думал, что ты не знаешь, каково это, но ты все понимал. — То, что произошло с тобой, — сказал Минхо тихо, но прорезаясь сквозь речь Джисона, — и то, что произошло со мной — это разные вещи. — Ты прав, — ответил Джисон. — Разные. Это всегда происходит по-разному, если присматриваться к подробностям. Я никогда не спрашивал Феликса об этом, но готов поспорить, что его отец никогда не тушил сигареты о его спину, но мой отчим никогда не пытался меня утопить. — Он видел, как Минхо открыл рот — наверное, чтобы поспорить с тем, что его топили, но потом закрыл его. Джисон надавил, прежде чем его успели перебить. — Но это неважно, подробности, форма — это неважно. Хён. Ты был ребенком. Минхо вздохнул, поднял руку и провел ей сквозь свои волосы. Взгляд, которым он посмотрел на Джисона, был немного снисходительным — не так, словно он смотрел на Джисона сверху вниз, но так, будто думал, что Джисон- маленький. Словно Джисон все еще был ребенком — таким же, каким называл сейчас Минхо. — Ты не понимаешь, — повторил он. — Понимаю, — повторил Джисон. О, он все понимал. Он понимал, что Минхо заставили думать, что он заслуживал того, что произошло с ним, настолько, что он впитал в себя эту идею. Он видел, как на лице Чонина проявилось это осознание тогда, в больнице, когда до конца понял признание Минхо. Минхо, проведший столько лет в тюрьме и все еще подчинявшийся авторитету Чана в любой ситуации. Минхо, который мог спорить, мог недовольно вскидывать руки, но всегда, сколько Джисон его знал, делал так, как ему было сказано. Минхо — животное на привязи, которое может только лаять, но никогда не укусит. Хёнджэ однажды со смехом сказал, что хотел бы, чтобы у него было что-нибудь, что переманило бы Минхо на его сторону. Не думаю, что смогу контролировать его так же, как Крис, сказал он тогда. В то время Джисон посмеялся и согласился, но сейчас он задавался вопросом: был бы Минхо таким же покорным с Хёнджэ, каким был с Чаном. И это не было чем-то, связанным именно с Чаном, но скорее — с самим Минхо. — Неважно, что ты сделал, — сказал Джисон. — Неважно, каким дерьмом ты занимался. Ты был ребенком, и ты этого не заслуживал. — Джисон- — Хён, ты мог поджигать котят, и твой отец не имел никакого, блять, права пытаться тебя утопить. На этот раз Минхо по-настоящему вздрогнул. Джисон дышал слишком тяжело, осознал он. Он ненавидел злиться, ненавидел больше всего на свете, хотя сейчас этот гнев ощущался оправданным. Он думал, что кто-то должен был разозлиться за Минхо, потому что было ясно — Минхо не станет злиться за самого себя. Между ними повисла тишина. Джисон сфокусировался на свое дыхании, пытался превратить гнев во что-то более спокойное, более продуктивное. Из его гнева никогда не выходило ничего хорошего. Было бессмысленно вот так бесцельно выпускать его. Но это было сложно — не мочь никак выплеснуть это чувство, сидеть, застряв на кровати с зашитым животом, который разошелся бы, двинься он слишком резко, и все его внутренности оказались бы на полу. —Такого не было, — наконец сказал Минхо. — Чего не было? — отозвался Джисон. — Я не мучил котят, — ответил Минхо. Он звучал немного расстроенным тем, что Джисон вообще подумал о нем такое. В его взгляде почти читался упрек. — Я бы такого не сделал. Все эмоции покинули Джисона в тот же миг. Ему странно захотелось рассмеяться, захотелось расплакаться. — Нихера себе, хён, — сказал он. Минхо вдруг резко двинулся — еще недавно это заставило бы Джисона вздрогнуть. Он не знал, привык ли к этому, привык ли к Минхо, или просто слишком устал, чтобы реагировать — но он просто смотрел, как Минхо прошел к нему, снова держа лицо пустым, и протянул руку. Джисон, мгновение спустя, протянул ему свою почти пустую тарелку. Минхо посмотрел, сколько он съел, и издал небольшой, явно недовольный звук, но не заставил Джисона поесть еще. Он просто отнес тарелку в кухню. Джисон устроился спиной на подушках; он чувствовал такую усталость, что его словно прибило к ним тяжелым весом. Усталость теперь всегда накрывала его вот так легко, особенно после еды и лекарств. Она была такой сильной, приходила так быстро, словно его утягивало под воду течением. Его веки закрывались без его разрешения. — Нам стоит начать клуб дерьмовых отцов, — пробубнил он. — Ты, я и Феликс. И Сынмин тоже, ха. — Он замолк, а потом быстро потерял все мысли, которые были у него в голове. Ему не ответили. Джисон поборол росшее в нем желание сказать что-нибудь еще, вызвать какую-нибудь реакцию, но так он скорее повел бы себя с Чанбином — а Минхо, наверное, заслуживал время, чтобы все осознать. Может быть, Джисону стоило оставить его: Минхо приготовил ему суп, и был к нему добр, и выслушал его, не сказав ему заткнуться. Он даже ни разу не назвал его дынной головой. Это со стороны Минхо было очень мило. — Спасибо тебе за суп, хён, — сказал Джисон, осторожно зарываясь под одеяла. Шумела вода, под которой Минхо мыл посуду. Джисон почувствовал, как погружается в сон, и позволил себе утонуть, поддаваясь манящему желанию отдохнуть, безболезненно и без сновидений заснуть. Сон почти забрал его, когда кран оказался выключен, и голос Минхо тихо, но все еще слышно, сказал: — Пожалуйста, Джисон. —— Хёнджин давно уже бросил притворяться, будто что-то делает, когда ночь полностью накрыла город. Он закрыл шторы и оставил мольберт и вместо этого лег на кровати звездочкой. Было даже близко недостаточно поздно, чтобы он лег спать в обычный для него день, а сегодня ему и так это бы не удалось. Все, что он мог — это лежать, слушая музыку, пока звука не стало слишком много, пока он не начал приносить лишь чувство перегрузки, и тогда он достал наушники из ушей и остался в полной тишине. Не было слышно ничего, кроме биения его сердца где-то в его горле; тревога холодом царапала его изнутри. Он старался дышать, старался успокоиться. Его ладони мерзко покрылись потом. Прошло какое-то время, чтобы в гостиной замолкли голоса. Громкий голос Джисона смешивался с более тихим тоном Минхо. Еще немного времени после этого, и Хёнджин услышал тихие шаги Чана, направлявшегося по коридору в постель. Он ждал, пока не стало достаточно поздно, чтобы даже Сынмин лег спать, и только тогда поднялся с постели. Теперь это было уже мышечной памятью: собирать из шкафа нужные вещи. Он уже отпечатался в его сознании, он всегда был одним и тем же. И слава, блять, богу, потому что он никогда не был настолько- не в себе перед своими вылазками. Он витал в облаках, в плохом смысле, как никогда не бывало с ним на заданиях, но особенно — в такие ночи, как эта. Обычно он был сконцентрирован, сосредоточен на цели. Так не должно было быть. Дело было не в этом. Дело было в том- чтобы стать чем-то большим. Конечно, он все еще был этим чем-то. Ты можешь это сделать, подумал он, но с его уст отчаянной молитвой сорвалось едва слышное: — Ты должен это сделать. Он вышел из комнаты, тихо закрыл за собой дверь. Шаги его были легкими, осторожными, тихими, как у кошки. Как у убийцы. В квартире было темно; она была освещена лишь серебристо-голубым светом луны из окон. Когда он вышел в гостиную, то думал, что не будет смотреть, но не смог удержаться от того, чтобы бросить взгляд на джисонову постель. Под мягкой кучей одеял его тело почти нельзя было разглядеть, его волосы были темным пятном на подушках. Когда Хёнджин остановился, всего на секунду, то услышал тихий звук его дыхания. Он сглотнул. В горле стоял ком. Ты должен это сделать. Писк клавиатуры на замке был таким громким в тихой темноте. Хёнджин остановился на лестничной площадке в ожидании, и когда не услышал из квартиры никаких звуков, спустился вниз по лестнице. Он, как всегда, остановился на втором этаже. Правда, как обычно, он был здесь не ради Джисона. Он протянул руку к ручке его двери — если бы дверь была заперта, он бросил бы все свои планы на эту ночь. Часть его, скрытая глубоко внутри, хотела, чтобы она была заперта. Но хоть она и шептала где-то на его подсознании, волна гнева смыла ее прочь. Гнева на