Проект «Вспыхни»

Яркая вспышка ослепила её, когда она попыталась открыть хоть один глаз. Она болезненно зажмурилась и ахнула от душевных мук. Встать с пола у неё не было сил. Несколько минут она привыкала к слишком яркому свету. Спустя время зрение сфокусировалось, и ей стало легче дышать, осознав, что находится в каком-то более нормальном месте, чем ожидала увидеть перед собой. Свет уже причинял меньше боли. Она смогла оглянуться, различать очертания, разглядывала потолок с ослепительным белым освещением. Затем медленным движением привстала, меняя положение на сидячее, что вызывало лёгкую боль в пояснице. Она напряглась, касаясь ушиба, а затем затаила дыхание. Перед ней ходили или смотрели на неё, как на животное в клетке, какие-то люди в белоснежных халатах, на лицах которых были маски, не дававшие им дышать воздухом в этом помещении. Она поняла, что действительно находится в клетке. То самое место, о котором говорил умерший Арктур. Её сердце болезненно сжалось, когда она вспомнила о нём. — Что здесь происходит? — спросила она, хоть и смутно понимала, что попала в ловушку, из которой не было выхода. Она взглянула на свои руки и увидела на запястьях чёрные браслеты. Поняла, что осталась без малейших сил, что в ней больше нет магии. Что превратилась в сквиба. Подбородок задрожал от неверия, а потом слёзы обожгли её щёки. Глаза покраснели, но слёзы выходили с трудом. В тот день к ней никто из знакомых так и не подошёл. Лишь маглы в белых халатах время от времени проверяли её состояние, что-то заносили в журнал и снова уходили под пристальным наблюдением. Ей казалось, что день никогда не кончается: ослепительно-белый свет здесь не гаснет ни на миг. Она не могла уснуть. Кто-то рядом возле этой камерой стонал. И она впервые, когда очнулась, смогла сдвинуться с места, а затем прилипла к клетке всей щекой, чтобы осмотреть то, что происходило поблизости. — Эй! Здесь есть кто-нибудь? — вымолвила она с призрачной надеждой. — Наконец-то ты очнулась, — незнакомый голос обрадовал её. Элизабет немного оживилась. Была рада любому общению, чем сидеть в тишине, где на неё смотрят, как на подопытную. — Наконец-то? — нахмурилась она, вслушиваясь в каждый шорох по ту сторону клетки. — Как долго я здесь пролежала? — Около недели, но не точно. Может, больше. Здесь не заметно, как пролетают дни, — ответил ей пожилой голос. Элизабет в ответ замолчала, прокручивая в мыслях то, что произошло, когда она упала с метлы. — Мы рады, что ты осталась жива, Элизабет. Она вздрогнула, когда незнакомый голос назвал её имя. — Вы знаете меня? Откуда? — Здесь все тебя знают, дорогая. И все здесь восхищаются тобой. Все здесь, Элизабет, готовы тебе помочь, если помощь тебе будет нужна. — Помочь? Почему? Почему именно мне? — страшно удивилась она, уставившись в стенку между ними. Пожилая женщина странно замолчала на минуту. — Ты ведь сражалась за нас, поэтому и знаем. Все тут о тебе наслышаны. — ответил ей усталый голос, который, по-видимому, многое успел пережить за это время. — Извините за неудобный вопрос, но как вы сюда попали? — спросила она, решив, что разговором можно скоротать время. — Мы боялись того пугающего звука, который означал, что Гарри Вуд вышел на охоту за волшебниками. Повсюду слышался этот страшный гул. Он был похож на стон умирающих, но многоголосый, протяжный, вселяющий в кости холод. Душа будто вырывалась из груди, когда он звучал. Нам некуда было скрыться. Казалось, что он исходил прямо с небес. — её голос надломился. Видимо, воспоминание причиняло ей сильную боль, и Элизабет уже хотела извиниться и попросить остановиться, но пожилая женщина настояла на том, чтобы рассказать. — Мы бежали. Бежали так быстро, как могли. Прятались в лесах, но Гарри всё равно надвигался. От него невозможно было убежать, если он поймал след. Я с мужем укрылись под упавшим деревом. Мы могли бы избежать встречи с Гарри, но произошло худшее. С нами была молодая женщина с грудным ребёнком на руках. Малыш заплакал, и это бы выдало её. Они прятались неподалёку, прямо напротив нас. Мы зажали себе рты, когда Гарри стоял совсем рядом. Женщина, ради того чтобы нас не выдать, убила собственного ребёнка. Наложила аваду. — голос её снова стих, а Элизабет разрыдалась, понимая, что многие теряли своих близких, пока она жила в безопасности в том доме. Острый груз вины сдавил ей грудь. Элизабет закрыла лицо руками, но не смогла заглушить крик, который рвался из груди. — Гарри вас тогда не нашёл? — спросила она дрожащим голосом. Пожилая женщина криво улыбнулась и покачала головой, забыв, что собеседница не видит. — Нет. Гарри направился прямо к нам. — она снова замолчала на несколько секунд. — Я уверена, что та молодая женщина осталась жива благодаря своей жертве. Не просто убить собственное дитя… это тяжелейший груз на душе. — Вы… вы ненавидите его? — М? — Я имею в виду… за то, что он сделал с нашей страной. — Нисколько, — коротко ответила она и вскоре замолкла, несмотря на отчаянные попытки Элизабет вновь разговорить её. Девушка вернулась туда, где впервые очнулась, и зажмурилась, крепко обняв колено. Даже когда она попыталась спрятать глаза ладонью, ослепляющий свет не давал возможности уснуть. Раздражённо и устало вздохнув, она отпустила напряжение, а затем пролежала в позе эмбриона, пока постепенно не начала привыкать к свету и наконец-то засыпать.

