Проект «Вспыхни»

В большом зале, где все начали обедать, после прохождения турнира, сидели все ученики. Сотни голосов, звуки столовых приборов, аромат горячего тыквенного супа и душистого хлеба. В воздухе витал уют, которого участникам турнира как раз и не хватало. Ели так, словно сто лет не видели еду на столе. Но Гарри держался отстранённо. Он почти не ел, просто разглядывал аппетитные блюда, как будто не мог решиться дотронуться. Элизабет ещё утром заметила, что с ним что-то не так. Когда они расходились по своим комнатам, чтобы хоть немного отоспаться до обеда, у Гарри были покрасневшие глаза. А сейчас опухшие веки, мрачное выражение лица. Он плакал? Но почему? — Смотрите! — внезапный шёпот Арктура отвлёк всех от мыслей. Его глаза уставились на преподавательский стол. — С чего это волшебники из Министерства появились здесь? Элизабет вскинулась, и тут же заметила своего отца среди прибывших. — Мой отец здесь! — воскликнула она. — Он же невыразимец! Что он здесь делает? — Если твой отец здесь, — озабоченно сказал Том, — значит, произошло что-то серьёзное. — он перевёл взгляд на всех по очереди, словно искал на собственные слова опровержение. — Может, не всё так плохо? — осторожно сказал Арктур, пряча дрожащую руку под стол. — Вдруг они здесь, чтобы проследить за третьим туром? Вдруг он опаснее, чем второй? Никто не ответил. Гарри не сказал ни слова. Он просто наблюдал, как министерские волшебники переговариваются с преподавателями. Лицо его оставалось каменным, но в глазах жила тревога. И вдруг шумный весь зал стих. Директор встал. Он выглядел мрачно. Даже его мантию словно затянула тень. — Добрый день, мои дорогие ученики, — начал он. Его голос был громким, но в нём чувствовалась непривычная сухость. Он перевёл взгляд на стол Пуффендуя, и тогда все заметили. Некоторые из учеников плакали. Кто-то опустил голову, кто-то шмыгал носом, а некоторые сидели с белыми лицами, не в силах есть ни ложки. — Почему они плачут?.. — прошептала встревоженно Астрея, резко повернувшись к столу Пуффендуя. — Подождите… Среди участников кого-то нет. Наступила короткая пауза. — Николаса, — сказал Гарри. Его голос был мертвенно спокойным. Элизабет резко обернулась к нему, как будто до этого не могла поверить. В её глазах читалась паника и страх. Она с трудом сглотнула, тяжело задышав. А в воздухе снова воцарилась тревожная тишина. — Каждый ученик, которые сидят здесь, обязаны знать то, что произошло во время турнира. Сегодня ночью погиб храброй смертью наш ученик из пуффендуя Николас Гэмджи. Тишина рухнула, как камень. В зале начался шум, гомон. Все разговаривали на высоких тонах, удивленные, шокированные, не верящие словам директора, но понимающие. Некоторые стали плакать, а другие сидели бледными лицами, разглядывая участников из пуффендуя. Остальные спрашивали и кричали, почему так произошло или кто это сделал. Помрачневшие лица учеников нагонял на всю атмосферу в школе. Вокруг стало серовато, мрачно, словно сам Волан-де-Морт спустился с того света, чтобы забрать их жизнь. Никто из них не допускал ни одну мысль, что кто-то может так умереть, ведь взрослые обещали, что турнир будет легким. Где обещание? Почему оно затерялось в пустоте? — Николас был учеником, как и вы. — продолжил директор. — Он сражался достойно. Его смерть — трагедия. Мы пока не знаем всех обстоятельств. Министерство провело расследование. Один из магов из Министерства чуть наклонился вперёд, собираясь говорить. — Я Герберт Нотт из Министерства магии, — произнёс мужчина в строгой мантии, выходя вперёд. Его голос звучал твёрдо, официально, но в нём пряталась отрешённая скорбь. — Ваш верный, храбрый друг пал смертью храбрых. В ходе расследования выяснилось, что Николас Гэмджи погиб, сражаясь с мантикорой. Вы все знаете, что манткора — магическое существо, невосприимчивое к большинству заклинаний, отражающее их обратно. Прошу воздержаться от нелепых предположений. Это был случай опасного стечения обстоятельств. Никто из учеников не ел. Пуффендуйцы сидели, не проронив ни слова, некоторые всё ещё утирали слёзы. Даже за столами других факультетов никто не посмел взять еду в знак уважения к умершему. Лишь приглушённый треск пламени в факелах нарушал гнетущую тишину. После обеда всех, кроме участников, вежливо попросили выйти. Когда двери плотно закрылись, на них тут же наложили звукоизолирующие чары. В зале воцарилась безмолвная, магическая тишина, что словно отсекла их от всего остального мира. Взрослых пока не было видно. Участники сидели вместе за одним столом. Никто не решался заговорить первым. Кто-то хмуро уставился в стол, кто-то нервно перебирал пальцами, кто-то просто смотрел в пустоту. Только приглушённое дыхание и давление в груди напоминали, что они здесь сидят. — Я не верю, что это был несчастный случай, — вымолвила Нэнси, искоса посмотрев на Гарри. Он заметил её недобрый взгляд и нахмурил брови. — Что ты имеешь в виду? — с подозрением спросила Лалейла. — Это ведь ты убил его, верно, Гарри? — её голос дрожал, будто она просидела долгое время в холоде. В нём слышалась боль, но и ярость. По залу прошёл глухой шорох удивления. Участники зашевелились, переглядываясь. — Слова не должны быть как ветер, — ответил Гарри, стиснув зубы. — Ты обвиняешь меня в том, чего я не делал? — Ты дал нам зелье удачи, но оно ведь не было настоящим, да? — закричала она, уже почти сорвавшись на истерику. — Ты подлил туда что-то другое! Ты хотел нас обмануть! — Чтобы говорить подобное, — резко встала Анджела, сжимая кулаки, — нужны доказательства, Нэнси. Я понимаю, что вы все ненавидите Вуда, но обвинять в чужую смерть, просто нелепо! — Я с ней согласен, — подал голос Эдвард. Его лицо было мрачным, а глаза блестели от слёз. — Он твой лучший друг, и ты сильно опечалена его смертью, но это не значит, что ты можешь без всяких доказательств обвинить в преступлений. Это опасно. Гарри всё ещё смотрел на Нэнси, взглядом острым как лезвие. — Если ты думаешь, что это я… — произнёс он тихо, сквозь зубы, — отдай мне флакон с зельем удачи. Раз ты подозреваешь меня, пусть его проверит маг из Министерства. Пусть официально установит что я тебе отдал. Невыразимец-то побольше нас знает что у тебя в руках. Он протянул руку. Движение было резким и напряжённым. Все замерли. Нэнси дрожала, поняв, что перешла черту. Она сжала склянку и, не глядя, положила в его ладонь. После чего закрыла лицо руками и зарыдала, опускаясь на стул. Плач был тяжёлым и беззащитным. — Просто блистательно! — резко заговорила Элизабет, глядя на троих опечаленных пуффендуйцев. В её голосе звенел сарказм. — А про то, что случилось в Запретном лесу не хотите объясниться? Трое подняли на неё уставшие, покрасневшие от слёз глаза, но вместо вины на лицах непонимание и растерянность. — О чём ты? — нахмурился Томас. — О том, что вы втроём напали на нас, когда мы сражались с гриффиндорцами, — чётко и жёстко произнесла Элизабет. — Вы использовали опасные и темные заклинания. Это было не просто соперничество. Это была попытка нас убить. — Что? — удивлённо выдохнула Нэнси, отшатнувшись. — Мы? Нет… — Так это были вы? — Эдвард медленно обернулся к ним. Его голос был пробит потрясением. — Действительно. Я бы запомнил, если бы Гарри оглушил нас. Он нам выбор давал. Пуффендуйцы переглянулись. В их взглядах искреннее непонимание. — Вы использовали темные заклинания против нас, — голос Элизабет стал стальным. — А ты, Лалейла... — она повернулась к девушке, чьё лицо побледнело, — ты пыталась поджечь меня заживо. Пламя прошло в метре от лица. — Что?.. — Лалейла мотнула головой. — Нет. Я... я не помню такого. Вы лжёте! — Это правда, — спокойно, но ледяным тоном сказал Гарри. — Вы напали. Я не хотел вас ранить, но вы не оставили выбора. Пришлось использовать заклинание "Интерра Инкарцеро", чтобы обездвижить. Вы втянулись в землю по шею. Затем я вытащил вас. И забрал кубок. Трое пуффендуйцев молча сидели, словно под ударами. — Мантикора. Нападение. Заклинания вне контроля. Зелья, которые не сработали… — прошептал Арктур. — Слишком много случайностей, чтобы быть просто случайностью. — прошептал он Тому, который сидел бледным лицом, пытаясь сделать вид, что ему только что никто ничего не сказал. — Вы очевидно лжете! Не было такого, чтобы мы... — хотела дрожащим голосом объяснить Нэнси, но