себя. Гнева на весь мир. Дверь оказалась открыта. Хёнджин едва устоял на ногах, когда вошел в спальню Джисона. Запах, стоявший там, был так похож на Джисона: пахло его волосами, его кожей и одеждой — этот запах был так ему знаком. По комнате были разбросаны одежда и обувь, кровать была неубрана. Джисон не заходил в эту комнату с самого ограбления, и этот беспорядок он устроил, когда готовился к нему. Готовился к тому, чтобы выйти и почти погибнуть. Если бы он погиб, эта комната должна была стать его мемориалом. Как же ужасно это было бы — вернуться домой ко всем этим принадлежавшим ему вещам, к этим ярким доказательствам того, что он жил, но его самого бы- не было. В этой неподвижности хёнджиново дыхание было громким, рваным и хриплым. Он это ненавидел, ненавидел терять контроль. Такие ночи должны были быть для него мерой контроля. Он заставил себя стать тише, задавил страх прочь, прочь. Ты должен это сделать. Он прошел к тумбочке у кровати Джисона, открыл верхний ящик. Внутри лежал пистолет, как Хёнджин и помнил. Он осторожно взял его; он неудобно лежал в руке. Но если он шел без подмоги, ему нужно было- что-то. Просто на всякий случай. В ящике лежала и кобура, которую нужно было носить на талии. Хёнджин поднял свое худи, чтобы пропустить ремень через поясные петли, а потом положил в нее пистолет и застегнул ее. Когда он опустил худи, оно оказалось достаточно мешковатым, чтобы скрыть пистолет у него на боку. Он думал, что так ему станет проще. Не стало, не совсем. Но не то чтобы дискомфорт и страх были ему незнакомы. — Терпи, — прошептал себе он, закрывая верхний ящик и открывая второй. Так был он — нож. Нож, который несколько недель назад дал ему Джисон, когда тот мужчина пришел за Сынмином. Я подумал, что ты просто его оставишь, сказал тогда Джисон. Купил ли он его, думая о Хёнджине? Обычно Джисон не пользовался ножами. Хёнджин сжал рукоятку пальцами, ощущая в руке его вес. Немного крупнее, чем те, к которым он привык, но приятно-тяжелый. Это- это его успокоило. Совсем немного. Едва достаточно. Он спрятал нож в большой карман спереди худи и оставил позади спальню Джисона. Дверь в мастерскую Сынмина была закрыта, и, хоть из-за нее виднелся свет, Хёнджин не слышал ни звука. Он надеялся, что Сынмин спал. Хотя не особенно было важно, если нет, потому что Хёнджин уже распахнул заднюю дверь здания и вышел в холодный воздух. Он был свободен, свободен, и его нельзя было остановить. Их машина была припаркована за дверью, но Хёнджин прошел мимо нее. Он так и не научился водить официально, и, хотя он был уверен, что если бы ему понадобилось куда-то поехать, он смог бы это сделать, сегодня была не та ночь, чтобы проверять эту теорию. От этого ситуация становилась сложнее. От того, что он был без транспорта. Но ничего такого, с чем нельзя было справиться. Он обошел здание и направился вниз по улице к более оживленному проспекту. Здесь были открыты круглосуточные рестораны. У многих из них были выставлены огромные пластиковые тенты, и за мутной полупрозрачной пленкой Хёнджин видел людей, сидевших за низкими столиками на хлипких пластмассовых стульях и евших жирный гопчан и пивших соджу. Изумрудно-зеленые бутылки блестели в желтом освещении заведений, словно драгоценные камни. Голоса становились то громче, то тише, пока Хёнджин проходил мимо одного кафе за другим: кричали мужчины, смеялись женщины. Над кучей мусорных пакетов склонился мужчина; его тошнило, пока его друзья сдерживали смех и улыбки. Хёнджин завернул за угол и пошел навстречу движению машин. Автобусы и поезда уже не ходили, и для таксистов наступил золотой час, особенно в таких местах, как это. Многие из машин были заняты, но ему пришлось ждать всего секунд пятнадцать, прежде чем одна из них остановилась перед ним. Он сел на пассажирское рядом с водителем. — Здравствуйте, — поприветствовал его тот, — куда? Хёнджин прочитал адрес, который записал в заметки, близкий к тому, куда направил его Сынмин; его экран синеватым светом осветил тесное пространство машины. После этого он выключил телефон. В темноте ему понадобилось время, чтобы перед глазами перестал фантомно пульсировать свет, чтобы его зрение привыкло и стало четким. Это было неважно. Он не знал, куда ехал, лишь примерно представлял себе это место. Какой-то район на самой окраине города, в котором он еще не бывал. Где-то на юге. Когда они выехали на шоссе, он положил голову на окно, чувствуя вибрации стекла. Хотелось, чтобы Джисон был с ним. Хёнджин зажмурил глаза и позволил себе уплыть. Поездка была долгой. Когда такси свернуло с шоссе на более узкие улочки, Хёнджин одновременно успокоился и стал еще тревожнее, чем прежде. Страх был неприятным, скручивался в животе комочком под слоем онемения. Он чувствовал себя машиной. Он чувствовал себя призраком. — Э-э, мы на месте, — немного неуверенно сказал ему водитель. Это был грузный мужчина, с большой щетиной. Но когда он посмотрел на Хёнджина, его взгляд был обеспокоенным и переходил с его лица на окружающую обстановку, пока он останавливал машину. Хёнджин выглянул из окна. Было- темно и тихо. Фонарей было неожиданно мало. Он не ожидал, что это место окажется так далеко, но все было так, как было. — Спасибо, — сказал Хёнджин, протягивая несколько купюр, чтобы заплатить водителю. От сдачи он отказался, вышел из машины и дождался, чтобы водитель отъехал; красный свет его фар скрылся за углом, и только тогда Хёнджин позволил себе пойти дальше. Чем дольше он шел, тем больше понимал, что район был- странным. Он выглядел так, будто когда-то давно, может быть, лет пятьдесят назад, был довольно богатым местом. Одноэтажные дома с аккуратными двориками, обнесенными бетонной стеной высотой выше головы Хёнджина, черные железные ворота. Дорога шла под уклон и была извилистой, а там, где когда-то она была девственно чистой, теперь потрескалась и стала бугристой от эрозии; из трещин в асфальте прорастали сорняки. Высокие стены, ограждавшие дома, были испещрены пятнами и граффити. Во многих домах отсутствовали одна или обе створки ворот, открывая взору Хёнджина обветренные дома, заросшие сады и облупившуюся краску. Над его головой мигнул фонарь. Хёнджин держал руки в кармане, сжимая в пальцах рукоять ножа. Ножа Джисона. Его сердце быстро колотилось, пульс бился в горле. Тревога, и без того необычайно сильная, нарастала в нем с новой силой. Ему это не нравилось. Что-то было не так. Хёнджин замедлил шаг, почти захотел повернуть назад. Но страх, его едкий привкус, был ему знаком. Он не мог ему поддаться. Не мог. Он должен был это сделать. Было так тихо. В этот час ночи в таких загородных районах обычно было мирно, но от этой полной тишины становилось не по себе. Окна в домах были темными, но более того — фонари на крыльцах, на воротах не горели тоже. От этого видеть номера домов было сложно, но в конце концов Хёнджин добрался до цели. Дом номер 2028 — цифра ноль висела криво, накренилась из-за того, что один из гвоздей, на который она была прикреплена, распался. Ворота были распахнуты. Хёнджин на долгое мгновение уставился на них; в его животе заерзало беспокойство. Он толкнул одну из створок, чтобы открыть ее до конца, и поморщился от того, как она протяжно и высоко заскрипела. Во дворе было грязно. Сорняки лезли отовсюду, цементная дорожка была завалена толстым слоем коричневых листьев и изморози. Он осторожно прошел через арку во двор; голое дерево перекрывало луну тонкими, темными линиями. Под его ногами хрустело, неважно как легко он ступал. Но, когда он остановился посреди двора, окруженный снегом и сухими мертвыми листьями, он начал осознавать: это было неважно. У дома не было передней двери. Просто открытая и темная арка. Словно открытая рана. Окна были забиты досками — или были когда-то. Они отваливались, как и та цифра в номере дома. За досками оконные стекла были разбиты. Огромные стены были покрыты граффити, больше не яркими, выцветшими от солнца. Но здесь не было никого. Здесь не было никого уже несколько лет. Дыхание Хёнджина