***

Дни тянулись один за другим, но ничего не менялось. Иногда Элизабет разговаривала с той самой женщиной, а потом засыпала или погружалась в собственные раздумья, главным образом о том, как могла лишиться своих сил. Женщина же упорно избегала этой темы, считая, что Элизабет слишком молода, чтобы выдержать подобную правду. Но сама девушка думала иначе: после всего пережитого она имела право знать. И всё же пожилая собеседница раз за разом отодвигала разговор в сторону и больше не возвращалась к нему. В один из таких бесконечно скучных и вязких дней её наконец навестили. Элизабет прищурилась, пытаясь разглядеть силуэт в ослепительном свете, и в следующее мгновение вскочила с места. Спина вжалась в стену так, будто она действительно надеялась раствориться в ней и уйти прочь. Глаза расширились до неестественности, губы сжались в тонкую линию, а горло перехватило удушьем, кричать хотелось, но голос предательски застрял внутри. Перед ней собственной персоной стоял Гарри Вуд. Его лицо было самым холодным и безжалостным, каким только можно представить. Рядом стоял узкоглазый мужчина с пышными волнистыми волосами и красивыми, почти резкими чертами. Он был маглом, и Элизабет поняла это сразу, даже не сомневаясь. Но третий… третий был хуже всех. Человек с длинными волосами и широкой, уродливой улыбкой, губы которой казались надорванными, словно рот был разрезан дальше, чем позволяла природа. Он был в костюме клоуна, но вряд ли волшебница этого понимала. — Сойка. Та самая волшебница, которая едва не перебила всю мою армию и уничтожила десятки моих убежищ, где были скрыты боеприпасы и смертоносные машины, предназначенные для военного переворота. — вперёд вышел четвёртый, выглядевший внушительнее остальных, особенно для маглов. Девушка ещё сильнее сжалась, но всё равно не отпускала взгляд, с украдкой рассматривая каждого из пришедших. — Эта девушка действительно сильнее многих волшебников, — заметил незнакомец с красивым лицом. Элизабет нахмурилась. — Предлагаю отдать её мне, — облизнулся парень с длинными волосами. — Джаспер, тебе не хватает уже пойманных волшебников? — усмехнулся тот, поворачивая к нему голову. Джаспер в ответ лишь криво ухмыльнулся. — А что тогда предлагаете? — Я считаю, вы должны… — Оуэн обратился прямо к маршалу Уайту, — совокупляться с ней, чтобы она родила вам наследника-волшебника. С её силой ваш ребёнок станет поистине могущественным, разве не так? — произнёс он, с едва заметной улыбкой, поворачивая голову уже в сторону Гарри. Тот едва кивнул серьезным лицом. Элизабет будто окаменела. Внутри всё сжалось от ужаса и отвращения. Сердце колотилось так, что больно било в грудь. Все это ударили её сильнее, чем любые пытки. Она резко подняла взгляд, полный немого ужаса и гнева, и едва не закричала, но горло предательски сжалось. В ушах звенело. Казалось, стены камеры стали теснее, а воздух тяжелее. Мысль о том, что её хотят использовать, лишала дыхания. Элизабет вцепилась пальцами в колени до боли, пытаясь сдержать дрожь, и лишь крепче прижалась к стене, будто могла уйти в камень и исчезнуть. — У нас многие известные волшебники рождались полукровками. Такие, как получится у вас с Сойкой, почти всегда оказывались сильнее и могущественнее чистокровных. — сказал Гарри отстранённо и перевёл взгляд на Уайта, в глазах которого вспыхнул неподдельный интерес. — Да, у вас действительно может выйти сильный союз, учитывая её силу. — Я против, — внезапно рассмеялся Джаспер, вмешиваясь в их разговор. — От чего же? — стиснул зубы Уайт, который искренне ненавидел Джаспера. — От того, — продолжил Джаспер, — что по слухам, что мне известны, Сойка - это бывшая лучшая подруга нашего союзника Гарри Вуда. Почему бы ему её не отдать? Как вы на это посмотрите? Гарри - настоящий, сильнейший волшебник, которого даже армия волшебников не смогла победить, а она - такая же. Их союз был бы самым внушительным. К тому же Сойка родит вам наследника. После этого вы непременно отдадите её мне. Я уже знаю, что с ней сделаю. Элизабет будто обдало ледяной водой. Тело сжалось в комок, зубы сами собой стукнулись друг о друга. С каждой фразой Джаспера её дыхание становилось всё рванее, словно лёгкие не могли вместить воздух. Губы задрожали, и она прикусила их до крови, лишь бы не закричать. Руки, лишённые магии, беспомощно вцепились в ткань одежды на груди, как будто она могла защититься хотя бы этим жалким движением. Она ощущала себя загнанным зверьком, которого живьём бросили в клетку к хищникам, и каждый их взгляд, каждое слово вонзалось в неё, как острые когти. Язык словно окаменел, оставив её немой пленницей ужаса. Гарри с едва заметной улыбкой на лице повернулся к Джасперу. — Ты правда этого хочешь? Не будешь меня ревновать? Элизабет готова была упасть в обморок, осознавая, что её жизнь превратилась в игрушку, которой четверо мужчин просто перебрасывались, как ненужной вещью. Сердце стучало так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Холодный пот проступил на висках, ладони задрожали, а дыхание стало коротким и прерывистым. Они говорили о ней легко, словно о товаре на рынке, и это лишало её последних крупиц достоинства. — Ревновать? Боже, Гарри, за всё это время ты должен был понять, что во мне нет никаких чувств, кроме любопытства. — Поэтому и спрашиваю, ведь я достаточно узнал, — вставил Гарри и посмотрел уже на маршала. — Решение будет за вами, маршал Уайт. А мы непременно это выполним. Все трое взглянули на него, а Элизабет вцепилась пальцами в холодный пол клетки, словно пытаясь удержаться, чтобы не закричать. Её взгляд был прикован к земле — поднять глаза на них казалось немыслимым. — Я согласен с выбором Джаспера. Таким образом, ты ещё раз докажешь, что ты верен нам, Гарри. Что ты нас не обманешь. Гарри лукаво улыбнулся ему в ответ и протянул руку. — Я докажу, что смогу.

***

Первое, что она увидела перед собой - это длинный и тёмный коридор. Сразу было понятно, что дом огромный и здесь проживали несколько людей Гарри. В том числе и Пожиратели Смерти, которые никогда не отходили от Гарри Вуда, сопровождая его куда угодно. Чуть повернув голову, она заметила, что здесь находился и Джаспер. И смутно осознала, что пугающий магл будет жить прямо тут, чтобы постоянно проверять Гарри, вдруг он решит предать маглов. Но Элизабет считала это невозможным: тот, кто предал целую страну, уже не может быть принят обратно, а значит, ему остаётся быть с теми, кто теперь его союзники.

