Проект «Вспыхни»

— Гарри, открой дверь. — громко орал Остин. Он настойчиво стучал в дверь ванной, где моются почти все дети из приюта. Конечно, тут есть много ванных комнат. Они были одни в приюте с несколькими работницами. Помощницы работали в другом месте или же чем-то увлеченно занимались, что не слышали разгневанный крик Остина. Гарри сидел на холодном мокром полу, прижимая ладони к ушам, стараясь не слышать. Вода по кафелю стекала медленными каплями, и каждый звук отдавало эхом, будто слишком громко, слишком близко. Мир становился шумным и колючим. — Хватит, Остин… слишком громко… — слова путались, дыхание сбивалось. Он покачивался вперёд-назад, как делал всегда, когда становилось страшно, и это помогало ему хоть немного удержаться. Рано утром Остин начал издеваться над его телом. Гарри просил остановиться, но старший повторял, что все это нормально. Он прижимался к нему сзади, и всегда терся об него поверх одежды, чтобы насладиться мальчиком. Клялся ему, что хуже этого никогда не случится; что не причинит ему вреда. Что не станет использовать свой член для того, чтобы проникнуть в него. Янг просто прижимался всем своим телом, и целовал каждую его клеточку против воли, говоря, что когда-нибудь станет легче от прикосновения. С глаз не прекращались течь обильные слезы и вновь ненавидел себя за то, что так отчаянно плачет. Ему не спрятаться от друга, которому так сильно дорожит и доверяет. Даже после таких вещей Гарри продолжал верить в него и смотреть на него искренне. Просто… Просто больно. Такое не вытерпишь. Гарри ненавидел себя за то, что прячется от друга. Это подло по отношению к другу, верно? Однако он не мог пересилить себя, чтобы открыть несчастную дверь, которая точно сломается, если не попытается.  — Ты прячешься от меня, — голос за дверью дрожал от обиды, но в нём чувствовалась сила, острое нетерпение. — Ты меня больше не слушаешь. Я же единственный, кто тебя понимает, Гарри. Разве я причиню тебе вред? Это же всего лишь проявление моей любви к тебе. Ты должен меня понять. Остин прижался всем телом на дверь, не в силах сдерживать порыв возбуждения. Со лба капал противный пот, который мешал ему нормально мыслить. Он до жути ненавидит жару. И то, как ему становится жарко. Все это ощущение так противно. Однако терпит ради Гарри, который прячется от него, словно кошка с мышкой играется, соблазняет, заставляя чувствовать возбуждение по сто раз сильнее.  — Гарри! — громче. — Открой дверь. Пожалуйста. Я просто хочу поговорить. Но это звучало как требование. — Открой сейчас же дверь, Гарри, — предупреждает он, — или я выбью ногой и сам проникну. Ты меня обидел, Гарри. Ты меня не впускаешь. Ты перестал в меня верить и доверять. Прячешься от меня. Ты меня глубоко обидел. Открой я сказал эту чертову дверь! — повышает голос до максимума, готовясь выбить дверь ногой, руками, да как угодно, лишь бы проникнуть и увидеть его. В следующую секунду он слышит характерный щелчок от двери. После видит, как испуганный мальчик открывает дверь, а с глаз льется много слез. Гарри сильно дрожит. Губы дрожат, а горло сжимается в спазмах. Гарри стоял, дрожа, не поднимая взгляда. Его влажные ресницы склеились, он смотрел куда угодно, как обычно. — Прости. Я… я не хотел сделать тебе больно. — слова давались с трудом, каждый слог звучал неровно. — Мне… тяжело, когда громко... и когда быстро... когда ты злишься... я не понимаю… — Я стараюсь ради тебя. Я помогаю тебе каждый день. — голос стал мягким, почти ласковым, но лаской, которая душит. — Помогаю общаться с окружающими людьми. А ты избегаешь меня... Что я такого сделал, Гарри? Ответь. Я всего лишь люблю. Обвинение медленное, но, как бывает, точное. Гарри резко замотал головой. — Нет! Я не забываю. Я помню. Всегда. — слова сбивались на дыхании. Он всё помнил, только объяснить это было трудно. Остин наклонился, чтобы быть на одном уровне. — Да, — шепнул Остин, понимая, почему мальчик боится его, но не был в силах отстраниться от него навсегда. — Тебя никто, кроме меня не сможет полюбить. Запомни это, Гарри. Никто. Потому что ты отличаешься от всех. Другие это не примут, кроме меня. Гарри зажал пальцы в рукава своей рубашки, сжимая ткань до боли. Просто посмотрел на его губы и неуверенно поцеловал.  Остин роняет слезы в поцелуе, завлекая мальчика в свою извращенную фантазию. 