ее перебила Элизабет, которая резко встала и насупилась на нее злобно: — Как ты тогда объяснишь то, что ты проснулась возле гриффиндорцев? Ты реально ничего не понимаешь или прикидываешься? Именно ты первой произнесла зловещее заклинание, чтобы Гарри необратимо сломал в себе что-то. Если бы вовремя не среагировала, я бы не смогла выйти живой! Как ты это объяснишь? Ну, неужели не помнишь то, что было? — Слушайте, верите нам или нет, но я лично упал в обморок, когда на нас напала мантикора. Далеко от места.... — сказал Томас, и замолк, ничего не понимая. В двери Большого зала вошли директор Хогвартса, несколько преподавателей и Герберт Нотт из Министерства магии. На лице Герберта не было ни эмоций, ни намёка на тревогу. Гарри сразу встал со своего места. В глазах у него пылала обида. — Пуффендуйцы утверждают, что я убийца, — проговорил он, не скрывая ярости. — Я отдал им своё зелье удачи как благодарность, а теперь они говорят, что оно было поддельным. Якобы я подменил его. Выходит, я мог подстроить смерть Николаса. В зале повисла напряжённая тишина. Преподаватели переглянулись между собой. Директор, нахмурившись, посмотрел на Герберта, ожидая ответа. — Николас использовал тёмную магию против мантикоры, — спокойно начал Герберт, взяв из рук Гарри флакон. Он сразу же спрятал его в карман мантии. — Он отсёк ей голову, но мантикора успела нанести смертельную рану. Он умер мгновенно. — Он сделал паузу. — Однако в ходе расследования мы выяснили, что погиб он не от мантикоры. По залу пробежал холодок. — Мне казалось, мы договорились держать это в тайне, — подал голос директор, с тревогой взглянув на Герберта. — Ученики имеют право знать что случилось с их другом, — отрезал тот, холодно и твёрдо. — Но с этого момента они связаны клятвой. Никто, кроме вас, не имеет права разглашать правду. Тон Герберта был таким категоричным, что никто не посмел возразить. Все участники почувствовали, как по их телу прошёл магический импульс. Клятва наложена. — Значит, его действительно убили? — осторожно спросил Сэм, словно боясь произносить это вслух. — Но кому это надо? И зачем? — Я полагаю, это было случайно, — ответил Герберт спокойно. — Он попался под руку. Целью был не он… а... — Он искал меня. — отрезал Гарри, перебив то, что он пытался сказать. Герберт заметил в нем тревожность. Все участники взглянули на него удивленно. — Это понятно, смотря на странное поведение пуффендуйцев. Я заметил еще тогда, когда мантикора гналась именно за мной. Не за другими. Она искала меня. И тот факт, что упавшие в обморок эти трое, — посмотрел на их заплаканные лица. — внезапно оказались рядом со мной. Они начали смертельную атаку. Герберт промолчал. Остальные взрослые переглянулись. — Это может быть какой-то ученик. — произнес Гарри. — Меня же все ученики в этом проклятом Хогвартсе ненавидят. Вот и пытаются меня... — Остановись. — резко сказал маг, и вздохнул, вытаскивая из кармана другой флакон, подменив настоящего на другой. — Твою причастность мы определим через этот флакон. Мы узнаем было ли в нём действительно зелье удачи или нет. Он отдал флакон стоящему рядом мужчине, его молчаливому и преданному спутнику. Тот молча кивнул и направился к другой стороне зала, где в мгновение ока наложил на себя заклинание защиты и начал экспертизу. — А сейчас мы должны выявить кто это мог быть. Вы, — перевел взор на троих, которые были эмоционально измождены, от всего того, что происходило и происходит. — действительно ничего не помните? — те судорожно закивали. — Я должен проверить ваше воспоминание. Вы разрешаете? — его холодные глаза блестели. Трое громко сглотнули, но перечить ему не стали. Медленно кивнули. Первой приблизилась Нэнси. Сжимала руку до костяшек и сомкнула губы, кусая до крови. — Легилименс! — прошептал Герберт и без боли вошел в ее сознание. Он увидел, как она заметив мантикору, насылала множества безобидных заклинаний и стала убегать. Видел как судорожно остановился на одном месте Николас. В том самом месте, где его позже нашли мертвым. Нэнси убегала, попутно поворачивая голову назад и вскрикивала от страха, когда видела сзади себя мантикору. Которая с чего-то медленно бежит, что не схоже с животным. У остальных воспоминание было идентичными. Трое видели, как бежит за ними существо. А затем внезапная тьма. — Ясно. — вышел из сознания Герберт. Томас затрясся от повторного пережитого. — Видите? Мы не причастны. Мы не нападали на Гарри. — Я видел как вы напали на него. Вы сами не помните, но есть яркое воспоминание, как вы использовали множества опасных чар против них. — перебил его Герберт. Трое ужаснулись от его слов, и переглянулись, боясь что-либо произнести. Им показалось, что все это какая-то ужасная шутка. Особенно чья-то. Что они вышли из турнира живыми без каких-либо происшествии. Что Николас на самом деле жив. — Я предполагаю, что кто-то использовал пуффендуйцев как приманку, чтобы сбить их с пути. А Николас, как я понял, он не пил зелье, стал трезвым, нежели этих троих. Поэтому его и устранили. — Вы допускаете мысль, что я через свой флакон манипулировал этими троими? Чтобы убить Николаса? — Гарри вскочил со стола. Его голос дрожал от гнева и обиды. Его крик отдавался эхом по залу. Глаза заблестели от вспыхнувших горячих слез. — Ради чего? Чтобы эти трое попытались меня же убить? Какой в этом смысл? Вы вообще слышите себя? — Успокойся. Это всего лишь предположение... — И этим всего лишь предположением вы губите мою жизнь. Но вам этого не понять, потому что никто из присутствующих не живет так, как я. Вы все, кроме моих драгоценных друзей, ненавидите меня. Вам нет до меня никакого дела! Вы пытаетесь меня уничтожить. Атаковать разными способами. То отравление, то атака. Что еще потом? — его голос становилось громче и громче до срыва, до истерик. — Они постоянно меня обзывают. Постоянно пытаются унизить словами, нападениями. Думаете мне сейчас хорошо? Думаете мне, блять, легко? От хорошей жизни я сейчас так срываюсь? От хорошей? Я всегда один. Никто в меня вообще не верит. — Я верю. — тонкий голос любимой подруги взорвал его израненное сердце в клочья. Гарри взглянул на плечо Элизабет, которая уронила несколько слез, смотря на друга. Он еще тогда сразу же полюбил девушку с кудряшками, которая оставалась сильной, несмотря на страхи. Он сразу ее увидел. Заметил и осознавал уже тысячи раз, что никогда ее не бросит. Не сделает больно. Никогда. Никогда не отвернется от нее. Чего бы ни случилось между ними Гарри всегда будет ее любить. Она для него как настоящая сестра. Та, которая ему вечно не хватает. — Это зелье удачи. Подтверждено. — вмешался легкий, но громкий голос позади Герберта. Его подопечный протянул магу флакон. Губы Гарри дрожали, как будто от холода, но сердце жгло огнём. Он вытер слёзы, но обида давила грудь, как камень. Долго не мог успокоиться. Он сидел, и всхлипывал, а Элизабет осторожно сжала его руку, накрыв своей ладонью. В глазах светилась невероятная преданность и дружба. — Чего бы ни случилось я всегда буду тебя любить. — вымолвил он тихим голосом. Он был так искренен в своих словах, что ощущалась физически другим человеком. Его любовь отозвалась в сердце девушки, и она это приняла со слезами. — Я тоже, Гарри. Я никогда тебя не брошу. Герберт невольно уставился на их руки и скрыл свою печаль под маской безразличия. — Если флакон оказался настоящим, могу с уверенностью утверждать: кто-то посторонний проник в Запретный лес. — Этого не может быть! Невозможно, мы всё проверили! — воскликнул директор. — Видимо, недостаточно, — вставил Герберт, от чего преподаватели вздрогнули. — Потому что человек уже был в Запретном лесу вместе с мантикорой. Ведь вы убрали всех опасных существ, не так ли? — Вы хотите сказать, что мы виноваты? — спросила профессор Росс. — Но подготовкой Запретного леса занимались люди из Министерства! — Правда? — удивился Герберт. — Прошу прощения, я этого не знал. Я ведь никогда не участвовал в делах школы. Если это действительно так, значит, угроза не случайна. Дети не в безопасности. Но, полагаю, турнир невозможно остановить, верно? — Те закивали. — Тогда вам придётся выбрать неопасное, лёгкое задание. Турнир не должен быть смертельным. И отложите Святочный бал хотя бы на неделю. Дети должны оплакать умершего. Рана ещё слишком свежа.