***

Начало ретроспекции

Гарри никогда не смотрел в лицо человеку. Его взгляд скользил мимо, в пол, в потолок, но никогда в плечо, лицо. Разговаривал он редко. Слова давались с трудом. Он избегал толпы. На улице всегда шёл один. Гарри не любил людей. Родители пытались объяснить ему, что люди не опасны. Что не надо бояться, но он не верил. — Он… он больной! Умственно отсталый ребёнок! — кричала разгневанная мать, не обращая внимания на то, как мальчик смотрит в потолок. Он не умел смотреть в лицо, поэтому разглядывал любые вещи в комнате. Гарри всё слышал и понимал, но молчал, сосредоточив внимание на чём угодно, только не на ней. Мальчик не умел есть. Он достал из холодильника еду, приготовленную матерью, но так и не смог сделать ни одного нормального движения. Просто сидел и смотрел на тарелку, не в силах поднять руки. Мать, уставшая от его беспомощности, избегала смотреть в его сторону. Иногда она грубо, быстро, без слов пихала большие куски прямо ему в рот. Так он и запомнил, что значит есть: открывать рот и терпеливо ждать, пока тебе помогут.

***

— Может, отдадим его в приют? Мы не справляемся. От него одни проблемы. Гарри в это время смотрел в потолок, ясно понимая, что скоро покинет родительский дом. Но он был слишком мал, чтобы выразить то, о чём думал. Его разум никогда не слушался, а тело не подчинялось. Он мог лишь смотреть в потолок и молчать. — Оставайся здесь, Гарри, хорошо? Гарри мотнул головой, пытаясь сдёрнуть с глаз повязку, но не мог управлять рукой. Он не знал, как это сделать, даже если бы тело слушалось. От этого места по коже бежали мурашки, но он не мог до конца понять, что это за чувство. Ему было невдомёк. Он просто хотел к маме.

***

Его представили всем сиротам, собравшимся в Большом зале. Гарри стоял с открытым ртом, глядя на высокий потолок, окрашенный в холодные оттенки, и сжимал маленькие кулачки. Ему было всего восемь. Всего восемь, когда из толпы его заметил Остин. Остин сразу проникся к нему симпатией, хоть и из-за своей травмы многого не понимал. Дети, окружавшие его, боялись старшего: то, что им доводилось испытывать из-за него, превращало каждый день в настоящий кошмар. Детей обмануть несложно. Особенно тех, кто жаждет хоть капли чужой любви. Но с новым сиротой у Остина всё вышло иначе. В нём было что-то такое, чего Остин не мог ни понять, ни принять. И, может быть, именно поэтому он поднимал на него руку, но не от злости, а от какой-то непонятной боли, что жила в нём с тех пор, как он себя помнил. А Гарри просто хлопал ресницами и смотрел вверх. На небо, на потолок, на стены, на пол… На всё, что угодно, только не на тех, кто причинял боль. Он был так похож на безмолвную куклу. Ту, что никогда не поднимает рук, чтобы защититься. Словно сам подставлялся под удар, хотя больной мальчик даже не знал, что должен защищаться.

***

— У него аутизм. — вердикт и так был понятен, но теперь, с официальным диагнозом, в этом можно было не сомневаться. Гарри вслушивался в их разговор, и именно поэтому первый раз в своей жизни, подошел к заведующей, и спросил: — Дай...те кни..гу… про меди..ци...ну... — едва справившись с голосом, он потянулся к книге и начал читать, будто цепляясь за каждую строчку. Гарри особенно любил читать.

***

Мир казался мальчику слишком огромным. Неизвестность пугала его, но он с жадным любопытством тянулся ко всему. Он смотрел в небо и щурился, не понимая, что глаза жжёт солнце. Он ничего не понимал, но всё в нём жило ожиданием. Остину было приятно дружить с этим сложным мальчиком. Не так, как с остальными, ведь тех, кто был не как все, он обычно сторонился. Но Гарри оказался другим. Остин увидел в нём то, чего не замечали другие: живого человека, ребёнка, тянущегося к нормальной жизни, к простому человеческому теплу. — Ч… что… это? — прошептал он, указывая на облако. Взгляд его скользил мимо Остина. Болезнь не позволяла смотреть прямо. Он словно пытался поймать глазами что-то вокруг, не находя покоя. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, а руки постоянно вертелись. Остин никогда не сердился. Он терпеливо отвечал на бесконечные вопросы, веря, что мальчик познаёт мир по-своему, странно, но искренне.

***

Избиения не прекращались. В тёмном чулане Гарри лежал, зажмурившись, не понимая, что происходит. И в один из таких дней он впервые осознал то, что жгло, ломало и пугало его, имело имя. Это была боль. — Гарри, это называется боль. — и ударил прямиком в живот, что мальчик содрогнулся и упал на колени, хватаясь в живот. — Ты меня понял? Всем такое не нравится. Запомни! Никому такое не понравится, но тебе, Гарри, будет всегда нравится, потому что ты особенный. Ты от всех отличаешься. Тебе нравится боль. Никогда, никогда, запомни, Гарри, не уворачивайся от моего удара! Тебе всегда будет нравиться ощущать это.

***

Они танцевали вместе. Гарри впервые понял, что такое танец. Движение, в котором живёт музыка. Но сам он никогда не умел двигаться так, как другие. Он застывал на месте, с открытым ртом, словно удивлённый, а потом поднимал голову и смотрел вверх. Туда, где звучал его собственный, невидимый ритм. Остин мягко направлял его движения, осторожно ведя, будто боялся нарушить хрупкое равновесие. Это было тяжело, ведь маленький партнёр едва чувствовал такт, путался, терялся, но в эти минуты казалось, что они оба дышат одним дыханием.