вырывалось из его губ бледным облачком, быстро и тяжело. Он дрожал от холода — или, может быть, его потряхивало, все его тело было таким слабым, он не мог его контролировать. — Нет, — прошептал он, одним нетвердым шагом подаваясь вперед. Пустая дверь была словно черной дырой, затягивавшей его внутрь. Какое-то ужасное, неконтролируемое желание вело его вперед, хотя он знал, что не найдет там того, что искал. Не успел он сделать еще шаг вперед, сквозь шум крови в ушах он услышал отдаленный гул. Он обернулся, когда звук стал ближе, когда из-за ворот засиял свет, под шинами захрустел грунт. Нужно спрятаться, подумал он, но мысль эта была слабой и далекой. Он должен, должен был, но он просто стоял, застыв на месте. Каждый сустав его тела словно превратился в камень, в лед. Машина остановилась прямо у ворот. Мгновение спустя Хёнджин услышал, как дверь открылась и закрылась снова; машина покачнулась, когда кто-то вышел из нее. А потом человек, мужчина, встал в открытых воротах, закрывая собой свет фар и отбрасывая длинную тень на двор. Это был Чан. Он был одет во все черное, его теплое пальто доходило ему до коленей, искусственный мех на капюшоне обрамлял его пустое лицо. Он прошел во двор и просто остановился. Никакого выражения на его лице, никаких слов. Он просто стоял, глядя Хёнджину в глаза, надев на себя такую знакомую нейтральную маску. Хёнджину этот вид был знаком. За годы он видел его уже много раз. В их старой кухне, в бледно-желтом свете лампочки над их головами. Тебе больше нельзя, помнил он слова Чана, нежные, но непривычно твердые, когда он забирал из его руки пятый шоколадный батончик. Тебе станет плохо. Или когда Хёнджин не мог перестать принимать душ, по три или четыре раза за день забирался в ванную, чтобы купаться в обжигающе-горячей воде. Я не могу тебе позволить, прошептал тогда Чан. Посмотри на свои руки, они все потрескались, у тебя идет кровь. Такой это был взгляд. Взгляд человека, готовившегося к худшему. Человека, который знал, что то, что он собирался сделать, было необходимостью, но ненавидел это. Человека, который лишал своего любимого человека чего-то, чего тот так отчаянно хотел. Хёнджин сделал вдох. Воздух как будто стал тоньше. Неважно, как быстро он пытался вдохнуть, в его голове было- жидко. Туманно. — Ты знаешь, что он со мной сделал, — хрипло, словно эти сухие листья на бетонной дорожке, проговорил Хёнджин. На лице Чана ничего не изменилось, но челюсти его заметно сжались. — Хёнджин, — сказал он. Мягко. Всегда так мягко. — Сначала он ставил меня на колени, — произнес Хёнджин, дыша так, словно только что бежал. Он сбивчиво отшатнулся от черной дыры двери, прошел глубже во двор. Чан просто наблюдал за ним. — Я всегда старался заставить его закончить так. Лучше мне в рот, чем- — Прошу, — проговорил Чан. Хёнджин был достаточно близко к нему, чтобы увидеть в его глазах измученную печаль. — Я знаю. Он не знал. Он знал, что было мало вещей, которые Хёнджин ему не рассказал. Но он не знал. Для Хёнджина это было не просто знанием, это было воспоминаниями. Вид, звуки, запахи, ощущения, вкус. Грубая джинсовая ткань под его руками, твердый пол под коленями. Запах- вкус- Хёнджин прикусил щеку изнутри с такой силой, что единственный вкус, который он чувствовал теперь — это медь. Это было лучше воспоминания. — Я должен его убить, — сказал он. Его дрожащая рука все еще сжимала нож, спрятанный в кармане. Его голос дрожал так же сильно, как все его тело. — Я должен. Ты не можешь это у меня забрать. Мне это нужно. — Не сегодня, — сказал Чан, так твердо и неумолимо, как говорил редко, с Хёнджином. — Не так. И что мог сделать Хёнджин, если Чан принял решение- ничего. Чан контролировал все, что у него было. Сынмин не помог бы, если бы Чан приказал ему. Никто не помог бы. И Чан мог забрать у него деньги, не позволить ему нанять кого-то другого. — Хёнджин. — Имя, единственное, что было у Хёнджина от себя самого столько лет, сказанное с такой нежной любовью. Хёнджин отвернулся от Чана к вымершему саду. — Тебе больно. Ты не- не можешь думать ясно. Тебя могли убить. — Пауза, после которой он очень тихо добавил: — Тебя снова могли изнасиловать. Хёнджин плакал. Слезы, горячие, как тот обжигающий душ, текли по его лицу. — Снова? — выдавил он со всхлипом, который превратился в ужасную пародию на смех. Луна поплыла перед его глазами, неразличимая сквозь слезы. — То есть, в тысячный раз? Он прошел вперед, распинывая перед собой растения в горшках, давно увядшие и потемневшие. Металлическая полка повалилась вниз, и керамические горшки упали с ней; несколько разбились. Холодная грязь рассыпалась. Звук был резким, эхом разошелся по пустому пространству между ними. Поэтому Сынмин выбрал это место? Все эти дома не вызвали у Хёнджина подозрений, но в них не было никакой жизни. Никого, ничего, что услышало бы хёнджиново горе. Удивительно, что этот район не снесли, чтобы построить здесь многоквартирные дома. Должно быть, Сынмину понадобилось много времени, чтобы найти такое заброшенное место. Неудивительно, что он так долго не отвечал ему. — Это вообще что-нибудь значит? — произнес Хёнджин, громко, как звук разбившейся керамики. Рядом стоял стол для пикника, и на нем были еще горшки и банки для еды. Он столкнул и их, одну взял в руку и швырнул ее через весь двор, чтобы она разбилась у ног Чана. — Еще раз, и еще, и еще. — Он схватил стол за угол и перевернул его. Его ноги забрызгало грязью. — Кому не плевать, — всхлипнул он, хватаясь за кормушку для птиц и не попадая по ней — слез в глазах было слишком много увидеть ее в полумраке. Он упал на колени, и холод тут же просочился через ткань его джинс. Он вжался кулаками в свой живот и согнулся. Кем он был. Это тело, это тело, которое никогда не казалось его собственным. Сейчас ему казалось, что он был не в нем, отстранился от него. Все видел и чувствовал, но был в собственной коже пришельцем. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин, он был художником, он любил- сладкий хлеб. Он любил чувствовать волосы Феликса под своими ладонями и переплетать пальцы с Чанбином. Он любил мягкие щеки Джисона и то, как округло он улыбался. Это был Хёнджин. Это был он, и он пытался это вспомнить. Пытался это знать. Это было так далеко. Как он мог это вернуть, как мог снова надеть на себя эту кожу, когда ему было так холодно. Когда под его коленями снова был твердый бетон. Когда он потерял все свои силы, когда все его насильники были на свободе. Двор был закрытой коробкой. Он был в запертой комнате. Серые стены. Темнота. Свет, до которого он не мог дотянуться. Кто я такой. Зонт в горошек был воспоминанием. Мальчик в грязной обуви был из прошлого. Прошлое. Какое прошлое? Хёнджин помнил, как ел арбузное мороженое с женщиной, лицо которой давно пропало из его памяти. Все это было в прошлом, все это было воспоминаниями. Хёнджин был в маленькой запертой комнате. Он никогда ее не покидал. Он пропустил руки в свои волосы, зло, крепко сжимая их. Боль- была настоящей, она прорезалась сквозь туман, но это чувство было слишком сильным. Он потянул сильнее и сильнее, и разочарование в нем росло, словно пузырь, пока он не закричал, нечленораздельно от ярости. Шокирующий звук. Сырой и вибрирующий в груди. Он сделал это снова, а затем, почти завизжал: — Это несправедливо! Хруст листьев выдал шаги Чана, становившиеся все громче и громче. — Я знаю, — сказал Чан, и Хёнджин- замер, осознав, что Чан плачет. Услышав этот напряженный, влажный звук его голоса. — И мне не наплевать. Правда. Я знаю, как сильно тебе это нужно. — Его голос, шуршание ткани его пальто стали ближе. — И мне жаль. Мне так жаль, Хёнджин. — Его голос сломался. — Но я не могу- я не могу- Хёнджин уронил руки, и они, раскрытые и онемевшие упали на его бедра. Он поднял голову, вдруг почувствовав себя таким измотанным. Лицо Чана, блестевшее от слез, было так близко к нему. Он стоял на коленях рядом с Хёджином, так стараясь его не касаться. Лунный свет отражался от влаги на его щеках. Лунный