***

— Святочный бал через три дня, Гарри, а ты ещё никого не пригласил? — спросила Элизабет в гостиной. — А ты сама? — ухмыльнулся Гарри. — Я пойду с Арктуром, — смущённо призналась она. Все замерли от удивления. Астрея расширила глаза, но не смогла выдавить ни слова. Настолько была потрясена, что её лицо побледнело и словно окаменело. Она надеялась, что подруга останется без внимания парней, а тут такое комбо: и сам Арктур, тот самый, кто ей нравился, и признание. Боль резанула грудь, и Астрея едва не задохнулась. — Ну, естественно. Храбрец ты наш! — расхохотался Гарри. — В смысле? Ты знал?! — не поняла Элизабет, переводя взгляд с возмущённого Арктура на смеющегося Гарри. Похоже, она, Астрея и Том были в полном неведении. — Ну а как ты думала? Кто, по-твоему, запускал эти фейерверки любви, а? Кто предостерегал его внизу, когда он катался на метле? Чуть инфаркт мне не устроил? А бабочка? Это я её выпустил! Без меня он бы ничего не придумал! — Эй, ну хватит уже! — покраснел Арктур. — Прекрати! — Ты и правда всё это сделал? — заулыбался Том. — А почему нас не пригласил посмотреть? Только Гарри видел, а мы нет. — Простите. Я просто стеснялся. Я и так летал ужасно, а если бы вы там были... Вы бы смеялись. — Ну конечно смеялись бы! — и снова Гарри расхохотался так громко, что несколько слизеринцев, сидевших в гостиной, недовольно обернулись. — Гарри, к тебе посетитель, — вмешался в их весёлый разговор староста Слизерина. Смех Гарри тут же оборвался. Он взглянул на вошедшего, и сразу же откинулся назад на диван, прикрыв лицо ладонью. Расставив ноги пошире, он разочарованно вздохнул. Ло, сидевший напротив, но на расстоянии метров пяти, удивлённо вскинул брови. Почему здесь гриффиндорец? — Что тебе нужно, Сэм? — спросил Том. Сэм молча смотрел только на Гарри. А затем вдруг начал петь. Романтичную песню, сочинённую специально для него. Его любимый дневник с подписью "Дневник Сэма Кэвиндиша" взвился в воздух, и он начал читать стихи прямо оттуда. Стихи были настолько ужасно написаны, что окружающие испытали острое чувство стыда. Некоторые прикрыли уши, не в силах слушать, другие шестеро из всех присутствующих проявили вежливость, но выражения лиц говорили сами за себя. Ло же чувствовал, как ревность вырывается наружу. Тупой нож, как пульсирующая боль резал изнутри. Боль была тупой и адской. — Чёрт, Сэм, ты меня убиваешь своими тупыми подкатами. Я же уже сто раз говорил тебе отвалить. — сказал Гарри. Одна рука лежала у него возле пояса, вторая небрежно свисала с подлокотника дивана. — Я не пойду с тобой на бал. Всё. — А я и не против твоего отказа. Я всё равно добьюсь своего. Тем более ты всё ещё без пары, так что... В этот момент Гарри открыл глаза и заметил Ло, сидящего поодаль, сжавшегося от ревности. — Ло! — выкрикнул он. — Что?.. — глухо отозвался тот. — Не хочешь пойти со мной на бал? Ло замер. В комнате повисла тишина. Все уставились на него, даже Сэм. — Да, — ответил он спокойно. Внешне холодный, но внутри у него бушевал настоящий огонь радости. Он незаметно сжал кулак: жест победы, и тут же вновь принял безмятежный вид. — Слышал? У меня теперь есть партнёр, — с улыбкой сказал Гарри, подняв голову и глянув на плечо Сэма. Тот, как ни странно, выглядел вполне спокойно. — Ничего страшного. Увидимся на Святочном балу, — сказал он и ушёл, оставив Гарри с недоумённым лицом. — Да чтоб его! — воскликнул Гарри, когда Ло подошёл ближе. — Что вообще с ним такое? Почему он так ко мне липнет? — Теперь наша очередь смеяться! — подхватил Арктур. Четверо друзей громко рассмеялись. Им и правда не впервой наблюдать за романтическими попытками Сэма. Иногда Гарри даже прятался от него, а Астрея с невинным лицом сдавала его местоположение. Доходило до того, что Гарри приходилось спасаться бегством во все стороны.

***

— Почему у меня всё как от одной крайности к другой? — Гарри писал ночью в волшебный дневник и был безмерно рад, что его любимый отвечает почти сразу. Точнее пишет. — Конкретизируй. — Я о том, что меня либо ненавидят, либо влюбляются до беспамятства. — На этот раз кого мне подстрелить? — Оуэн уставился в стену, тяжело вздохнул, будто весь груз мира лег на его плечи. — Один парень с другого факультета. Мы сцепились из-за моей подруги. Ты её не видел, Остин, но Астрея просто красотка. Ангел во плоти. Ну, я про внешность. Парень ее защищал от меня, что, конечно, странно. Я не желаю ей ничего плохого, ну, ты понял меня. Я тебе на счет ее партнера писал. Так вот, с этим парнем я и подрался. Но теперь вовсе от меня не отстает. Через два дня Святочный бал, а он все приглашает меня разными способами. Вот вчера начал петь романтичную песню, кстати, сам сочинил. Это важно! И я вышел из ситуации, точнее пытался, и пригласил парня, кого ты подстрелил. Но этот парень все равно не отстает, теперь я думаю, что на сегодня он выкинет? — Ты пригласил этого рыжего?! — Почерк в дневнике был таким злым, насыщенным, что Гарри почти физически почувствовал, как ревность льётся сквозь чернила. — Ты ревнуешь? — Нет, чёрт возьми, я просто в восторге, что к тебе липнут как клещи! — Не горячись. — Зная тебя, Гарри, ты и сам к этому рыжему полезешь, если он окажется пошустрее. — Ты так плохо обо мне думаешь? — Гарри уставился в дневник с искренним недоумением. — А ты сам это доказал, связавшись со стариком. — Он не был стариком. — Серьёзно? Ты его ещё защищаешь? К твоему сведению, Гарри, при твоём возрасте любой взрослый мужчина уже старик. — Тебя это не останавливало. Ответа не последовало. Где-то в другой комнате Оуэн в ярости ломал всё подряд: шкафы, письменный стол, любые попавшиеся под руку вещи. — Ты там уснул? — Нет. — Ну, так что? — Что ты от меня хочешь, Гарри? Чтобы я разрешил тебе клеиться ко всем подряд? Ты ведь и без разрешения это сделаешь. — Ло мне давно нравится. Ты сам это знаешь. Так что если я захочу, то полезу. Оуэн заорал. Громко, яростно, так, что стены задрожали. Отчима дома не было, и он мог позволить себе выплеснуть всё. — У меня теперь кулак в крови, — написал он спустя пару минут. И Гарри увидел: капля алой жидкости упала прямо на страницу. Он не шутил. — Ты снова бил стены? Из-за ревности? — А из-за чего же ещё?! Не задавай мне тупых вопросов, Гарри. Не делай вид, что ничего не понимаешь. Гарри не ответил. — Если ты реально что-то замутишь с этим рыжим... или с этим новым придурком — можешь считать, что твои ноги уже сломаны. — Ты не сделаешь этого, — коротко ответил Гарри. — Ещё как сделаю. — Почему? Ты сам утверждаешь, что я так и сделаю, потому что это в моем характере. Что не так тогда? И кстати, ты ведь сам понимаешь с кем встречаешься. Зачем на меня злиться-то? — Знаю, — Оуэн прикрыл глаза на минуту и тяжело задышал. — Знаю какой ты человек, но у меня видимо вообще нет гордости, если позволяю тебе такое и принимаю, несмотря на твои действия. Гарри уставился на дневник, прежде чем ответить. Что, чёрт возьми, этот ублюдок хочет от него услышать? Что он никогда не сделает того, чего не желает Оуэн? Что станет покорным мальчиком, который будет выполнять каждый каприз этого насильника? Гарри ненавидел себя за слабость. За то, что перед ним он снова и снова прогибается. Это чувство душит, и не даёт дышать полной грудью, и в то же время тянет обратно, как яд с примесью одержимости. Зачем? Зачем продолжать себя терзать? Ради чего? Ради единственной цели. Той самой, ради которой всё должно встать на свои места. Он не откажется от неё. Он и сейчас идёт к ней, прямо, без шагов в сторону. — Я тебе говорил, что буду тебя морально мучить. Жалеть - это значит считать, что всё можно было иначе; что было бы лучше, правильнее. А он знал, что всё пошло именно так, как и должно было. Что он должен был так поступить. Понимает, что убийство было неизбежным, ведь его ровесник стал просто проверкой, а ради цели он должен стать морально крепче. Убить себя вместе с Николасом. Никто не провидец, разве что единицы, наделённые редким даром, но даже без дара можно предположить, каким путём всё пойдёт в следующий раз. Гарри все знал наверняка. Он всматривается сквозь темноту на свои дрожащие, кровавые руки, которые осмелились поднять палочку и забрать чужую душу. Обманывал себя мыслями, что человек заслужил такую смерть, а другая сторона мучилась, все время твердя, что так нельзя. Убивать так легко, забирать душу, которая никогда тебе не принадлежала - это корневая трещина в самом существе. Гарри трясется от своих же поступков, и до боли, до гематомом на теле сжимает свое тело. Кусает простыню, и сгибается пополам, ощущая моральную и физическую боль. И не знает, что из этого страшнее. То, что он сделал или то, что, возможно, сделает снова.