***

— Ка… какая… разница… — тихо сказал Гарри, глядя куда-то мимо, — если всё это… ну… ради… будущего… хорошего? Миссис Стаппс вздрогнула, ведь он редко говорил сам. Они сидели на скамейке у детского дома. Гарри только что успокоился после короткой истерики. Его заставили выйти на прогулку. Теперь он сидел рядом, шевеля пальцами в воздухе, будто ловил невидимую пыль, и смотрел вверх, прямо в небо, не моргая. — Что ты сказал, милый? — мягко переспросила женщина, поворачиваясь к нему. Он не ответил сразу. Губы шевелились, но взгляд оставался где-то в стороне. — Ну… если все… верят… в лучшее… — медленно выговорил он, запинаясь. — Зачем тогда… всё остальное?.. Женщина приподняла брови, поражённая тем, как серьёзно это прозвучало. — Значит, ты думаешь, что надежда спасёт всех? — спросила она, улыбаясь. Гарри чуть дёрнул плечом, будто от звука голоса. — Не знаю… Надежда… — он запустил руки в волосы, потом сжал их кулаками и снова разжал. — Войну… нельзя… без… крови… Миссис Стаппс опешила. — Но сейчас ведь всё спокойно, — мягко возразила заведующая. — Война закончилась много лет назад. Сейчас у нас мир. И вряд ли он снова обрушится на нас. Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от неба. — Нет… нет. Всё… опять будет. Машины… большие… железные. Люди делают… оружие... чтобы быть первыми. Чтобы снова... — он запнулся, нахмурился, — сломать всё. — Кто тебе это сказал? — спросила она шёпотом. — Я читал… — ответил он тихо, будто боялся слов. — Там человек… хороший, но… убил. Потому что… любил. А любовь… поздно пришла. Когда всё уже... — он сжал руки, — разрушено. Миссис Стаппс нахмурилась. — Наверное, это просто история, Гарри. — Нет. Это… правда. Всегда… так. Люди хорошие… потом плохие. Сначала добро… потом зло. — он замолчал на мгновение, потом тихо добавил: — А потом… говорят, что победили. — Но ведь и добрые люди есть, — возразила она. — Те, кто не причиняют боли. Он кивнул, но не в ответ, а просто потому, что привык. — Да… есть. Только… они… проигрывают. Потому что... не умеют… — он поискал слово, шевеля пальцами, — бить. Миссис Стаппс вздохнула. — А злые умеют? — Да. И потому… живут дольше. Она посмотрела на него, чувствуя, как где-то в глубине становится холодно. Этот мальчик говорил не как ребёнок, а как будто слышал что-то, чего она не могла понять. — А если добрый человек сделает зло ради добра? — спросила она после паузы. Гарри задумался. — Тогда он… как все. Только... сердце болит. И всё равно… не может остановиться. Женщина долго смотрела на него. Потом тихо сказала: — Но будет ли такой человек счастлив? Когда доброе сердце шепчет о боли, которую он причинил, а тьма внутри радуется победе, не разорвёт ли его это пополам? Мальчик не ответил. Он опустил голову, глядя на землю, где тянулась тонкая тень от его рук. — Не знаю… — прошептал он. — А зачем счастье, если всё равно… война? Он поднялся и пошёл обратно к дому, покачиваясь и вертя в пальцах воздух, как будто там было что-то невидимое. Миссис Стаппс ещё долго смотрела ему вслед. Маленькому, хрупкому мальчику, который говорил о войне, будто уже видел её. На следующий день, в обед, после занятий по рисованию, миссис Стаппс вновь подошла к Гарри. Он сидел в углу столовой, как всегда отдельно от всех. Перед ним лежал бутерброд. Он крутил его в руках, то сжимал, то отпускал, словно проверял, живой ли тот. Его пальцы всё время двигались, будто ловили невидимые нити. Глаза блуждали по стенам, по потолку, по свету лампы, но никогда не на лице человека. Миссис Стаппс присела напротив. — Здравствуй, Гарри, — тихо сказала она, стараясь говорить медленно. — Можно я присяду рядом? Он не ответил. С минуту смотрел на свой бутерброд, потом вдруг сказал негромко, будто самому себе: — Он кривой. Видите? Он… не такой, как должен быть. — Это не страшно, Гарри, — улыбнулась она. — Всё равно можно есть. Он чуть поджал губы, головой слегка мотнул. — Нет… нельзя. Он испорчен. Неправильный. Он перевёл взгляд куда-то за её плечо, не на неё. Руки его дрожали. Она помедлила, потом осторожно поменяла тарелки. — Вот. Теперь ровный. Мальчик выдохнул, будто мир снова стал на место. Некоторое время они молчали. Потом она решилась: — Гарри, я всё думаю, почему ты говоришь о политике? Ты ведь ещё ребёнок. Всего десять. Это родители с тобой разговаривали о таких вещах? Он не сразу понял. Нахмурился, потом повторил тихо: — Политика. Поли-ти-ка… — слово будто катилось по языку, тяжёлое и непослушное. — Нет. Не говорили. — он поднял руку, будто ловил невидимую мушку. — Я… больной человек, миссис Стаппс. Она вздрогнула. — Нет, Гарри, — мягко ответила. — Ты не больной. Ты просто особенный. Люди иногда боятся того, чего не понимают. Он снова смотрел мимо, не фокусируясь. — Все люди разные. Музыка разная. Руки разные. Почему я больной? — голос его был неуверенный, но спокойный. — У всех разные глаза. Это не больно. — Потому что в тебе больше, чем другие привыкли видеть, — ответила она. — А это пугает. Он покачал головой. — Мама сказала, что я больной. И я ей верю. Её губы дрогнули. — Иногда даже мамы ошибаются, Гарри. Он тихо усмехнулся, но без веселья. — Мама… не ошибается. Она просто… устала. — Устала? — Да. Когда мы ходили на улицу… люди смотрели. — он резко зажмурился, будто вспоминая эти взгляды. — Она не выдержала. И оставила. Я не обижен. Я… просто теперь тут. Миссис Стаппс чуть сжала руки на коленях. — Ты совсем не чувствуешь злости на неё? Он покачал головой. — Нет. Мне нельзя злиться. Если злиться, то сердце делает больно. — положил ладонь на грудь.— Вот тут. Бьётся не так. — замолчал, снова взялся за бутерброд, проверяя его края. — А про политику… — вдруг сказал он. — Я не знаю, что это. Просто… люди хотят быть первыми. Всегда. И тогда больно всем. Миссис Стаппс кивнула, с трудом удерживая слёзы. — А ты откуда знаешь, что так бывает? — Я видел. В книжке. Герой и злодей. Герой добрый... но ничего не делает.... потому что любит. А потом поздно. Всё сломано. — он говорил ровно, не мигая, но руки всё время теребили воздух, будто считывали ритм фраз. — Думаешь, если бы любовь пришла раньше, всё было бы иначе? — Не знаю. Иногда любовь… — он чуть запнулся, взгляд прыгнул к окну, — как вода. Не держится. Всё равно течёт вниз. — Ты очень умный мальчик, Гарри, — сказала она с улыбкой. Он моргнул, будто не понял. — Нет. Я просто думаю. Когда скучно. Все играют, а я думаю. Мне нельзя играть. Там шумно. — А в чём, по-твоему, смысл жизни? — осторожно спросила она. Он уронил взгляд на руки. — Зачем смысл? Люди всё время ищут. Когда находят, то больше не ищут. А тогда скучно. Я не хочу скучно. — Думаешь, поиск важнее цели? Он кивнул. — Да. Можно искать и смотреть. Тогда мир живой. Она тихо рассмеялась: — Я нашла свой смысл в детях, — сказала она с мягкой улыбкой. — Для матери дети - всё. Ради них можно выстоять любой шторм, преодолеть любую боль. Он поднял голову, глядя мимо неё. — Это… хорошо. Если они добрые. — Мой сын… Трэвис. Он оставил меня в доме престарелых несколько лет назад. Но я не осталась там. Была здорова, могла жить самостоятельно. Я вернулась и продолжила работать здесь. Думала, что дети примут меня, что смогут позаботиться обо мне, когда я перестану справляться сама, но они не звонили. Не хотели. И я решила отдать себя тем, кто действительно нуждается... этим детям. Я жду конца, Гарри. Хоть здоровье пока и крепкое. — Почему? — спросил Гарри, не меняя интонации. — Не знаю. Может, я слишком его любила. Он долго молчал, потом сказал: — Тогда вы задушили. Любовью. Люди не дышат, когда слишком много любви. Она закрыла глаза, чтобы не заплакать. Он снова посмотрел на свой бутерброд и, наконец, откусил кусочек. Мир снова стал ровным, понятным, с правильными краями.