свет. Хёнджин позволил голове запрокинуться назад. Над ним было открытое небо. Каким же большим оно было. —— Чанбин раз за разом переворачивал в руках печатную плату — движение было отчасти нервным, а отчасти — исходило из его желания понять, для чего она была предназначена. Оно было бесполезным, потому что он думал, что плата была просто случайной деталью чего-то, над чем работал Сынмин, но эти размышления хотя бы немного занимали его голову. Было поздно. Достаточно поздно, чтобы в нем начала ощущаться настоящая усталость, заставлявшая веки тяжелеть. Сам Сынмин уже ушел в постель — явный знак того, насколько он устал за последние несколько дней, что провел, следя за всем. Он даже не стал спрашивать, присоединится ли к нему Чанбин. Знал, что тот не уснет. Теперь вся мастерская принадлежала ему, с ее высокими потолками и холодными бетонными стенами. Единственные включенные мониторы показывали трансляции с камер, квадратики видео из квартиры и улицы снаружи; все было тихо. Снаружи на зернистом изображении было видно, как фонари отбрасывают на тротуар круги света. Внутри ничего не двигалось, кроме Джисона в гостиной. Он все ерзал, словно хотел перевернуться на бок, но знал, даже в своем бессознательном состоянии, что не мог. Чанбин долго наблюдал за ним, а потом принялся вертеть в руках оставленные на верстаке детали. Каким бы желанным ни было его присутствие в этой комнате, обычно он ничего здесь не трогал. По большей части он просто не обращал внимания на вещи здесь: это были материалы для приспособлений, которые были ему незнакомы. Ему не нужно было их понимать — для этого у них был Сынмин. До того, как Сынмин присоединился к ним, все эти задания, все мелочи, которыми занимался теперь он, делали либо они сами, либо, обычно, кто-то, кого они нанимали. Никому это не нравилось — эти возможности слива информации. Когда Сынмин пришел к ним, он взялся за все это сам, без их просьбы. Он задавал вопросы вроде как вы проверяете людей, которых берете на задания, и им приходилось признаваться, что особенной проверки не было — только слова других людей, и тогда Сынмин говорил что-то вроде господи Иисусе, и делал все сам. Иногда Чанбин не понимал, что они делали до того, как к ним присоединились Сынмин и Минхо. Выживали, как могли. Заботились о Чонине, а потом — о Хёнджине, пытались сделать себе имя в этом городе. Он положил плату на стол и придвинул к себе планшет. Когда он разблокировал экран, на нем открылось последнее, над чем он работал: задание для старого клиента, с которым они работали еще до того, как к ним пришел Хёнджин. Потенциальное задание появилось у них до того, как они начали работать над заданием Феликса, и Чанбина попросили набросать план, который потом отшлифовал бы Минхо, но Чанбину сложно было сконцентрироваться на этом в предвкушении ограбления Blackbird’s. Его сердце, полагал он, и сейчас не могло обратиться к этой работе. Слова расплывались перед глазами; он фокусировал зрение. Слова снова расплывались, и фокус приходил к нему сложнее. Когда дверь мастерской медленно открылась, Чанбин выпрямился, вздрогнув, из той ссутуленной позиции, в которой даже не осознавал, как оказался, чуть не заснув. На мгновение он подумал, что это Чан и Хёнджин вернулись, а он каким-то образом упустил звук двигателя машины, но это были не они: это был Чонин. Сама мысль о том, что Чонин не спал в это время ночи, была так поразительна, что Чанбин мог просто моргать, глядя на него. Чонин тоже выглядел усталым. На нем были спортивные штаны и незнакомый Чанбину свитер — это значило, что он, наверное, принадлежал Минхо. Его волосы немного топорщились в разные стороны, как будто он спал или ворочался в кровати, не в силах уснуть, прежде чем подняться и направиться сюда. Он не казался особенно удивленным тем, что увидел Чанбина здесь. — Хён, — сказал он. Он позволил двери закрыться за ним, впервые не давая ей хлопнуть, осторожно придерживая ее, чтобы она закрылась без единого звука. Он прошел вглубь комнаты; его изношенные кроссовки не издавали ни звука на полу. — Где Сынмин-хён? — Спит, — ответил Чанбин. — Ушел примерно час назад. На лице Чонина мелькнуло разочарование. — О, — произнес он. — Если это срочно, я могу его разбудить? — предложил Чанбин. Ему не особенно хотелось делать это — не только потому что Сынмин жутко ворчал, когда его будили без особой причины. Он не хотел делать это, потому что просто не хотел мешать отдыху Сынмина. Но если Чонину было нужно что-то, Чанбин принял бы удар на себя. — Нет, — быстро сказал Чонин. — Это не срочно, это подождет. Только вот он не ушел. В какой-то момент вечером он отправился в постель, они с Минхо исчезли за дверью спальни Минхо, не сказав никому ни слова — только Чан упомянул что-то о том, что Чонин пожелал ему спокойной ночи. Чанбина не особенно интересовало, что происходило за закрытой дверью, но ему было любопытно то, как эти двое, судя по всему, решили жить вместе. Отдать Джису комнату Чонина казалось логичным решением. От этого Чанбину стало немного грустно. Он словно смотрел, как Чонин покидает гнездо, хотя они все еще жили в одном здании. Просто было гораздо сложнее пристать к Чонину, когда того не было в спальне чуть дальше по коридору. Гораздо сложнее было прийти, открыть дверь и увидеть, как он тяжело дышит, сопит в постели, узнать, что он в безопасности. Чонин стоял посреди мастерской и, хоть он и не жевал пальцы, они сжимали ткань его штанов — еще один нервный жест. Лицо его было пусто. Он немного напоминал Минхо, когда стоял так, без какого-либо выражения на лице, но видеть таким Минхо Чанбин привык — а на Чонине такой вид вызывал у него глубокое беспокойство. — Чонин-а, — тихо позвал он. Взгляд Чонина встретился с его, но в нем едва ли читалось что-то большее. — Хочешь поговорить об этом? — О чем, — немного пусто произнес Чонин. Чанбину никогда не было так сложно читать его голос. Он не мог понять, было ли это искренне или Чонин притворялся. — О том, что тебя беспокоит, — ответил Чанбин. — Хён выслушает. Чонин просто- посмотрел на него. Он вел себя так с того момента, как они вернулись из хранилища — или, точнее, из больницы: был отстраненным, тише обычного и часто словно уходил глубоко в свои мысли. Это не было похоже на диссоциацию, которую Чанбин так часто видел на Хёнджине. Чонин, казалось, просто так много сил тратил на то, чтобы прокручивать что-то в голове, что его телу просто не оставалось ресурсов. Чанбин знал, каково это. С ним тоже такое было: он знал это чувство, которое испытываешь, когда заканчиваешь свое первое задание, кружащее голову ощущение успеха, смешивавшееся с падением с адреналинового пика, когда все это заканчивалось. Еще он знал, каково было совершить свое первое убийство. Знал, как ощущался этот вес преступления на плечах. По крайней мере, Чонин не видел ни одного из тех мужчин вблизи. У первого человека, которого убил Чанбин, была родинка на верхней губе, но он не мог вспомнить его рост. Какие же странные мелочи мог запоминать мозг. — Нет, — наконец ответил Чонин. Он говорил тихо, но твердо. — Я не хочу об этом говорить. Что-то в том, как он звучал, заставило Чанбина сказать: — Ты не хочешь говорить об этом, или не хочешь говорить об этом со мной? На этот раз во взгляде Чонина появилась жалость. Не такая, от которой Чанбину хотелось стиснуть зубы, какую проявляли к нему после смерти его бабушки, с какой иногда смотрели на него учителя, когда он говорил, что его родители умерли, когда он был маленьким. Это была жалость человека, который знал, что его слова причинят боль, и сожалел об этом. Ему не нужно было ничего говорить. Чанбин пожалел его взамен. — Все хорошо, Чонин-а, — сказал он, не успел Чонин открыть рта. — Хён понимает. — А потом, пытаясь поднять настроение или, может быть, просто утешить собственное сбитое с толку сердце, добавил: — Тебе лучше вернуться в постель, прежде чем Минхо-хён придет сюда и начнет угрожать мне за то, что я тебя похитил. Но Чонин не ушел. Пару мгновений