***

Вокруг было очень шумно. Наверное, за все учебные годы никогда ещё не было такого веселья. Ученики, словно обезумев, играли, смеялись, шутили даже прямо на уроках, и учителя смотрели на это с пониманием. Всё-таки Святочный бал бывает лишь раз в несколько лет. Домашние задания задавали в меньшем объёме, чтобы не перегружать учеников. Девочки, не успевая выбрать платья, всё время говорили только об этом. Парни радостно вопили, когда кто-то, наконец, принимал их приглашение. Гарри наблюдал за ними и тихо улыбался про себя. Его зелёные глаза скользили по ликующим плечам, будто он старался запомнить этот мимолётный, но настоящий момент счастья. Иногда он отворачивался от своих друзей, чтобы просто подольше всматриваться в эту толпу. Сколько бы унижений или трудностей он ни перенёс от этих учеников, он всё равно искренне желал каждому из них найти своё безопасное место. Ло издалека смотрел прямо на него, и чувствовал тревожность. Гарри никогда так не всматривался на людей, которые его ненавидят, даже если сейчас относятся более безразлично. Ему такое поведение любимого человека настораживало. С другого стола за ним наблюдал и Сэм. Он ощутил какую-то странную печаль: тяжёлую, неуютную. Ту, от которой хотелось отвернуться. — Да чего же прекрасен этот день! — улыбался Арктур, обедая вместе со всеми. — Все веселятся. — Я бы сказала слишком. — возразила Элизабет. — Экзамены на носу. Хоть и откладывают на неделю. — буркнула она недовольно, и уткнулась в книгу, читая все, которые ей на экзамене пригодится. — Ты не можешь хоть на секунду отвлечься от чтения? —поднял брови Том, параллельно набивая рот едой. — Ты же устанешь. И даже нормально не поела. — Точнее, вообще не притронулась, — заметил Гарри, кивнув на её тарелку. Она всё ещё была пустой. — А ты сам чего не ешь? — спросил Арктур, сидящий рядом. — Что-то не хочется. — попытался улыбнуться и поник, всматриваясь на свою тарелку. — Кстати, следующий тур будет таким же интересным? — Интересным? —Том фыркнул. — Ничего подобного. Нам же обещали, что из-за смерти ученика игра станет проще. — Мерлин, хватит говорить про турнир. Живот скрутило. — настроение Арктура в миг испортилось, стоило зайти речь про игру. — Ой, прости, Арктур. Как-то не подумал... — извинился Гарри, и тяжело вздохнул, ковыряясь вилкой в салат. В это время девочки перешли на свою тему. — Слушай, Элизабет, ты уже нашла платье? — спросила Астрея, когда разговор мальчиков ушёл к обсуждению девушек. — Да. Я попросила отца найти швею. Мне сшили платье мечты. — широко улыбнулась она. — Правда? Уже готово? Мое тоже. —холодно бросила Астрея, несмотря на усилия скрыть раздражение. Нервно задергала плечами и вновь посмотрела на подругу. — Ты покажешь? — Нет. — она покачала головой, — Я лучше покажусь в ней прямо на Святочном балу. Так ведь интригующе, верно? Астрея натянуто улыбнулась и закивала. —Конечно. Тоже об этом думала. Кстати, он, — шепнула она наклоняясь к ней ближе через стол, — признался тебе в любви? Элизабет вспыхнула до красноты. — Нет, конечно. Просто пригласил на бал. Ничего такого, Астрея. — Серьёзно? — Астрея хитро прищурилась. Ещё вчера она заметила, как Арктур смотрел на Гарри, и, по правде говоря, чувствовала это уже давно, ещё с тех времён, когда они были совсем маленькими. — А мне кажется, что ты ему нравишься. Элизабет ещё сильнее покраснела и взглянула на подругу исподлобья. Закусила губу и не осмелилась даже посмотреть в сторону мальчиков. — Ты так думаешь? — с надеждой посмотрела она. — Конечно. Стал бы он так запариваться над приглашением? Например, Альтаир меня пригласил прямо за столом, так что это имеет большое значение. Поверь мне! Том в это же время хохотал, прикрывая рукой свой рот, и густо покраснел. — С чего вы взяли, что она мне нравится? Я всего лишь не знал кого пригласить. — Ага. — усмехнулся Арктур. — Поэтому пригласил на бал девушку, которая по тебе сохнет аж с третьего курса. — Кто бы говорил. — прищурился Том, когда заметил, что девушки уходят, оставляя их одних. — Ты-то зачем тогда пригласил Элизабет на бал? Она же тебе нравится, я правильно понял? Если это не так, то ровным успехом ты мог пригласить кого-то другую, потому что ты тоже не остаешься без внимания девушек. Арктур заметно поник, пряча печальные глаза. Том перестал улыбаться. — Я что-то не так сказал? Гарри улыбающимся лицом приобнял Арктура одной рукой и взъерошил его волосы. — Он просто влюблен в меня, — пошутил он, посмеиваясь. — Вот и от не зная кого пригласить, сделал такой шаг, верно, Арктур? Арктур отчаялся в этот момент. Ему стало очень не хорошо от его слов. От того насколько в точку он попадал. Том вовсе ужаснулся, смотря на ничего не подозревающегося Гарри, который стал есть, и на то, что все было написано на лице Арктура. Его глаза почти прослезились, и пытался отпихнуть его руку от себя. — Не шути так... — слабо отмахнулся Арктур, больше не в силах прятать свои чувства. Том же в свою очередь понял, что чувства к Гарри были ребяческими, поэтому в данный момент никого не любил; ему совсем никто не нравился. — Как её зовут, кстати? — спросил Гарри, делающий вид, что не замечает, как разбивается сердце Арктура каждый раз, когда в поле его зрения появляется он сам. — Мою? — пытался очнуться Том от глубоких мыслей. — Да, твою. Кого же еще? — сказал Гарри, набивая рот едой. — У нее самое красивое имя, что я слышал в своей жизни. — сказал Том, показывая своим друзья блестящую улыбку. Белоснежные зубы словно засверкали. Арктур пытался отвлечься от своего друга, занимая свою голову над именем девушки Тома. — Серьезно? — Именно. — Том не переставал улыбаться. Гарри с Арктуром на миг переглянулись, перестав жевать еду. — Ну, и какое же у нее имя? Специально тянешь? — раздраженно ответил Гарри, оставив вилку валяться на столе. Обратил все свое внимание на друга. — Беатрис. — мелодично ответил, будто пробовал её имя на уст. — Прекрасное имя. — очаровано ответил Арктур, сидящий напротив к нему. — Она с гриффиндора? — спросил Гарри. — Нет же. С когтеврана. Не замечал, что ли? — за Тома ответил другой. — Я не слежу за девушками Тома, которые его окружают. Делать мне нечего, что ли? — цокнул Гарри, закатив глаза. Том же рассмеялся с его ответа. — А она здесь сидит? — Зачем спрашиваешь? Будто сможешь нормально ее разглядеть. — прыснул Арктур, и расхохотался от оскорбленного вида Гарри, когда тот повернулся к нему. — Он меня оскорбил! — Гарри не переставал смеяться. Том тоже смеялся, откидывая голову назад. — Как ты мог? — Да, я мерзавец! — Арктур постоянно отшучивался, чтобы остановить свое бешеное сердцебиение, когда сидит рядом с ним. «Видимо, я мазохист, раз все равно сижу именно рядом с ним» — думает он. — Не могу поверить! Не знал, что ты такой! — Ты и нас видимо не особо разглядел. — смеется Арктур, и кашляет, когда кусочек еды застревает не в том горле. Он подавился. Гарри помогает ему, ударяя его в спину, но под видом смеха, делал намного сильнее. Том почти лег на стол от смеха. — Все, все! Хватит! Я в порядке! — отходит от Гарри и не перестает улыбаться. *** — Гарри, у меня серьезные проблемы, и только ты мне в этом поможешь. Гарри от неожиданности уронил дневник, которого держал в руках вместе с пером, а потом вовсе и отложил быстрым движением. Открыл балдахин, и пересел на маленький диван, который был у них в комнате. Уставился на него со всем своим вниманием. — Готов помочь, а в чем? — Я девственник. — со стыдом признался он, садясь напротив на стул. — Ну, естественно. — пожал плечами Гарри. — Вы теперь только должны узнавать про секс. — Ты же ведь понимаешь, что именно я хочу узнать. — прищуривался, зажимался перед ним, словно не знать про интим — это такой грех для мальчиков. Арктур слушал их разговор, сидя на своей постели, и открыто