***

Комната была тихой, почти слишком. Только слабый гул холодильника и едва слышное постукивание пальцев Гарри по столу. Он сидел, как всегда, неподвижно, чуть покачиваясь. Перед ним стояла тарелка с тёплой овсянкой. Глаза его бегали, но не на Остина, не на еду, а куда-то в сторону, будто там было что-то важное, чего другие не видят. Остин опустился на колени напротив него, чтобы быть на одном уровне. Он всегда говорил мягко. Никогда не торопил, не требовал. — Гарри, — начал он тихо, — помнишь, мы вчера говорили, как бывает, когда ты чувствуешь, будто внутри пусто? — мальчик не ответил. — Когда тебе немного больно вот здесь, — Остин лёгко коснулся своего живота. — Когда внутри шумит и ноет, как будто кто-то шепчет: «Мне нужно». Гарри чуть наклонил голову, не мигая. — Это… плохое чувство? — Не совсем, — ответил Остин. — Это чувство называется голод. — он положил ладонь на стол, чтобы Гарри видел. — Тело просит еду. Оно говорит тебе, что ему нужно топливо, как машине нужен бензин, чтобы ехать. Гарри моргнул, потом посмотрел на тарелку. — Но… я не слышу, как оно говорит, — произнёс он медленно. — Я знаю, — мягко сказал Остин. — Поэтому я тебе покажу. — взял ложку, зачерпнул немного каши. — Смотри. Когда ты берёшь ложку вот так, — он медленно двигал рукой, — и подносишь ко рту, ты как будто даёшь телу ответ. Оно ждёт этого. Гарри попытался повторить. Его пальцы дрожали, ложка качнулась и часть каши упала обратно. Он испугался, губы задрожали. — Всё хорошо, — быстро сказал Остин. — Не спеши. — накрыл ладонью руку мальчика, чуть касаясь, чтобы Гарри почувствовал движение. — Вот так. Мы держим ложку ровно. Видишь? Медленно, по миллиметру, Остин подвёл ложку к его губам. — Теперь открываем рот. Гарри приоткрыл губы, но тут же сжал их, словно боялся впустить в себя что-то чужое. — Всё в порядке. Это просто еда. Она не причинит боль. — голос Остина был тих, почти шёпот. — Еда нужна, чтобы не стало плохо. Чтобы тело не кричало изнутри. Мальчик смотрел в сторону, глаза блестели от напряжения. — Я не чувствую крик, — сказал он. — Я… просто есть. Без крика. — Да, но твоё тело всё равно говорит. Только ты не слышишь его так, как другие. Поэтому я рядом. Я слышу за тебя. Он снова поднёс ложку, и на этот раз Гарри медленно открыл рот. Каша коснулась языка. Он замер. Несколько секунд просто сидел, не понимая, что с этим делать, потом неловко проглотил. Остин улыбнулся почти незаметно. — Вот. Это и есть — есть. — Это… странно, — прошептал Гарри. — Словно глина. Но тёплая. — Это нормально, — сказал Остин. — Еда бывает разная. Иногда вкусная, иногда нет. Главное, чтобы тело не пустело. Мальчик нахмурился. — А если я не буду? — Тогда тело начнёт болеть. Оно тихо просит, а потом уже громко. Это как будто в груди что-то сжимает. Тебе будет плохо, а я не хочу, чтобы тебе было плохо. Гарри задумался. — Тогда я буду, — сказал он, глядя на тарелку. — чтобы тебе не было плохо. Остин на секунду закрыл глаза. — Нет, Гарри. Не ради меня. Ради себя. Чтобы тебе было спокойно. Мальчик не ответил. Он медленно взял ложку снова, зачерпнул кашу и поднёс к губам неловко, но сам. Съел. Потом ещё. И ещё. А Остин просто сидел рядом, не торопя, только следил, чтобы мальчик не уставал. В какой-то момент Гарри сказал: — Я… не чувствую голод. Но чувствую, что ты улыбаешься. Это… почти то же самое. И Остин понял, что для Гарри, возможно, это и есть еда. Не вкус, не тепло, не каша, а его присутствие.