спустя, он прошел вперед, в комнату, и сел на одну из табуреток за верстаком. Когда они только перевезли сюда весь этот набор мебели, Чонин еще был достаточно мал, чтобы с легкостью болтать ногами. Теперь он почти доставал ими до пола. — Дело не в тебе, — сказал Чонин. — Это не из-за тебя, хён. Просто- у меня есть вещи, которыми я не хочу делиться. Чанбин медленно кивнул. Он в целом понимал это, и последние несколько недель показали, что Чонин не делился с ними многими вещами. На самом деле, это снова делало Чанбину грустно. Когда Чонин был младше, когда у него были лишь Чан и Чанбин, он рассказывал им обо всем: о каждой самой маленькой мысли, что приходила ему в голову, беззаботно говорил вслух, веря, что они его выслушают, даже если его слова были глупыми или бессмысленными. Чанбин узнал об этом от Чана: когда дело доходило до Чонина, было очень важно участие. — У меня никогда этого не было, — сказал Чонин. — Когда я рос. У меня никогда не было ничего личного, даже когда мы переехали сюда. У тебя, и у Чан-хёна, и у Хёнджин-хёна, у всех вас были свои секреты и личные жизни. Вам можно было быть взрослыми. А мне — нет. Чанбина словно ударило чем-то. В голосе Чонина не было ни злобы, ни несчастья, ни гнева или горечи. Он звучал так спокойно, что от этого почти становилось хуже. — Чонин, — чуть громче шепота проговорил Чанбин. — И долгое время я был не против, — сказал Чонин, — и не думаю, что я особенно против сейчас. Я знаю, что так вы показываете, что я вам дорог. Но даже мои отношения с Минхо-хёном, у нас никогда не было той приватности, которая была у всех вас. — Он протянул руку и накрыл ладонь Чанбина своей. Его рука теперь была больше чанбиновой. — Я рад, что у тебя и Сынмин-хёна это было. Но есть вещи, о которых я думаю, которых я хочу, которые мне дороги, и которые я хочу просто- оставить себе. Я не хочу чтобы мне приходилось делиться ими с теми людьми, которым я не хочу о них рассказывать. Чанбину пришлось откашляться. По крайней мере, хорошо было, что он мог притвориться, что слезы, защипавшие его глаза, появились от усталости. Он перевернул руку, чтобы обхватить ей руку Чонина — это не было похоже на то, как по детски они держались за руки раньше, переплетая пальцы. Тринадцатилетний Чонин хихикал, пока Чанбин качал туда-сюда их сплетенными руками, когда они шли по улице. Этот Чонин был гораздо старше, в глазах его было куда меньше наивности, а его хватка была гораздо крепче. — Да, — ответил Чанбин. — Я понимаю. Тебе не нужно рассказывать мне ничего, что ты не хотел бы. — Чонин сжал его руку. Это заставило Чанбина спешно добавить: — Я просто- я просто хотел, чтобы ты знал, что можешь рассказать мне, если захочешь. Если тебе нужно будет с кем-то поговорить, если тебе будет нужна помощь. Я всегда буду рядом с тобой, Чонин. Всегда. — Я знаю, — сказал Чонин. Вот так легко, словно он никогда в этом не сомневался. Словно чанбинова непоколебимая поддержка была так ему ясна, что он принимал ее как данное. — Я люблю тебя, хён. Каким же редким даром было услышать эти слова от Чонина. — Хён тоже любит тебя, Чонин, — проговорил он; его голос был почти позорно хриплым. Чонин снова сжал его руку. Потом он отпустил ее и поднялся на ноги, немного дрожа. — Минхо-хён меня ищет, — сказал он, и, конечно, когда Чанбин бросил взгляд через плечо, Минхо на камерах вышел из комнаты и с небольшой спешкой, словно едва останавливал себя от того, чтобы побежать, стал спускаться вниз. — Пойду поймаю его и отведу обратно в кровать. Спокойной ночи, хён. Тебе тоже стоит лечь поскорее. — Конечно, — сказал Чанбин. — У меня есть- еще только одно дело. Чонин не стал пытаться узнать больше. Теперь он выглядел еще более усталым, словно поздний ночной час по-настоящему стал на нем сказываться. Без единого слова он выскользнул за дверь мастерской. До того, как дверь успела закрыться и перекрыть путь всем звукам, Чанбин услышал голос Минхо, говоривший, малыш, почему ты не спишь, но не услышал ответа Чонина. Но он смотрел, как на мониторах Чонин притянул Минхо в короткие, но крепкие объятия, и они вдвоем направились обратно в спальню Минхо. Все это время Чонин держал Минхо за руку, идя в паре ступеней впереди него. Это притяжение и отталкивание между ними было чем-то, что Чанбин никогда не думал понять, так что он и не собирался мучать свой мозг попытками сделать это. Особенно не в — он посмотрел на экран своего планшета — почти два часа ночи. Ему нужно было подождать еще немного, пока ему Чан не написал бы ему, что все в порядке. Лишь тогда он позволил бы себе пойти и попытаться уместиться на узкую постель Сынмина рядом с его тонким телом. —— Чан уже в сотый раз покрутил маленькие колесики обогревателя на приборной панели, прежде чем наконец вернуть их в то же положение, что и до этого. Тихие щелчки, с которыми они поворачивались, были слышны, несмотря на гул двигателя; Чан заставил себя вернуть руку на руль. Он не привык, чтобы в машине было так тихо. Радио не играло, никто из парней не болтал рядом с ним. Только Хёнджин на пассажирском сиденьи, дрожащий и всхлипывавший. Остановившись на красный, Чан потянулся за свое сиденье, с трудом шарясь рукой на задних, пока не нашел бутылку воды, которую взял с собой. Он выпрямился и протянул ее Хёнджину в безмолвном, беспомощном подношении. Хёнджин, немного отвернувшийся от него, повернулся, чтобы увидеть, что касалось его руки, а потом мокрыми, порозовевшими глазами прожег Чана взглядом. — У тебя обезвоживание, — тихо сказал Чан. Кожа на хёнджиновых губах натянулась, стала матовой — видно было, насколько его тело жаждало воды. Он видел, как Хёнджин боролся с собой, как его лицо мягко надулось, прежде чем он со вздохом взял бутылку. — Зачем было тормозить, — вместо благодарности пробубнил он, откручивая крышку. Чану не нужно было поворачиваться к окну, чтобы узнать, что все еще горел красный. Светло-алый свет заливал машину. — Красный, — без особой нужды ответил он. — Да тут никого нет, — рявкнул Хёнджин, снова отворачиваясь от Чана. Он сделал глоток воды, потом еще один, долгий, словно осознал, насколько сильной была его жажда, только после того, как начал пить. Чан тяжело вздохнул. На улицах и вправду было пусто; никого на тротуарах, никаких машин, с которыми они могли бы столкнуться, даже если бы он решил поехать на красный. Было не по себе от того, насколько было тихо и пусто вокруг. Как в кино. Подобное наверняка можно было чаще увидеть за городом, но Чан никогда не испытывал ничего, кроме быстрой, яркой городской жизни. Загорелся зеленый, и Чан нажал на газ, пытаясь сделать это мягко, чтобы не помешать Хёнджину, который пытался скрыть то, как он заливал в себя воду. Сколько раз за все эти годы они играли в эту игру: Чан притворялся не замечать, как Хёнджин брал что-то, чего хотел или в чем нуждался, после того, как говорил об обратном. Хёнджин прошел через ужасную фазу после того, как понял, что может отказаться от чего-то и его за это не накажут. Две недели подряд он отказывался от любой еды, кроме пиццы, так что они покупали ему пиццу, не желая, чтобы он голодал, пока он не признал поражение, устав от жира. Все это никогда не длилось долго. Это было не в характере Хёнджина, в отличие от Чонина, так что всегда проходило. Но никто и никогда ничего не говорил ему, так что Чан не стал делать этого и сейчас, пока Хёнджин выпивал большую часть воды из бутылки, свернувшись на пассажирском. Он держал бутылку на коленях, пока Чан ехал через улицы, внимательно глядя в окно. Эта часть города была ему незнакома, так что для Хёнджина все это должно было быть очень странно, и в Чан ожидал, что в какой-то момент он осознает, что они не проезжают даже близко знакомые места — но куда бы ни смотрел Хёнджин,он, казалось, не осознавал, что видел. Чан знал дорогу без нужды в указаниях, хоть улицы и были ему незнакомы. Он слишком много времени провел рассматривая карты города, чтобы потеряться в нем, чтобы не знать путей. А направление, в котором он двигался, было чем-то