разглядывал предмет воздыхания. Разговор между ними затянулся аж до трех часов ночи. — А сколько раз ты спал? — поинтересовался Том, который много всякого успел узнать от друга. Было полезно для практики, но, когда он начинал задумываться, то входил в жуткую панику. — Количество уже обозначается неоднозначным числом. — посмеивается Гарри и прочистил голос. Арктур глотнул собственную слюну, и опять подавился. Том же вспомнил его безответное чувство и пожалел парня, но тихо и молча. — К слову, — Гарри немного замешкался, обдумывая свои слова, — а почему бы тебе не взглянуть на Астрею по-другому? Том уставился на его лицо. — Что, прости? Ты имеешь в виду, почему бы мне не встречаться с ней? — с лёгким удивлением, приподняв брови, спросил он. — Да. Именно, — кивнул Гарри, подтверждая. — Ты, видимо, не знаешь, Гарри. — О чём? — с недоумением посмотрел тот на его плечи. — О том, что она уже встречается с Альтаиром. Сколько дней? — повернулся он к тихо сидящему Арктуру. Тот начал считать в уме, не обращая внимания на шокированное лицо друга. — Кажется, две недели. — Почему я не знал? Я даже не замечал их вместе, — спросил Гарри, бросая взгляды на каждого. — Потому что ты был против. Ты же постоянно твердил, что она не должна с ним контактировать, — ответил Том. — И непонятно, с чего ты это взял. Мы вот хорошо с ним познакомились. — Ты же знаешь, в первом курсе мы к нему относились неважно, — подхватил Арктур. — Почти не общались, даже пересекались редко. А сейчас выяснилось, что он хороший. Очень бережно относится к Астрее. Так что нам обоим непонятно твоё отношение к нему. Гарри не ответил, потому что знал, ему не поверят. Да кто бы поверил, если он и сам просто чувствовал? А чувства могут быть обманчивы, но не в его случае. Да и вряд ли, после их близости, они бы ему поверили. — И они даже спали вместе, — не к месту добавил Том. Гарри заметно помрачнел. — Не расстраивайся, Гарри. Уверен, когда ты познакомишься с ним поближе, то поймёшь, что он замечательный. — Минуту назад ты говорил, что он хороший, а теперь уже замечательный? Не слишком ли громко сказано? — с сомнением спросил Гарри. Арктур пожал плечами, мол, всё с ним в порядке, и ни разу не возникало мысли, что может быть иначе.

***

Когда Гарри вошёл в Большой зал, он едва узнал его. Комната, где обычно устраивались трапезы под колеблющимся потолком, отражающим небо, теперь будто сошли со страниц сказки. Потолок был усыпан искрящимися звёздами, сквозь которые медленно падал, холодный на вид, снег, но не касавшийся кожи. Белоснежные хлопья кружились в танце, растворяясь, не долетев до земли, словно по волшебству. По краям зала стояли высокие ёлки, каждая украшена по-особенному: одна - хрустальными снежинками, другая - каплями льда, переливающимися голубым и серебряным, третья - мерцающими гирляндами, будто сотканными из лунного света. От веток порой вспархивали крошечные феи-светлячки, оставляя за собой струйки золотистой пыли. Стены зала были скрыты под гладким серебряным льдом, в котором отражались танцующие пары, свет факелов и звёзды на потолке. Вместо обычных лавок и столов, элегантные круглые столики, покрытые тканью цвета ночного неба и усыпанные миниатюрными светящимися звездами. На каждом есть изящные бокалы, угощения и миниатюрные статуэтки, двигающиеся и тихо играющие волшебную музыку. Сцена для оркестра была оформлена так, будто вырублена изо льда, но сияла теплом, благодаря колдовскому свету, струившемуся изнутри. Музыканты-волшебники в сверкающих мантиях, играли на хрустальных инструментах, звук которых казался чистым, как морозное утро. Под ногами гостей мерцал сверкающий паркет, будто полированный лёд, на котором всё же можно было уверенно стоять и танцевать. Всё вокруг дышало волшебством и тонкой праздничной магией, воздух был напоён запахами хвои, зимних специй и чего-то необъяснимо сказочного. Гарри стоял, прислонившись к стене, разглядывая всех присутствующих. Девушки были красивыми, обворожительными, но он не находил в них ни крупицы очарования. Больше всего злило то, что Ло не было видно. Гарри должен был ждать его у входа, так они договаривались. Можно было бы зайти в зал одному, но это казалось крайне неуютным. Впрочем, ему было всё равно. Партнёр опаздывал, а он уже пил сливочное пиво в одиночестве в зале. Вскоре он краем глаза заметил белое пятно. Оно сверкало среди сказочной обстановки зала. Гарри же был в простом чёрном костюме. Не утруждал себя выбором одежды. Не хотелось. Он сделал несколько шагов ближе к центру зала, но затем резко развернулся, собираясь выйти с бокалом в руке, злость брала верх. Гарри терпеть не мог опозданий, особенно когда время было обговорено заранее. А Ло всё не появлялся. Хоть бы патронуса отправил, но и того не было. Разговоры затихли, словно сам воздух сжался, не решаясь прервать этот момент. Гарри почувствовал, что что-то изменилось. Он уловил присутствие, будто тонкий ток пробежал по залу. Все, как по команде, обернулись к входу. Гарри резко повернулся, чтобы увидеть то, что привлекло общее внимание. И она появилась. Будто сама зима ступила на пол, сотканный из света. Её движения были лёгкими, почти неземными — не шла, а скользила, словно лебедь по гладкой глади озера. Взгляды зала и мужские, и женские тянулись за ней, не смея моргнуть. То было не вожделение, не зависть, а восхищение, почти благоговейное. В её походке не было вызова. Только спокойная, величественная уверенность, та, что живёт в тех, кто знает: красота - это не то, что надевают. Это то, что пробуждают. Платье на Астрее, словно дыхание зимней метели, пойманное в ткань и форму. Оно начинается с лифа, плавно облегающего грудь, как гладь замёрзшего озера. Полупрозрачный материал, темно-синего и угольно-серого оттенков, будто перетекает, следуя линиям тела, словно ветви деревьев, застывшие под инеем. Он не просто облегает, он рисует силуэт, как кисть художника, тонкой и решительной линией. Низ платья настоящий вихрь льда и неба. Многоярусные волны воздушной органзы, от глубокого холодного синего до почти прозрачного белого, словно перекатывающийся туман, сливаются в танце цвета и света. Ткани движутся даже в покое, создавая иллюзию ветра, прикосновения снежинок, напевов севера. Каждая складка, как вздох зимнего леса, каждая кромка, как край морской пены под лунным светом. Это платье не просто одеяние. Оно воплощение тайны, красоты и невысказанной сказки. В нём можно войти в зал, и время замедлит шаг, а глаза окружающих забудут моргать. Это не наряд — это просто магия. Гарри невольно уставился на неё. Он был почти счастлив от того простого факта, что с такого расстояния, пока взгляд объекта не отвечает в ответ, можно не торопясь изучать черты лица. Астрея была слишком красива. Настолько, что хотелось смотреть и не отводить глаз, не минуты, не часа, а годы. Глаза словно получали удовольствие, будто это не просто взгляд, а прикосновение к чуду. Он заметил, как к ней плавно подошёл Альтаир, с теми же белоснежными волосами, что и у неё, и легко взял её хрупкую, бледную руку. Гарри чувствует, как что-то внутри него обрывается. Его лучшая подруга, его Астрея, совершила роковую ошибку. Потому что её голубые, сияющие, как утренние зори, глаза смотрели влюблённо только на него. Только на Альтаира. Их появление сопровождали восхищённые бормотания, тихие ахи. Некоторые девушки инстинктивно прикрывали плечи, чувствуя себя не такими красивыми рядом с её ослепительным образом. Астрея буквально светилась. В этом зале, полном сказки и магии, она сияла ярче всех. — Долго меня ждал? Гарри перевел взгляд чуть левее и только заметил, что к нему подошел Ло. Он сразу же улыбнулся как только его увидел. И оценивающее посмотрел на его костюм с ног до головы. Ло был подобен ночи, воплощённой в человеческом