***

Снег ложился мягко, как дыхание. Воздух был белым, звуки глухими. На дворе стояла та тишина, что бывает только зимой, когда всё вокруг словно застыло, прислушиваясь к себе. Гарри стоял посреди двора, в слишком большой куртке, которая свисала с плеч, и в варежках, где пальцы терялись. Он медленно поворачивался, глядя в небо. Туда, где падали снежинки. Они прилипали к его ресницам, таяли на коже, но он не моргал. Только чуть шевелил губами, будто что-то шептал. Может, считал снежинки, а может, разговаривал с ними. Остин стоял рядом, присев на колено, и внимательно наблюдал. — Холодно, Гарри? — спросил он. Мальчик не ответил сразу. Его глаза метались, но опять же не на Остина, а в сторону, куда-то к качелям, к окнам, к белым пятнам на снегу. Он медленно вытянул руку, на варежку упала снежинка. Он смотрел, как она тает. — Оно… умирает, — тихо сказал он. — Нет, — улыбнулся Остин. — Оно просто превращается. Воду помнишь? Когда она течёт в стакане? Вот и снег становится водой. Это не смерть. Это просто другая форма. Гарри долго молчал. Потом спросил: — Почему она холодная? Остин взял немного снега, сжал в ладони, скатал комочек. — Потому что зима как будто сон земли. Всё спит. Даже солнце спит. И когда всё спит, тепло уходит. Он кинул снежок, однако не в Гарри, а рядом, в сугроб. Тот вздрогнул, обернулся, глаза засияли от неожиданности. — Это… упало? — спросил он, глядя на след от снежка. — Это игра, — сказал Остин. — Хочешь попробовать? Гарри нерешительно кивнул. Его пальцы в варежках сгибались и разгибались, словно он не знал, с какой стороны схватить снег. Он попытался неловко, неуклюже, будто руки были не его. Снег осыпался, ком не держался. Он нахмурился, губы дрогнули. — Ничего, — мягко сказал Остин. — Попробуем вместе. Он подошёл ближе, помог сложить ладони Гарри, чтобы снег не рассыпался. Тот следил за движением, дыхание его стало учащённым, как будто он концентрировался изо всех сил. Они вместе слепили маленький снежок. Кривой, но настоящий. — Теперь кидай, — сказал Остин. Гарри медленно повернулся, поднял руку и, почти не глядя, бросил. Снежок полетел в сторону, упал в снег и рассыпался. Он стоял неподвижно, будто не понял, что произошло. — Молодец, — тихо сказал Остин. Мальчик медленно опустил руки. — Пальцы… жжётся, — сказал он вдруг. — Как будто больно. — Это и есть холод, — объяснил Остин. — Он щиплет, как будто кусается, но это не страшно. Просто тело говорит: «Мне нужно тепло». Гарри посмотрел на свои варежки. — Оно… говорит? — спросил он. — Да, — кивнул Остин. — Когда тебе холодно, нужно согреться. Это как когда голоденн, то нужно есть. Мальчик обдумывал это долго, будто пытался понять логику: холод - это боль, значит нужно что-то сделать. Потом поднял голову и посмотрел в сторону солнца, которого почти не было видно. — Тогда зима тоже болеет? — спросил он. — Ей холодно? Остин на мгновение замер. — Может быть, — сказал он, улыбаясь. — Поэтому весна потом лечит её. Гарри кивнул, как будто это объяснение удовлетворило его. Он снова взял горсть снега, сжал и держал, пока тот не растаял в его ладони. Вода стекала по варежкам, пальцы дрожали, но мальчик не отпускал. — Она уходит, — сказал он. — но не умирает. Просто… становится другой. — Верно, — ответил Остин. Он смотрел, как Гарри стоит в снегу худенький, бледный, с рассеянным взглядом, но впервые по-настоящему вовлечённый в то, что происходит. Снег падал ему на лицо, на волосы, на ресницы. И когда одна снежинка растаяла на его щеке, Гарри прошептал: — Остин… холод — это тоже боль, да? Только добрая. — Да, Гарри. Добрая боль. Та, что говорит, что ты жив.

***

Миссис Стаппс сидела у окна, когда Гарри тихо вошёл в комнату. Его шаги были неровными, как будто он не чувствовал пола под ногами. Руки его то поднимались, то опускались, пальцы шевелились в воздухе, словно ловили что-то невидимое. — Гарри, милый, ты весь в снегу! — улыбнулась она. — Ты играл на улице? Мальчик не сразу ответил. Его глаза метались на стену, на пол, на окно, но не на неё. Он улыбнулся странной, светлой улыбкой, качаясь на месте. — Остин… — сказал он, выдыхая имя с какой-то особенной теплотой. — Остин кидал белое. В меня. Пух. Летит. — он сделал рукой движение, будто бросает невидимый снежок, и тихо засмеялся. — Снежки? — мягко подсказала Миссис Стапс. — Да! — радостно кивнул Гарри, хлопнув в ладоши. — Снег! Он холодный! Он кусается, но не больно. Добрая боль! Он улыбался широко, глаза блестели. Потом вдруг нахмурился, посмотрел на свою руку и тихо прошептал: — Оно тает. Было, а теперь… вода. Миссис Стапс подошла, присела рядом. — Да, снег тает, когда тепло. — Остин сказал, что зима спит, — продолжил Гарри, глядя куда-то в угол комнаты. — И когда проснётся, всё станет зелёным. — он сделал паузу. — Остин умеет смеяться. Когда смеётся, то в груди щекотно. Это счастье. Миссис Стапс кивнула. — Ты сегодня был счастлив? Он замер. Потом покачал головой, будто сомневаясь, и прошептал: — Наверное. Да. Когда смеялся. Когда снег летел. Когда Остин сказал “беги!”. — вытянул руки, пальцы судорожно сжимались и разжимались, как будто он снова переживал момент. — Я бежал быстро. Очень быстро. И не падал. Только потом… в снег. Мягкий. Теплый холод. Мы лежали. Смеялись. — замолчал, потом вдруг тихо спросил: — Миссис Стаппс… когда смеёшься сердце болит? — Нет, милый, — улыбнулась она. — Это просто сердце радуется. Иногда радость похожа на боль. Гарри долго думал. Потом поднял взгляд мимо неё, куда-то в окно, где всё ещё падал снег. — Тогда у меня сегодня сердце радовалось. Сильно-сильно.

***

В приюте стоял запах мокрой одежды и старого дерева. Гарри сидел на подоконнике и наблюдал, как каждая снежинка была как нота, тихая и правильная. И вдруг всё нарушилось. В холл вошёл парень в длинном пальто. Улыбка. Слишком ровная. Голос мягкий, но будто смазанный жиром. Он говорил с миссис Стаппс, она улыбалась в ответ, а Гарри уже чувствовал, что воздух вокруг стал тяжёлым. Словно кто-то налил в него свинца. Он не смотрел на парня прямо, глаза разбегались, как всегда, по углам комнаты. Но стоило тому приблизиться, как внутри Гарри будто что-то хрустнуло. Мысли. Они ворвались внезапно, словно кто-то распахнул дверь без стука. Не слова даже, а картины, образы, чувства. Грязные, липкие, с привкусом железа и дыма. Он не понимал смысла, но чувствовал — это зло. Он закрыл уши руками напрасно. Звук был не снаружи, а внутри головы. С каждым вдохом становилось хуже, словно в него вливали чужую темноту. Не мог понять, что именно видит, но чувствовал боль, страх и то, что людям не должно быть знакомо. Парень прошёл мимо, бросив короткий взгляд на мальчика. И Гарри понял, что он заметен в глазах страшного парня. Сердце мальчика сбилось. Он втянул голову в плечи и попытался исчезнуть, просто стать воздухом. Но Джей лишь слегка улыбнулся. Эта улыбка будто оставила след на коже, как ожог. Когда он ушёл, Гарри долго сидел неподвижно. Его руки дрожали, сжимались, разжимались, как будто пытались вытолкнуть из тела невидимую грязь. Он чувствовал, что стал чуть старше за эти несколько минут. Как будто узнал что-то, что ребёнку знать нельзя.