большим, не простой точкой на карте, куда ему нужно было добраться. Иногда он думал, что нашел бы его, даже если бы шел пешком. Он останавливался на красных сигналах, на знаках “стоп”. Хёнджин ничего не говорил, словно забросил эту идею. Чан мог сказать ему так много слов, но тоже держал их в себе. Он позволил Хёнджину его тишину, его усталый, угрюмый гнев. Он не был уверен, что сумел бы подобрать слова, чтобы поговорить с ним. Все они казались- неподходящими, после того, чему он стал свидетелем. Чанбин предлагал ему поехать и самому сделать это. Он мог бы увести Хёнджина силой, мог бы утешить, мог выслушать его плач и обнять его, и Хёнджин не разорвал бы его на части. И, может быть, Чану стоило остаться дома, стоило продолжить работать над взятками и информантами, сообщениями, и электронными письмами, и звонками. Над постоянной, бесконечной волной всего, что требовало его внимания. Но это казалось настолько же важным, настолько же заслуживавшим его участия, его прямого вмешательства. Семья была превыше бизнеса, всегда, когда он мог позволить себе это. Даже в такой день, как сегодня. Даже сегодня. Правда была в том, что иногда Чан сомневался в том, делает ли лучше. Он знал, что они двое, он и Чанбин, сделали многое, чтобы помочь Хёнджину — но столько всего просто осталось во тьме. Огромная часть его жизни была вот такой. Может, это было чудом, что ему удалось сделать так много. Ему удалось с трудом пробиться к своей мести, и он изо всех сил старался не смотреть на то, что оставил по пути. Улицы наконец стали знакомыми — по крайней мере, для Чана. Хёнджин не узнал бы эти места. Остановились они на узкой улочки, по одну сторону которой было огромный и довольно старый квартирный комплекс, а по другую — низкое, такое же старое здание, при которым был огороженная забором баскетбольная площадка. Без гула двигателя в машине стало очень, очень тихо. Какой бы бедной ни была эта часть города, они были в спальном районе, и машин, которые нарушали бы тишину ночи, было немного. Когда он бросил взгляд на лицо Хёнджина, тот выглядел недоуменно. — Где мы? — спросил он. Чан не ответил. — Пошли, — сказал он. За пределами теплой машины было холодно, и на нем было пальто, но на Хёнджине — нет, так что ему, наверное, не стоило держать их тут долго. Он думал, что Хёнджин запротестует, начнет что-нибудь требовать — у него, казалось, было такое настроение, — но тот, может быть, почувствовал настроение Чана в ответ, и просто последовал за ним из машины, через улицу к решетчатому забору, которым была обнесена площадка. Хёнджин заглянул через забор, прищурившись, а потом перевел взгляд прямо на Чана. — Где мы? — У общественного центра, — ответил Чан; это, пожалуй, было слишком очевидно. Он оперся на забор, и старые звенья немного поддались и прогнулись под его спиной. Хёнджин посмотрел на забор еще раз, и его лицо снова чуть сморщилось. Он перестал сутулиться и выпрямился, по-видимости решив, что забор слишком ржавый и грязный, чтобы и он на него опирался. — Зачем. Чан ответил не сразу, несмотря на то, как нетерпеливо Хёнджин постукивал ногой по асфальту. Хотелось подобрать правильные, идеальные слова. Наконец он заставил себя разжать челюсти и тихо заговорить. — Когда погиб мой брат, у меня не осталось тела, чтобы похоронить или кремировать. Полиции было плевать на него, пока он был жив, а уж когда его не стало — и подавно. Они не собирались тратить ресурсы на поиски трупа какого-то парня с улицы. Хёнджин перестал стучать ногой, и Чану показалось, что теперь он стал пристальнее обращать на него внимание. Даже в его самые упрямые моменты, он никогда не принизил бы Чана в подобный момент. — Иногда мы приходили сюда, — продолжил Чан, оглядываясь через плечо. Здесь все выглядело так же: краска поблекла и облупилась немного иначе, чем в его памяти, но весь образ этого места в его воспоминаниях был все тем же. — Играли в баскетбол. Или летом он тайком проводил меня в бассейн. — Он неосознанно улыбнулся. Когда он повернулся вперед, улыбка пропала с его лица, а взгляд опустился на тротуар. — После его смерти у меня ничего от него не осталось. Никаких фотографий, только какая-то старая одежда. Он продал все, что только мог продать, пытался прокормить нас обоих. Так что когда я хочу вспомнить его, я прихожу сюда. Давно я здесь не был. Дольше, чем хотелось бы. На тротуаре была большая трещина, такая, какие часто появлялись из-за корней деревьев, только вот вдоль улицы не росло деревьев. Она всегда была здесь, с самого первого раза, как его сюда привели. Иногда они играли в мяч и слышали, как кто-нибудь по ту сторону забора выругивается, запнувшись на неровном асфальте. Чан и сам однажды упал точно так же. Он смотрел на эту трещину, чуть левее от их ног, когда Хёнджин спросил его, тише, чем до этого: — Почему ты привел меня сюда. — Сегодня я много думал о мести, — сказал Чан — это было почти признание, но вышло оно легко. — Что это значит — отомстить или не отомстить. Бессмысленна ли она, если осуществляется не так, как ты ее хотел. Если она совершается не твоими руками. — Чан посмотрел на Хёнджина, который стоял к нему достаточно близко, чтобы он мог коснуться его, но слишком далеко, чтобы почувствовать его тепло. Он прятал руки в кармане худи, округлив плечи от холода. Свободные пряди волос качались на легком ветру у его лица. Более хрипло Чан добавил: — У тебя много поводов для мести. — Взгляд Хёнджина упал вниз, его глаза скрылись под темными ресницами; он переминулся на ногах. — Мэгпай — всего один человек, но, думаю, я понимаю тебя в этом. В этом чувстве- неспособности. Ощущения того, что я в ловушке. Ты как будто живешь с этим колючим ощущением в голове, будто что-то забыл. Что-то, о чем нужно позаботиться. И пока не сделаешь это, ты просто не можешь быть собой. — Я не уверен, что чувствую то же самое, — медленно проговорил Хёнджин, без всякой колкости. Словно проверяя слова, подбирая их на ходу. — Я не ищу их. Наверное, я мог бы. Уверен, можно как-нибудь найти список клиентов Синдиката Макак или хотя бы его часть. Но я не- дело не в мести. — Он заговорил быстрее, снова поднял на Чана взгляд; его глаза покраснели, но прояснились. — Это не так, как то, о чем говоришь ты. Это мой выбор. Я мог бы найти список, пойти и убить всех, кто есть в нем. Но я выбираю этого не делать. Эти мужчины живут, потому что я так решил. Их жизни принадлежат мне. Для меня это что-то вроде- судьбы. Я прихожу только за теми, чьи пути снова пересекаются со мной. И я знаю, это немного противоречит тому, что это должен быть мой выбор — кто это решает: судьба или я? Но мне нравится- нравится чувствовать, что это я — судьба. Что я стал чем-то большим. И именно поэтому после встречи со мной они должны умереть. Хёнджин замолк, задумчиво поджав губы и нахмурившись. Было ясно, что он не договорил, так что Чан ждал, впитывая, осознавая то, что ему уже рассказали. Хёнджин впервые заговорил с ним об этом, и для Чана это было- чем-то иным. И это было понятно. Он и Хёнджин были очень разными людьми. В конце концов, Хёнджин фыркнул, его губы изогнулись, и он покачал головой и сказал: — Я не знаю, не думаю, что у меня хорошо получается объяснить. — В его голосе слышалось недовольство, но не особенно сильное; он пожал плечом, словно физически сбрасывал с себя эту эмоцию. — Просто это заставляет меня чувствовать себя сильным. И мне это нужно. Больше, чем простая идея мести. Мне нужна эта сила. Иначе я- это больше не я. Не этот я. Эта рука судьбы. Я просто- — Он снова замолк, с силой сжимая губы в тонкую мрачную линию. — Хёнджин, — быстро проговорил Чан, словно выпаливая это слово, прежде чем остановил себя, сдержан инстинктивное желание утешить. Хёнджин встретил его взгляд с ожиданием. Чану очень не хотелось сказать что-то не так.              — Я не хочу сказать что-то не так, — сказал он эту мысль вслух, и на губах Хёнджина появилась слабая улыбка. Взгляд его был нежным, немного усталым. Едва заметным, но все еще видным. Чан позволил своему лицу смягчиться. Он так любил Хёнджина и так отчаянно хотел сделать лучше, ничего не испортить. Он осторожно сказал: — Ты — это ты. Нет никакой разницы. Ты всегда будешь тем мальчиком, которого держали там. Но это не значит, что ты — только он. — Он перестал сутулиться, опираясь на забор, и снова повернулся к площадке. Металл проволоки забора был холодным, почти кусаче-ледяным, когда он обхватил его пальцами. — Мы все — из прошлого, — прошептал он, почти видя призраков на черном асфальте. — Мне все еще двенадцать, и я только что потерял брата. Мне все еще пятнадцать, и я только что впервые убил человека. Мне все еще девятнадцать, и я думаю о том, как прокормить всех людей, которые на меня полагаются. Но еще мне двадцать пять, и я торжествую над моим самым старым врагом.        Он заставил себя отвести взгляд от призраков своего прошлого и посмотреть на Хёнджина, чьи щеки уже покрылись розовыми пятнами на холодном воздухе. Он не выглядел расстроенным или злым. На его лице читалась задумчивость. Чан сказал: — Мы — это все те дни, что мы прожили. Ты не можешь вернуться назад, как ты боишься. На всей земле нет ничего, нет такой силы, которая могла бы забрать у тебя все эти дни, месяцы, годы, что ты прожил. Между тем мальчиком и тем, на кого я смотрю сейчас — тысячи Хёнджинов. Их никак нельзя стереть. Глаза Хёнджина немного расширились. — Я никогда не думал об этом так, — шепотом признался он. Он тяжело сглотнул. — Я не думал- даже не говоря о- об ощущении силы. Я не знаю, как позволить им жить. После того, как я вижу их снова. — Его голос дрожал, полный неуверенности, и он посмотрел на Чана так, будто думал, что тот осудит его за эти слова. — Я не прошу у тебя этого, — быстро заверил его Чан. Он никогда не попросил бы у Хёнджина такого, он не думал, что у кого-нибудь хватило бы духа об этом попросить. Чуть суше он добавил: — Я тоже не хочу, чтобы они жили. Я просто- я не хочу, чтобы ты вкладывал в это так много себя. Чтобы от этого так сильно зависело- твое восстановление. Я знаю, ты хочешь вернуть себе силы, но в каком-то смысле- если твоя сила так зависит от них, от того, живут они или умирают, разве так ты не даешь им контроль над собой? Разве это не слишком? — Его голос становился все нежнее с каждым словом, и он приближался к Хёнджину. Когда их тела оказались настолько близко, что почти касались друг друга, Чан протянул руку, и несколько мгновений спустя Хёнджин достал одну из своих побелевших рук из кармана и вложил ее в ладонь Чана. Кончики его пальцев были холодными, и он немного дрожал. — Сможешь ли ты позволить хёну помочь тебе? — тихо спросил Чан, склоняя голову набок. — Если они и так будут мертвы, и ты сам примешь решение об этом, будет ли важно то, что это сделаешь не ты? Будет ли важно, если они не будут знать, за что? Хёнджин рвано вдохнул. — Я не знаю, — произнес он; слова сливались воедино. — Я не знаю. Когда я думаю, что это может сделать кто-то из нас, мне становится плохо. Очень плохо. — Хорошо, — с готовностью отозвался Чан, на мгновение сжимая руку Хёнджина и отпуская ее. Он с грустью подумал о том, насколько отказ Хёнджина от их участия был вызван стыдом, стыдом за то, чего Хёнджину не нужно было стыдиться. Но не ему было требовать объяснений. Он в них и не нуждался. — Мы могли бы кого-нибудь нанять. На Хёнджэ работают люди, которым я мог бы доверить такую работу. Нам не обязательно говорить им, для чего мы это делаем. — Он подождал пару мгновений, но Хёнджин не ответил; уголки его рта были грустно опущены вниз. Как же он был несчастен, его бедный мальчик. Чан и сам слышал любовь в своем голосе, когда сказал: — Только если ты сам хочешь. Хён просто пытается помочь. Это, казалось, заставило что-то внутри Хёнджина треснуть. Его лицо сморщилось, из его рта вырвался всхлип. — Я так хотел бы, чтобы я был другим человеком, — проговорил он; по его щекам потекли две крупные слезы. — Я так хотел бы, чтобы со мной этого не случалось. Чан не мог сделать ничего — лишь смотреть. — Я знаю. Если бы Чан мог исполнить это желание, он обязательно сделал это, но он не мог. С его влиянием и деньгами он был способен сделать огромное множество вещей, но это — не мог. Но ему так хотелось. Иногда он грезил об этом: представлял себе, как вернулся бы назад во времени и спас Хёнджина до того, как его бы забрали. Даже если бы это означало, что Хёнджин никогда не пришел бы к ним, никогда бы их не узнал — Чан заплатил бы эту цену. Хёнджин сжался, рыдая и стирая слезы со своего лица. — Мы можем поехать домой? — дрожащим голосом спросил он. — Да, милый, конечно, — сказал Чан, уже легко приобнимая его за плечи и направляя к машине. — Мы можем. Внутри машины стало гораздо холоднее, пока их не было — но все еще было теплее, чем снаружи. Чан и Хёнджин поспешно захлопнули двери, стараясь не дать этому теплому воздуху покинуть машину. Как только он повернул ключ в замке зажигания, включился обогреватель, и Чан отъехал от обочины, чтобы отвезти их домой. На пассажирском сидении Хёнджин дрожал и всхлипывал в тишину, но хотя на поверхности он и выглядел, как раньше, Чан знал, что этот плач был другим. Именно поэтому, когда любопытство в нем стало невозможно сдержать, он почувствовал, что может осторожно спросить: — Тебе не обязательно рассказывать мне, если ты не хочешь, но почему ты всегда берешь с собой Джисона в эти поездки? — Чан не думал, что ему показалось то, как напряглось все тело Хёнджина. — Я знаю, сейчас он недоступен, но- почему не подождать? Тишина. Хёнджин поерзал. Чан услышал, как он сглотнул. — Я- Чанбин-хён с тобой не разговаривал? — Его голос звучал робко. — Не об этом, нет, — ответил Чан. Чанбин рассказал ему о сегодняшней поездке Хёнджина, но никак не показал, что ему есть, что еще рассказать. Хёнджин покачал головой, словно не собирался отвечать, но все же заговорил. — Мне было нужно. — После этого слова повисла странная, сбивчивая пауза, словно в голове Хёнджина что-то закоротило, и ему пришлось искать нужное слово, чтобы продолжить. Когда он заговорил снова, его речь звучала так же медленно, с небольшими запинками. — Мне казалось, что я не могу больше ждать. Мне казалось, что я схожу с ума. Что если я не сделаю это сейчас, то я- я не знаю, никогда больше не смогу этого сделать? Чан бросил взгляд на Хёнджина; черты его лица выделялись странными фигурами в свете уличных фонарей, проносившихся мимо. На мгновение их взгляды встретились, и Чан знал, что на его лице легко читались недоумение и беспокойство. Хёнджин тихо вздохнул. — Джисона- пырнули моим ножом, — сказал он, и, когда Чан все также недоуменно посмотрел на него еще раз, добавил: — Тем самым ножом. А. Чан не сказал этого, но выдохнул во внезапном осознании. Глядя на дорогу перед собой, он не видел лица Хёнджина, но боковым зрением мог различить его бледные руки, сжимавшие друг друга. — Мне так- стыдно, так ужасно, я так злюсь, — влажно и хрипло проговорил Хёнджин. Он почти перестал плакать, но было слышно, как его горло сжимается от слез. — Когда я думаю о том, для чего использовал тот нож, и том, что он сделал с Джисоном- мне стало так страшно думать о том, чтобы даже притронуться к еще одному. И от этого мне тоже стало страшно. Потому что если я не могу убивать мужчин, которые насиловали меня, я- ну, ты знаешь. Я хотел от этого избавиться. Я хотел напомнить себе, что я- что я не- бессильный. Я хотел снова забрать это себе. Для самого себя и для Джисона. Чан кивнул. От этого некоторые вещи стали ему понятнее. Хёнджин обычно не был так бездумен и импульсивен. Что-то можно было списать на сотрясение мозга, но причиной большей части была- эмоциональная травма — иначе назвать это было нельзя. Это задание стало для Хёнджина адом, и Чану пришлось тяжело сглотнуть ком вины, застрявший в горле. Хёнджин глубоко, дрожаще вдохнул, а потом ровно выдохнул. Словно беря себя в руки. — Но ты прав, — тверже, увереннее сказал он. — Я не должен был- не нужно было этого делать. Это было глупо. Идти одному, когда я все