облике, собранной, хищной и безупречно элегантной. Его костюм был сшит в лучших традициях готической аристократии: чёрный, как воронье крыло, но с багровыми всполохами внутри, словно подкладка пропиталась последними отблесками заката или кровью. Длинный плащ струился за ним, подобно теням в старинном замке, а его внутренняя сторона была отделана винно-красной тканью, придавая каждому его движению драматичную выразительность. Жилет, украшенный тонкой вышивкой, был словно карта древнего ордена: на нём сверкали цепочки, крошечные эмблемы и тёмные самоцветы, что ловили свет с ловкостью старинных реликвий. Тёмная рубашка, словно вуаль ночи, подчёркивала острые линии его шеи и ключиц, а алый галстук не просто элемент, а клятва, принесённая в тени, был завязан с демонической аккуратностью. На лацкане темнел искусно выполненный цветок, похожий на засушенную розу, указывая, что и в холодной утончённости может скрываться страсть. Перчатки и сапоги завершали образ строгие, выверенные, словно перо в руке палача. — Ты охуенно выглядишь. — засмотрелся на его плечи. — Демона косплеешь? — Чего? — не понял он, но Гарри отмахнулся с улыбающимся лицом, мол, не важно. — Теперь понимаю, почему ты опоздал. Твой прикид просто безупречен. Словами не могу передать, честное слово. Ло молчит, следя за его выражением лица, и с особой силой пытается не краснеть, не показывать свое счастье. — Отойдем? Куда сядем? — Ближе к моим друзьям? — предложил Гарри, но Ло заметно помрачнел, потому что хотел остаться с ним наедине. Ведь в следующем году он собирается уехать из Англий в Болгарию. Он не хочет рассказывать куда он собирается, хоть и обещал. Ло знал, что Гарри никогда на него не посмотрит, выбрав Остина, поэтому шанса совсем не было. Ему хотелось с корнем вырвать его имя из своего сердца, а для этого нужно покинуть Англию. Иначе нельзя. — Я хочу... — но Ло снова замолк, когда Гарри резко отвернулся от него, потому что в зал зашли его друзья. На Элизабет надето не просто платье - это шепот ночи, расшитый звёздами. Оно струится по телу, как тень луны по тихой воде, легкое, почти невесомое, окутывающее фигуру прозрачной магией. Полотно, усыпанное мельчайшими сияниями, будто собрало в себе свет тысяч звёзд, что падают с небес только ради неё. При каждом её движении они оживают, сверкают, переливаются, рассыпают холодные искры по воздуху, как если бы сама Вселенная решила стать тканью. Глубокий синий, переходящий в чёрный, драпируется вокруг неё, словно бархатная тень космоса. Открытые плечи, обнажённые руки, хрупкая ступня, ступающая по земле, всё это делает её похожей не на женщину, а на призрак из легенды, вестницу тишины, грации и силы. Тот, кто хоть раз увидел её в этом сияющем покрове, уже никогда не сможет забыть, как выглядит тишина, сотканная из света. Но Гарри смотрит не на нее, а на друга, который с чего-то поменялся. Точнее, нет, он всегда красиво выглядел, но сейчас, в этот самый день, от его красоты у Гарри сердце защемило. Арктур стоял с безупречной осанкой, будто вышел из старинной гравюры, несущий в себе дыхание декаданса. На нём был тёмно-синий костюм, сшитый по всем канонам высшей моды давно ушедшей эпохи. Жилет и сюртук украшала тонкая, почти ювелирная вышивка золотыми нитями, витиеватые узоры, будто ожившие из барочной гравюры, ласкали ткань, придавая образу нотки изысканной роскоши. На плечи его был наброшен длинный плащ с подобной же вышивкой, словно обвитый языками затейливого орнамента, напоминающего сплетение виноградной лозы или дым от утончённой сигареты. Белоснежный воротничок с декоративной вышивкой выглядывал из-под жилета, а строгий галстук идеально гармонировал с общей цветовой гаммой, тёмной, но не угасающей, как полночь с лёгким отблеском золота. Чёрные перчатки дополняли образ безупречного джентльмена, в котором изысканность соседствовала с лёгкой угрозой. Гарри словно проглотил язык, когда они подошли. С лёгкой, одурманивающей походкой они шли, держась за руки. — Где Астрея? — спросила Элизабет, оглядываясь в поисках, но замерла, когда, наконец, увидела в центре зала сверкающую пару. Она сглотнула ком в горле и, отступив от своих друзей, с удивлением и заворожённым взглядом уставилась только на неё. Только на неё. — Ты сверкаешь, Арктур, — тихо сказал Гарри, глядя на его плечо. Слышал это лишь Арктур. Он повернул голову в его сторону и покраснел. — Правда? Я, если честно, не особо старался. Ну, если сравнивать с другими, то... — Ты красивый, — перебил его Гарри. В его голосе Ло уловил нотку влюблённости. Арктур замолчал. — Никогда не видел такой красоты, как твоя. Пленительной. — Что ты такое говоришь?! — с лёгким смехом произнёс он, пряча сердце, что стучало как сумасшедшее. — Наверное, Остин красивее. Если бы он был здесь, ты бы так не сказал. — Верно, — кивнул Гарри, словно опомнился, но не отводил взгляда от его плеча. — Но это не отменяет того, что ты красив, Арктур. Очень красив. Я даже на мгновение потерял голову. Арктур ничего не ответил и быстрым шагом ушёл, поравнявшись с застывшей Элизабет, скрывая за её спиной вспыхнувшие в глазах слёзы. Ло тем временем крепко сжал руку Гарри, вынуждая того обратить внимание на себя. Где-то внутри него разлился горячий, тяжёлый кипяток, болезненная ревность, потому что Гарри не восхитился его образом, так, как восхищался костюмом Арктура. Не сдержавшись, Ло увёл его к одному из столов, предназначенному для влюблённых пар. Он негласно дал понять, что пора делать заказ. Вместе они стали выбирать блюда, вкусы у них сильно различались, но никто из них не возражал. На столе вскоре появилось множество разных яств, и, увлечённо разговаривая, они начали пробовать еду друг друга, обмениваясь мнениями и взглядами. — Ты был прав. Мне понравилось, — сказал Гарри с улыбкой. Они рассмеялись вместе. Гарри всё замечал, как Астрея смотрела на Элизабет, и как Элизабет на неё, когда та не смотрела в ответ, отвлекаясь на партнёра. Он чувствовал их слабость, скрытую зависть, боль и неопределённость, но никто из них, похоже, этого не осознавал. Гарри просто был внимательным. Он по-настоящему любил своих друзей. Тех, кто, как ни странно, с самого начала подружились с ним и никогда не ненавидели. Гарри сильно их любил. И Ло это видел. — Ты очень их любишь, — тихо заметил он. Гарри вздрогнул, но тут же обернулся и улыбнулся ему. — А ты, кажется, ревнуешь. Ло промолчал. Минуту он изучал его полуопущенные веки, те самые, что никогда не смотрят прямо, если объект слишком близко. — Ты обворожителен, Гарри, — сказал он, почти шёпотом. — Не начинай, Ло. Ты же понимаешь, я пригласил тебя на бал только потому, что хотел избавиться от Сэма и его преследований. — Я всё знаю. И всё понимаю, — с трудом выдавил он, проглотив подступивший ком. — Просто не могу не восхищаться тобой. Ты так близко, Гарри, и в то же время так далеко. Это мой последний год. Не подаришь ли ты мне хотя бы один танец? Танцпол был словно затянут тонкой вуалью сумерек: тусклый свет парил в воздухе, звёздные огоньки свисали с потолка, отражаясь в глазах гостей. Где-то заиграла медленная, почти прозрачная мелодия, скрипка сливалась с пианино в одном тихом дыхании. Ло, не сказав ни слова, протянул Гарри руку. Тот на секунду колебался, но затем вложил свою ладонь в его. Она была чуть прохладной, но уверенной. Они вышли на середину зала, будто забыв обо всех, кто мог наблюдать. Движения были неторопливыми, почти робкими. Гарри положил руку ему на плечо, а Ло на его талию, удерживая нежно, будто боялся разрушить хрупкую иллюзию. Они скользили по залу плавно, будто под водой. Их шаги совпадали, их дыхание смешивалось, а взгляды не могли встретиться, то один, то другой отводил глаза, боясь признаться в чём-то большем, чем просто танец. Ло слегка притянул его ближе. Гарри