***

В коридоре стояла редкая тишина. Гарри сидел у стены, обняв колени. Он всегда сидел так, чтобы не мешать, чтобы быть маленьким. Он не заметил, как вошёл тот парень. Шаги были уверенные, будто он знал, что всё здесь ему принадлежит. Пальцы длинные, с перстнем на большом. Голос мягкий, как бархат, но до жути усталый. — Ты чего тут, малыш? — спросил он. Гарри поднял глаза. Сначала не смог сфокусироваться, ведь взгляд скользил мимо лица, в пустоту. Он улыбнулся неуверенно, как улыбаются дети, которые не знают, нужно ли сейчас улыбаться. — Остальные на улице, — сказал Джей. — а ты тут один. Ты что тут сидишь? — Мне... так легче, — выговорил Гарри. — Снег... шумит сильно. Джей присел рядом. — Снег шумит? Хм... Он взял мальчика за подбородок, поворачивая лицо к себе. Гарри не сопротивлялся, а просто моргнул. Прикосновение было чужое, но не больное, а холодное. — Тебя как зовут? — Гарри. — Гарри... — повторил Джей, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. — А вы... добрый? — спросил он. Джей слегка усмехнулся, почти ласково. — Конечно, добрый. А разве я делаю тебе больно? Гарри покачал головой. — Нет. Вы… как Остин. Он тоже говорил, что если больно, значит, любит. Мужчина приподнял бровь. — Вот как? "Извращенец хренов. Научить больного ребенка к таким понятиям..." Он положил руку ему на плечо. Гарри снова не двинулся, просто моргнул. В груди было странное тепло. — Я могу помочь тебе, Гарри, — тихо сказал Джей. — Хочешь? — Хочу, — ответил он. — А вы… останетесь? — Конечно. Гарри улыбнулся. А Джей встал, похлопал его по плечу и вышел, не оглянувшись. За дверью коридор снова наполнился тишиной. В тот вечер приют был полон гулких звуков. Где-то хлопали двери, смеялись девочки из младшей группы, но за прачечной, где тёмное окно выходило на задний двор, было тихо. Гарри сидел на подоконнике, глядя на снег, который падал крупными хлопьями. Он считал их про себя, губами, чуть шевеля пальцами в воздухе. Один, два, три… — Опять считаешь? — услышал он знакомый голос. Мальчик не обернулся сразу. Он узнал голос, и от этого сердце вздрогнуло, словно кто-то позвал по имени из сна. — Ты пришел… — сказал он наконец, не глядя. — Конечно, — ответил Джей. — Я же обещал. Парень подошёл ближе. На его пальто был запах табака и дорогого мыла. Гарри не знал таких запахов в приюте всё пахло одинаково: тряпками, супом и железом. Джей поставил на подоконник небольшой свёрток. — Это тебе. Внутри была шоколадка. Гарри осторожно провёл пальцами по бумаге, будто это что-то живое. — Мне? Правда? — Конечно. Просто так. Он замолчал. Долго смотрел на шоколадку, потом на него, но глаза снова скользили мимо, будто не могли поймать нужную точку. — А почему... просто так? — спросил тихо. — За... что? Джей улыбнулся. — За то, что ты хороший мальчик. Гарри моргнул. — Хороший… — повторил он, и губы дрогнули. — Конечно, — повторил Джей. — Я вижу, ты особенный. Не такой, как все. Мальчик замер, будто в груди что-то щёлкнуло. «Особенный» — он часто слышал это слово от врачей, воспитателей, но всегда с тяжестью. А сейчас оно звучало мягко. Почти ласково. Как бывало с Остином. — Можно я вас потрогаю? — спросил Гарри вдруг, неосознанно. — Меня? — Джей усмехнулся, но позволил. — Можно. Гарри осторожно коснулся его руки. Пальцы его дрожали, но не от холода, просто он всегда дрожал, когда пытался понять человека. Он не знал, что читает мысли. Это происходило само собой, как дыхание. И в этот миг где-то в глубине чужого сознания мелькнуло нечто тёмное: образ, отвратительные звук, слово без формы. Что-то липкое и тяжёлое, как грязь под ногами. Мальчик резко отдёрнул руку. — Там… — начал он, но не смог закончить. Джей присел перед ним, наклоняясь ближе. — Что там, Гарри? — тихо спросил он. — Не бойся. Гарри хотел ответить, но слова не складывались. Глаза бегали, пальцы сжимались и разжимались, будто пытались поймать воздух. — Я… не знаю, — выдохнул он. — Просто… темно. — Наверное, тебе показалось, — сказал Джей спокойно, чуть улыбнувшись. — Ты слишком чувствительный. Он снова протянул шоколадку. — Ешь. Это поможет. Гарри кивнул, хотя не знал, как начать. Джей сам развернул обёртку и вложил кусочек ему в ладонь. — Вот так, — сказал он тихо. — Молодец. Мальчик попробовал. Вкус был сладкий. И темнота в чужих мыслях будто растворилась на мгновение. — Вы… добрый, — прошептал Гарри. Джей кивнул, всё с той же мягкой улыбкой. — Конечно, Гарри. Я же твой друг.

***

— Ты всё время его защищаешь, — тихо сказал Джей, стоя у стены. Его голос был ровным, спокойным, но внутри звенело что-то острое. — Почему, Гарри? Мальчик чуть дёрнулся, не поднимая взгляда. — Остин… он добрый. Он учит меня. Говорит, что если человек тебя тронет, значит, любит. Джей нахмурился. — Это не любовь. Гарри не понял сразу. Он медленно поднял голову, глаза его бегали в стороны, ни на чём не задерживаясь. — Но он… он же говорит, что так правильно. Что боль - это… ну… чтобы я стал сильный. — Нет, — мягко, почти шепотом сказал Джей. — Это не делает сильнее. Это ломает. Он подошёл ближе, сел рядом. — Люди, которые говорят, что боль - это любовь, просто путают. Или… хотят, чтобы ты поверил. Гарри моргнул, снова сжал пальцы. Он не понимал, что чувствует в груди будто клубок. — Но Остин мой друг. Он не злой. Я знаю. — Может, и не злой, — сказал Джей. — Но он ошибается. — Ошибается… — повторил Гарри. — Как ошибка в книге? — Почти, — кивнул Джей. — Только книгу можно переписать. А человека нет. Долгое молчание. Снаружи стучал ветер, хлопала где-то дверь. Гарри смотрел в пространство, как будто там, в пустоте, пытался выстроить две линии белую и чёрную. Они всё время перекрещивались. — Тогда… — голос дрогнул, — если он ошибается, значит… я плохой? Джей посмотрел на него долго, потом покачал головой. — Нет, Гарри. Ты просто верил. А верить не ошибка. Мальчик кивнул, но взгляд его снова уплыл в сторону. Он всё ещё крутил шнурок. — Мне больно, когда думаю о нём. Но я не могу злиться. Я не умею. — И не нужно, — тихо ответил Джей. — Просто запомни. Любовь - это не боль. Это когда тебе спокойно. Когда ты не ждёшь удара. Гарри опустил голову. В его лице не было ни слёз, ни улыбки. Только странная тишина. Он впервые понял, что такое страх и спокойствие. Что раньше путал их. И где-то внутри что-то шевельнулось первая тень понимания.