еще не восстановился. Но это казалось таким срочным. Мне казалось, что я сломаюсь если не сделаю этого. И я не мог попросить кого-то из вас пойти со мной. Просто- это должен быть Джисон. В его голосе, когда он сказал эти последние слова, слышались такие голые эмоции, словно волнами накатывавшими на звуки джисонова имени. Чан спрашивал себя: как он так долго не замечал чувств Хёнджина? Разве он не должен был быть их лидером, их семьей, внимательным и проницательным ко всем их эмоциям? Как он не заметил, что Хёнджин был так сильно влюблен? Его мальчик, его драгоценный мальчик, который, как он боялся, никогда не сможет любить и быть любимым так, как он того заслуживал. — Он поправится, — сказал Чан, сжимая руль так, что кожа на нем заскрипела. — Он поправится, и ты сможешь решить, как хочешь продолжить. — Да. — Хёнджин сдвинулся ниже на сиденьи, чтобы совсем ссутулиться в нем, оперевшись спиной на дверь. Выглядело это неудобно, но поза была уже не такой напряженной. Он прошептал: — Спасибо тебе, хён. Чан чувствовал, что сейчас просто растает в лужицу. — Тебе не нужно меня благодарить, — сказал он, и голос его был так же полон нежной любви, как и его сердце. — Никогда не нужно. Хёнджин всхлипнул, в последний раз, особенно сильно, и уже более оживленно спросил: — Что насчет тебя, хён? Насчет твоей мести. — Чан в безмолвном вопросе склонил голову набок, и Хёнджин продолжил: — Ты так давно ждал, неужели ты согласишься на- меньшее. Или на что-то другое. Не на то, чего ты хотел. Какой же это был вопрос. — Ну, — протянул Чан, задумчиво надувая губы. — Я всегда- хотел его смерти. Но сегодня я много думал о том, какой именно она должна была быть, и, хотя я никогда не представлял ее себе, я всегда думал, сам убью его. — Это было приятно, наконец сказать это вслух. Выразить это желание, которое он носил в себе невысказанным все это время и сейчас отчасти оплакивал. Остановившись на красном сигнале светофора на более оживленной улице, он объяснил: — Мэгпай наверняка даже не помнил Джуна. Те, кто подчинялся ему, для него были не более, чем- муравьями, мне кажется. Таким он был человеком. Так что я хотел убить его и хотел, чтобы он знал, за что. — Чан улыбнулся, мечтательно, и криво, и, может быть, немного жестоко. — Он возненавидел бы эту идею. Мысль о том, что я забираю его жизнь в плату за ту, которую он посчитал бы бесполезной в сравнении с ним. Хёнджин смотрел на него глубокими, светящимися глазами. — И ты отказался от этого? Загорелся зеленый, и Чану удалось лишь бросить на Хёнджина несколько недоуменных взглядов. — Ну- —он замялся. — Я не могу убить мертвеца. Пауза. — Мэгпай мертв? Чан удивленно уставился вперед, на ярко освещенные улицы и темное небо, усыпанное невидимыми из-за огней города звездами. Он сдержал неожиданное желание рассмеяться, но все же улыбнулся и сказал: — Ты и вправду целый день не выходил из комнаты. — Он задался вопросом, поел ли Хёнджин хоть раз. Скорее всего, нет. — Я- кажется, да, — медленно и задумчиво проговорил Хёнджин. Еще пару кварталов он молчал, обдумывая услышанное, а потом спросил: — Ликс? И снова это ощущение, будто кто-то взял в руки лучевую пушку и превратил все внутри него в сплошную кашу. Конечно же, первым, что хотел узнать Хёнджин, были не кровавые подробности, но состояние Феликса. — С ним все будет хорошо, — заверил его Чан, потому что это было правдой. Без всякого осуждения он спросил: — Ты правда не знал? — Я все не мог понять, почему ты говоришь о нем в прошедшем времени, — ответил Хёнджин с легким укором задетой гордости, от которого Чан снова улыбнулся. Разговор мог бы закончиться здесь. Они замолкли, и до дома оставалось недалеко. Но Хёнджин явно думал, явно прокручивал что-то в голове. Он заговорил, медленно, растягивая снова, почти говоря сам с собой: — Тебе не довелось сделать это самому. Ты так и не смог сказать ему, за что. — Да, — ответил Чан — нечего было больше говорить. — Каково это? Мучительно. Ужасно. Словно он годами гнался за чем-то, и только сейчас поймав это осознал, что все это время он смотрел лишь вперед, не видя ничего вокруг, и не бежал, а падал. Как только его пальцы сомкнулись вокруг цели, он ударился о землю с огромной силой. — Как будто все кончено, — ответил Чан, тише, чем хотел бы. — Может быть, не так, как я хотел, но все кончено. Они свернули на свою улицу, и машина немного покачнулась на небольшой выбоине в дороге. Когда они приблизились к дому, Хёнджин сказал. — Один человек. Тот, которого я хотел убить сегодня. Отправь кого-нибудь за ним. Я- я узнаю, каково это. Я не хочу, чтобы он продолжал жить. Чан глубоко вдохнул. — Хорошо. Он мог это сделать, думал он, когда они выбрались из машины и поспешили к задней двери здания. Он мог позвонить Хёнджэ и что-нибудь организовать. Нападение и, может быть, встречу через несколько дней. Нужно было привести дела в порядок во всем этом хаосе. Он задавался вопросом: что скажет Хёнджэ об атаке на владения Мэгпай, какие выстроит предположения. Понял ли он, какую роль в этом играл Чан. Да, ему стоило позвонить Хёнджэ. Они взобрались по лестнице — по всем пяти тысячам ступеней. Чану хотелось поблагодарить Хёнджина за то, что он доверил ему свою месть, нечто явно личное, но не хотел, чтобы ему было некомфортно. Еще он не хотел слышать, как его голос эхом разносится по лестницам, будя всех в доме. Так что он сдержал слова в себе и лишь нежно провел Хёнджина в квартиру, поддерживая его под локоть. Они вели себя так тихо, как только могли люди, но дверь запищала и зазвенела, когда они вошли, и, хоть Чан и пытался придержать ее, зазвенела еще раз, когда автоматически закрылась на замок. В кухне и гостиной было темно; светилась лишь маленькая лампочка над плитой, и Чан увидел, как Джисон заворочался под кучей одеял из-за этого звука. — М-м? — хрипло ото сна произнес он. Он стянул вниз закрывавшее почти все его лицо одеяло, чтобы, прищурившись, посмотреть на них. Одной рукой он сонно потер глаз. — Хён? — Привет, Джисон-а, — нежно сказал Чан, снимая кроссовки и подходя к нему. — Засыпай. Джисон хлопнул ресницами; его лицо было опухшим и немного румяным. Он заглянул за плечо Чана, чтобы увидеть Хёнджина, который все еще стаскивал с ног ботинки, не обращая внимания на них двоих. На лице Джисона промелькнуло что-то измученное. Взгляд, которым он смотрел на Хёнджина, не прибивал его к месту, но Чан не знал, как его описать. — Вы- уходили? — тихо, очень-очень тихо спросил Джисон. Он все еще смотрел за чанову спину, на Хёнджина, который наконец освободился от обуви и быстро пошел по коридору. Удивительно, но он остановился, опершись рукой на угол стены. — Я собирался, — прошептал он, и Чан увидел, как в глазах Джисона промелькнула боль, и, когда Хёнджин закончил фразу словом, — один. — Эта боль растворилась, хоть и не пропала полностью с джисонова лица. Оно было опустошенным, лишившимся чего-то. Хёнджин бросил взгляд на Чана и отвернулся от них обоих. — Чан-хён меня остановил. Я иду спать. — Спокойной ночи, Хёнджин, — прошептал Чан, но он не думал, что Хёнджин услышал его. Он потерял его в темноте коридора, и щелчок, с которым закрылась дверь его спальни, был почти неслышимым. Он посмотрел на Джисона, пустым взглядом смотревшего на то место, где стоял Хёнджин. Вдруг в голове Чана щелкнуло. Он подумал, что Хёнджин заменил его мной, осознал он. Он подумал, что теперь, когда он ранен, Хёнджин избавился от него, как от сломанной детали. Это было неправдой. Совершенной неправдой. Чан стоял на месте, словно идиот, не в силах уверить Джисона в этом, никак не сломав уверенности Хёнджина. Хёнджин скорее ушел бы один, чем взял бы с собой кого-то другого, несмотря на то, что так он подверг бы себя риску. Он просто хочет все исправить так, как только умеет. Он никогда не смог бы тебя заменить, и это — часть его мучений. Чан ничего из этого не сказал. Джисон моргнул, обращая усталый взгляд на Чана. — Хён? — пробормотал он. — Засыпай, Джисон, — повторил Чан и устало направился в свою комнату.