не сопротивлялся, но и не приближался по-настоящему. — Спасибо, — прошептал Ло, почти неслышно, только для него. Гарри кивнул. Его губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. В этот миг Ло просто хотелось быть в этом замедленном, почти несуществующем времени. Там, где не требовалось слов, объяснений, решений. Мир мог рушиться вокруг, но сейчас всё, что имело значение - это два человека, танцующие под песню, которую, быть может, запомнят на всю жизнь. Издалека на них смотрел Арктур, и его взгляд тяжёлый, болезненный, пронизанный ревностью, от которой хочется не просто плакать, но и выть в пустоту, стирать себя до крови лишь бы избавиться от этой тянущей, давящей боли. Его грудь сжимало так, словно кто-то вырвал сердце и оставил лишь пульсирующую рану. И всё же он танцевал. С кем-то. С Элизабет. Она, напротив, была по-настоящему счастлива. Не сдерживала этого, улыбалась искренне, легко, словно вся жизнь наконец собралась в одну точку. Арктур, тот самый, кто всегда был рядом, кого она любила с детства, сама того долго не понимая, сегодня танцевал именно с ней. Он выбрал её. Пригласил её не мимоходом, не из вежливости. Это могло значить, что чувства взаимны? Ведь он рядом. Разве не так выглядит начало зарождающей любви? А Арктур прятал глаза. Словно боялся выдать себя. Он впился взглядом в кудрявые волосы своей подруги, прячась в них от того, что происходило на другом конце зала. И всё же не мог не замечать, не мог не видеть Гарри. Его рука в руке Ло. Его смущённая улыбка. То, как он чуть склоняет голову, слушая шёпот чужого голоса. У Арктура перехватило дыхание. В груди стало тесно. Казалось, если он сейчас не скажет, не признается, если не вырвет из себя это чувство, то потеряет всё. Не когда-нибудь потом. Не в другом месяце. А именно сегодня. Именно в этот вечер. Не слишком ли поздно? Примерно через пятнадцать минут Гарри и Ло снова остались наедине. Второй молча сидел рядом, слушая разговорчивого любимого и всё это время лишь любовался им каждым движением, каждой интонацией, каждым взмахом ресниц. — Представляешь, Гарри, я поцеловался с Беатрис! — вдруг в восторге влетел в магически созданную тишину Том, сияя от счастья. — Серьёзно? — искренне обрадовался Гарри. Он резко вскочил со стула и крепко обнял друга. Том сжал его в ответ, как будто не хотел отпускать, а потом, заглянув в его опущенные веки, сказал: — Всё благодаря тебе. Я просто последовал твоему совету. — Только будь аккуратен, Том. Не сделай ей больно, — мягко предупредил Гарри. — Сегодня не получится, но, как ты и просил, я сначала с ней поговорил. И, знаешь, она так обрадовалась, тому, что я сначала захотел всё обсудить, а не бросаться в омут с головой. Чёрт возьми, Гарри, благодаря тебе у меня всё получилось. Кажется, теперь мы встречаемся. Гарри чуть не прослезился от радости. Вдохновлённый Том ушёл, и Гарри ещё долго наблюдал, как тот подошёл к девушке с короткими, чёрными волосами, готически красивой и загадочной. — Ты помог другу построить здоровые отношения, — заговорил Ло. — А у самого? Гарри сразу посерьёзнел и медленно опустился обратно на своё место, рядом с ним. — Что ты хочешь этим сказать? Что Остин меня не любит? — Нет, но у вас токсичные отношения. Он тебя бьёт. Ревнует к каждому. Разве ты не задыхаешься рядом с ним? — Задыхаюсь, — тихо признал Гарри. — Но я ведь точно такой же. — Нет, Гарри. У тебя травма. Ты хор... — Ты меня не знаешь, Ло, — печально усмехнулся он, глядя вдаль. — Я плохой человек. И именно мою худшую сторону способен выдержать только Остин-Оуэн. Не ты. Не Сэм. Не Арктур. Ни один из моих друзей. Никто. — Это он тебе внушил? Гарри замолчал, потрясённый. По залу кружились пары: каждая словно отдельная история. Кто-то застенчиво и трепетно держал друг друга за руки, едва прикасаясь, боясь нарушить хрупкую сказку. Кто-то смеялся в полный голос, уносясь в вихре танца, как будто это был не бал, а праздник всей жизни. Девушки в платьях, похожих на лепестки замёрзших роз, смеялись и покачивали головами, а их спутники в изысканных костюмах, с галстуками-бабочками, сверкающими манжетами и прядями тщательно уложенных волос, вели их, ловко ведя в такт вальсу. Через несколько часов пары начали расходиться, ведь бал подходил к концу. Некоторые остались подольше, чтобы провести ещё немного времени вдвоём, а кто-то, воспользовавшись отсутствием преподавателей, уже вовсю целовался в тенистых уголках зала. Том проводил свою девушку до гостиной, а затем вернулся к друзьям, которые всё ещё оставались в зале, болтали, смеялись и, казалось, вовсе не спешили прощаться с этой ночью. Альтаир ушёл почти сразу, как только заметил, что за соседним столом собрались друзья Астреи. Те сидели вчетвером и громко хохотали, будто вечер был беззаботным и весёлым до самого конца. Ло тем временем наклонился к Гарри и прошептал ему на ухо с едва заметной ухмылкой: — Я добавил в их напитки веритасерум. Сыворотку правды. Спроси что-нибудь, кажется будет весело. Гарри с удивлением повернул голову, но быстро вернул на лицо добродушное выражение. Он не решался задавать вопросы, слишком сильно доверял этим людям. Они были его друзьями. Его «всегда». Но Ло, как будто предчувствуя, что Гарри не посмеет, взял инициативу на себя. — Ребята, а вы действительно дружите с Гарри? — спросил он с той самой лёгкой интонацией. — С этим? Нет, конечно, — внезапно вырвалось у Тома. Раздалась страшная тишина. В тишине можно было расслышать даже стук их сердец: резкий, срывающийся, бьющийся в унисон с тревогой. Счастливое выражение Гарри сначала чуть дрогнуло, а затем застыло. Радость не угасла окончательно, а просто замерла, как будто время приостановилось. Он воспринял это как шутку, но тишина была слишком настоящей, многозначительной. Он не видел их глаз, его веки, как всегда, были опущены, но Ло видел всё. И в этих глазах не было смеха. Там была паника, настоящий ужас. Такое не сыграешь, даже ради розыгрыша. — Что, простите?.. — с треснувшей, не до конца осознанной улыбкой переспросил Гарри. Его голос всё ещё звучал мягко, будто он до последнего надеялся на шутку. — Вы же… вы сейчас пошутили, да? — Нет. Мы совсем не шутим, — отозвался Том. — Мы с самого начала тебя ненавидели. —Слова сорвались слишком резко, словно удар. И в ту же секунду он, будто очнувшись, схватился за рот, повернувшись к остальным: Астрее, Арктуру, Элизабет. — Что со мной? Я… я должен был молчать! Почему я это сказал? Элизабет, будто поражённая разрядом заклинания, резко выпрямилась. — Веритасерум! — прошептала она, сама сжав рот рукой, будто боясь выдать ещё что-то невольное. Паника сгустилась. Они начали подниматься, готовые сбежать, исчезнуть, скрыться из зала, пока ещё не поздно. Но было уже поздно. Гарри, всё это время опустивший взгляд, взмахнул палочкой. Резкое движение и стулья под друзьями резко скрипнули, не выпуская их. Их тела будто прилипли, застыв в подчинении его воле. Они обратно сели, и больше не могли сдвинуться с места. Он не смотрел на них. Он не плакал. Он просто сидел, неподвижный, будто вырезанный изо льда. — Это правда? — спросил он почти шёпотом. Голос его был тусклым, лишённым прежней жизни. Будто душа уже покинула его тело и говорила издалека. — Вы меня реально ненавидите? Тишина была оглушительной. И в этой тишине каждый из них впервые увидел Гарри настоящим. Не тем, кто улыбается; не тем, кто помогает, а тем, кто остался один, среди обломков дружбы, которую сам считал вечной. — С самого начала? — переспросил Ло, всё ещё не веря своим ушам. Его голос дрожал не от страха, а от абсолютного непонимания. — Но как? Вы же были, как не разлей вода! — Потому что мы притворялись всё это время ради одного дела, — внезапно вырвалось и у Элизабет. Слова прозвучали так резко, что даже воздух в зале стал