***

— Но он меня... трогает... Джей оторвался от книги, которую принес мальчик, и округлил глаза, всматриваясь на до жути спокойное лицо. — Что? — Ты сказал... что он собирается когда-то... Но он это делает... каждый день... Мне больно... сзади, но, — глаза разбегаются как обычно, а руки вертятся в сторону. — он говорит, что... любит... Что вот здесь... — указывает на грудь. — нормально, если... что-то творится, когда он... это делает... Джей резко встал, и со злостью кинул в стенку пустой стакан, что напугал мальчика, но тот естественно не понимал. — Гарри, не позволяй ему этого делать. Так нельзя, понимаешь? — закричал от своей же безысходности, и крепко сжал за его плечо. Пытался объяснить ребенку, который плохо воспринимает поступки человека. Гарри уставился на пол, и затрясся. Глаза стали слезиться, а потом замер. Старшему пришлось его отпустить, и испугался за него. — Что случилось? — Он... я...я забыл... почему... почему я забыл? — О чем? — Он... Остин... уже это... делал... — В каком это смысле? — ужасающее открытие разрывало сердце Джея. Глаза прослезились, понимая, о чем он хочет рассказать, но терпеливо ждал его метание. — Он... уже...это... это... делал, Джей... Когда первый раз... увидел... меня. Почему я забыл? Я помню только... первый раз с ним... в том.. чулане... где я сам... был не против, я... почему так...

***

— Опять прячешься от всех? — прозвучал голос за спиной. Он не обернулся. — Нет. Я просто считаю дождь. Он живой. Джей тихо подошёл, сел на соседний подоконник. Старший был странно спокойным, даже слишком. От него пахло чем-то холодным. — Воспитанницы сказали, ты сегодня не ел, — произнёс он, чуть склонив голову. — Почему? — Я… не хотел, — ответил Гарри. — Не был голоден. А может, просто забыл. — Ты часто забываешь о себе, да? Мальчик пожал плечами. — Остин говорит, так проще. Когда не думаешь о себе, легче жить. Джей чуть улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло нечто тревожное, как будто он знал больше, чем должен. — Остин много тебе говорит. А ты всё запоминаешь? — Почти. Иногда я не понимаю, но стараюсь. Он говорит, что если слушаю его, то стану умным. — А если не слушаешь? Гарри задумался. Пальцы перестали двигаться, а глаза разбежались в стороны. — Тогда я плохой. Он не любит, когда я спорю. — А ты хочешь быть хорошим? — Да. Очень. Потому что если я хороший, он улыбается. Джей посмотрел на мальчика долго. В его взгляде была смесь жалости и какой-то холодной заинтересованности. — Гарри, — сказал он наконец, — ты ведь чувствуешь, когда люди врут? — Иногда… — Гарри чуть нахмурился. — Слова не всегда совпадают с тем, что внутри. Они… шумят. А внутри тишина. Я чувствую тишину. — У Остина какая тишина? Гарри опустил голову. — Холодная. Иногда горячая. Слишком быстро меняется. Он не злой. Просто… не умеет быть спокойным. Джей тихо кивнул. — Он просто хочет, чтобы всё было под его контролем. Люди так делают, когда боятся, но когда кто-то хочет управлять тобой, тебе нужно быть внимательным. — Внимательным? — Да. Слушай не слова. Слушай, как от них становится внутри. Если тебе спокойно, значит, правда. Если страшно, даже немного, значит, ложь. Гарри прижал ладони к груди. — Тогда… выходит, он иногда врёт. — Может быть. Не потому что хочет обмануть. А потому что не знает, как по-другому. Мальчик задумался. Его лицо оставалось неподвижным. — А почему ты мне это говоришь? Джей посмотрел в окно. — Потому что ты должен понимать: не все, кто говорит, что любят, действительно любят. И не все, кого считают плохими, на самом деле злы. — Тогда… кого я должен слушать? — Себя, Гарри. Только себя. Он хотел что-то ответить, но слова застряли. В груди было странное ощущение. Он кивнул, будто соглашаясь, но не до конца понимая. Когда Джей встал, Гарри следил за его отражением в стекле. За его движением. И только когда тот вышел, прошептал еле слышно: — Если слушать себя… но я ведь не знаю, кто я.

***

— Остин, — сказал он, глядя в пол. — Когда человек говорит, что любит… он всегда говорит правду? Остин обернулся. — Что за вопросы? — Просто… я узнал, что иногда люди врут. Не специально. Просто… потому что боятся. Пауза. В комнате стало тихо. Только лампа потрескивала, ещё не включённая. — Кто тебе это сказал? — Остин произнёс так, будто слова были грязными. — Не слушай никого, кроме меня. Они не понимают нас. — Но... если тебе страшно, когда кто-то рядом, значит, это не любовь. Остин подошёл ближе. Его тень накрыла Гарри. — Тебе страшно со мной? Гарри долго не отвечал. Он не мог. Слова запутались, звуки в голове слились в звон. Он сжал пальцы до боли, чтобы сосредоточиться. — Нет… — сказал он наконец. — Просто… холодно. Остин медленно кивнул, присел рядом. Его ладонь легла на плечо мальчика. — Тогда перестань слушать чужие голоса, ладно? У нас свой мир. Только ты и я. Гарри не ответил. Он просто кивнул, но внутри ощущал, как что-то рушится. Как будто их «мир» начал трескаться, и через трещины сочился свет такой же страшный, ослепительный, но правдивый. Когда Остин вышел, Гарри остался сидеть на полу. Он снова постукивал пальцами. Раз, два, три, четыре и шептал себе под нос: — Если больно, значит, неправда… Если больно, значит, неправда… Но от этого не становилось легче. Потому что впервые он не знал, кого из них боится больше - Джея или Остина. Потому что понимал, что глубоко привязан к Остину. Потому что ему можно все простить. И тогда у него созрел план, чтобы правда вышла наружу. Со всеми грязными вещами, словами, ведь жить во лжи всегда неприятно.