тяжёлым. Она осеклась, будто сама испугалась своей откровенности. Все четверо выглядели так, будто ещё одно признание и их действительно стошнит прямо здесь, на пол праздничного зала. Гарри будто провалился в бездну. В ту, где нет ни света, ни воздуха, ни опоры. Всё внутри сжалось до боли, до леденящего онемения, до состояния, словно кто-то медленно, методично применил на нём заклинание Круциатус. Он смотрел на их плечи и не узнавал. Как будто видел их впервые. — Вы же врёте... — прошептал он, слабо, выдохом. Это уже не было вопросом. Это была мольба. Но он знал, что нет. Они не могут врать под действием веритасерума. Голова закружилась. Мир начал терять форму, звук глушится, а лица перед ним расплывались. Слова отзывались звоном в ушах, как если бы он оказался в огромной пустой раковине. Изнутри всё рушилось. — Ради чего? — хрипло спросил Ло. — Какое ещё "дело"? Но ответа не последовало сразу. Потому что ни один из них уже не мог смотреть в лицо Гарри. А он просто стоял, без выражения, с еле слышным дыханием. — Чтобы тебя убить. Потому что ты приносишь зло. Нам так сказали, — хрипло и тихо произнёс Арктур. Сердце Гарри окончательно разбилось. Только не он. Только не Арктур. Он же… Оказалось, всё было ложью. Их «прекрасная», «преданная», «весёлая» дружба - всего лишь обёртка. Такая ядовитая. Пол под ногами будто исчез. Гарри проваливался вниз, в тёмную, бездонную пустоту. Он падал, падал, и не мог остановиться. Душа, которая однажды уже болела тогда, когда он впервые осознал, как многие волшебники его ненавидят, теперь снова дала о себе знать. Но во сто крат больнее. Давление в груди нарастало, дыхание сбивалось. Он задыхался. — Чтобы убить… — повторил он шёпотом. Слабо улыбнулся, уставившись на стол перед собой, — Вы так сильно меня ненавидите? Внезапно его осенило. Четверо замерли, когда увидели, как из глаз Гарри начали обильно течь слёзы. Он не пытался их сдержать. — Когда меня отравили… — продолжил он, голос дрогнул. — Только не говорите мне, что это ваших рук дело. Ло сжался, как от удара. Он молился про себя, чтобы они это опровергли. Чтобы хотя бы это оказалось неправдой. — Конечно. А кто же ещё? — прошептала Астрея и сама разрыдалась от произнесённого. — Откуда ты думаешь, кто бы мог знать, где именно ты сидишь? Кто, если не мы? — Даже мантикора… Это тоже наших рук дело! — закричала Элизабет, срываясь в истерику. — Нам помогли, но мы лишь выполняли приказ! — Приказ? Чей?! — вмешался Ло. Его трясло. Каждое новое слово рвало его изнутри, как гвозди по стеклу. — Мистера Малфоя! — выкрикнула Элизабет. Она сидела с выпрямленной спиной, её пальцы мертвой хваткой вцепились в край стула. Губы побелели от усилия сдержать себя, но глаза выдавали всё: они метались, полные лихорадочного блеска. Её сотрясала борьба с сывороткой, с собственным стыдом, с правдой, которая больше не пряталась. Она поняла: всё уже сказано. Назад пути нет. Гарри обдало ледяной волной. Он смутно догадывался где-то внутри. Но не настолько. Он чувствовал себя так, будто мир внезапно лопнул, и вся правда, ложь, прошлое, дружба, доверие хлынуло в него, разрывая изнутри. Его чуть не стошнило, но он удержался. Конечности дрожали. Он едва дышал. И он понял: самое страшное не то, что они предали... А то, что он искренне их любил. Теперь всё встаёт на свои места. Почему Том постоянно говорил обидные вещи. Почему не сдерживался, бросал в лицо ядовитые слова, словно Гарри худшее, что он когда-либо встречал. Почему каждый его взгляд был уколом; почему он обвинял его во все грехи. А остальные? Они просто притворялись. — Ты говорила, что веришь мне, Элизабет… — прошептал Гарри сдавленно, поднимая глаза в её плечи. — Я соврала! — вскрикнула она, и разрыдалась, захлёбываясь в собственных рыданиях. Она вцепилась пальцами в свои кудрявые волосы и сжалась, пряча голову в колени, будто хотела исчезнуть. Все четверо плакали. Но Гарри смотрел на них и слёзы казались фальшивыми. Не из боли, не из раскаяния. Они рыдали потому, что правда вышла наружу; потому что попались; потому что маски сорваны. Ему так многое хотелось сказать. Закричать, задать вопросы, выкинуть всю боль наружу. Но сердце оно не дало, было облито ядом. Оно молчало от смертельной усталости. Он встал. Его руки дрожали, ноги были ватными, будто в них не осталось сил. Он поднялся медленно, и молча отвернулся от них, отменив своё же заклинание, освободив их. Мир, в котором жили лучшие друзья, рухнул. Разбилось вдребезги. Всё, во что он верил, исчезло. Но... Гарри хотел простить. Даже сейчас, после всего. Когда отошёл от них на несколько метров, стоя к ним спиной, он ждал и надеялся. Хотел услышать, как кто-то встанет, бросится за ним и скажет: «Прости, Гарри, я умоляю…» Тогда он бы простил. Он простил бы их. Со всеми ранами. Со всем предательством, но никто не встал. Никто не произнёс ни слова. Только продолжали рыдать. И тогда Гарри понял. Он растворился прямо на их глазах. В любое другое время Гарри сам бы открыл дверь собственного дома, но сейчас он просто постучал. Он знал: каким-то странным образом его мать всегда чувствовала, когда он подходил. И потому он постучал именно затем, чтобы не увидеть её. Чтобы дать себе шанс развернуться и уйти, если дверь не откроется. Но дверь всё же медленно распахнулась. На пороге стояла его мать, родная и одновременно такая чужая. Женщина, которая, как он всегда знал, никогда не любила собственного сына. Странно... Она просто стояла на пороге, молча. Как будто чего-то выжидала. Но в её взгляде, как всегда, холодная, непроглядная пустота. Гарри не видел её глаз, но чувствовал это нутром, каждой клеткой. Той самой детской, отчаянной частью себя, которая всё ещё надеялась. Ему страшно хотелось броситься к ней. Обнять и уткнуться в плечо. Услышать хоть раз в жизни: «Я люблю тебя». Услышать, как она жалеет его. Почувствовать себя сыном, но Одри оставалась такой же, как всегда, отстранённой, немой, словно вырезанной изо льда. И Гарри не выдержал. Он зарыдал. Горько, без стыда, словно ребёнок. Словно рухнула последняя опора. — Ты была права, мама, — выдавил он сквозь рыдания. — Никто меня не полюбит. — Он вскинул голову, будто бросая в неё собственное отчаяние: — Те, кого я считал друзьями, кому доверял всей душой и кого любил, оказались предателями. Они всё это время были моими врагами. Они дважды пытались убить меня. Ты была права, мама. Никто в этом магическом мире меня не примет. Никто меня не полюбит. Он всхлипнул. Голос дрожал, рвался, будто из самых глубин его души. — Я так устал, знаешь? Я правда пытался. Пытался заслужить их любовь. Мне никто, кроме них, не был нужен. Только они. А они ненавидели меня. Все это время, с самого начало. Мне больно… Так больно, будто мои кости плавятся от их ненависти. Скажи мне, что я сделал не так? За что? За что меня все ненавидят? Скажи мне, мама? Ну, скажи! Почему ты ненавидишь меня? Что я тебе сделал, мама? Почему вы все постоянно делаете мне больно? Он всхлипнул снова. Почти упал на колени. Глаза полны слёз, а в сердце ледяная пустота. Мать просто закрыла перед ним дверь. Так же тихо захлопнулось и сердце Гарри. Он замер. На одно короткое, пустое мгновение. И понял, что даже плакать больше нельзя. Это бессмысленно. Никто не услышит. Никто не поймёт. Гарри умер в тот день. Он не исчез телом, но исчез всем, чем был. Тем, кем мечтал быть; кем надеялся стать. В нём больше не осталось ни детской веры, ни человеческого тепла. Он не знал одного: за той самой дверью, по ту сторону, его мать, Одри, стояла, согнувшись, зажав рот рукой, чтобы не закричать и плакала. Рыдала, сдерживая каждый всхлип, как преступление. Никто после этого не видел Гарри. Ни в замке. Ни на улицах. Ни в списках учеников. И никто его не искал. Ни директор, ни преподаватели. Только и радовались.