***

Одним из дней Гарри вдруг ощутил внутри нарастающее беспокойство, будто что-то важное сейчас происходит. Он сидел в комнате, держа книгу в руках, но мысли не удерживались. Книга казалась слишком тяжёлой, слова расплывались. Он положил её обратно на полку аккуратно и строго ровно, как привык, и быстрыми шагами выбежал наружу. Во дворе стояли старшие дети, несколько помощниц и директриса. Гарри не поднимал головы, но глазами, скользя по плечам и локтям людей, искал Остина. Нашел его разговорившегося со своими ровесниками. Ему стало неладно от всего этого. Топтался на одном месте, ощущая легкий зуд по телу.  — Куда ты… идёшь? — слова выходили рывками и слишком громко. Он не смотрел Остину в лицо, а смотрел на его рубашку, на складку ткани. Живо подошел к нему с улыбкой на лице, а потом присел на корточки рядом: — Мы едем на море. Вернёмся через три дня. Ты останешься здесь. Хорошо? Гарри резко покачал головой. Плечи напряглись, а пальцы продолжали теребить ткань. — Я тоже... С тобой... Я пойду... — слова звучали как констатация, не просьба. — Туда можно только старшим, Гарри. Это ненадолго. Когда Остин попытался встать, Гарри обхватил его за талию, прижимаясь щекой к его рубашке. — Не отпущу. Ты останься или я тоже поеду с тобой.  — Но тебе нельзя, Гарри. Послушай, — хотел что-то сказать, но его перебила директриса, которая подошла к ним с вопросом: — Гарри хочет поехать вместе со мной. Он не слушается, — ответил неловко.  — Гарри, милый, тебе нельзя, — попыталась объяснить Миссис Стаппс, присев на корточки перед ним, но Гарри яро вцепился в Остина и снова покачал головой. — Я тоже пойду вместе с ним или он не пойдет.  — Гарри, не… — Я сказал... не отпущу его или... пойду вместе с ним! — закричал, повысив голос. Миссис Стаппс выпрямилась и улыбнулась от того факта, что мальчик действительно в ком-то нуждался. Она не захотела лишать его друга на время, сделав ему больно. Такие люди, как Гарри, воспринимают слова и действия по-другому. Миссис Стаппс повелела помощницам собрать вещи Гарри, но так, чтобы остальные младшие не заподозрили. Гарри и Остин вышли из забора, чтобы никто не увидел.  На улице было слишком громко. Гудки машин, шаги людей, обрывки разговоров, всё будто стало ближе и жёстче. Гарри замер, глаза широко раскрылись. Дышал часто, но при этом не казался испуганным, а просто перегруженным. Остин мягко взял его за запястье, чтобы направлять. — Разве не красивая улица, верно? — Угу… да, — тихо откликается мальчик. Он долго смотрит вокруг, будто собирает взглядом всё сразу: витрины, яркие вывески, свет, движение людей. Словно хочет это запомнить внутри, точно, без потерь. Остин криво усмехается: — И смешно ведь. Приют стоит прямо здесь, в самом людном и красивом месте. На улице, где только торговые центры, туристы, знаменитости. Оксфорд-стрит вообще не про детей. Не про приют. Но он здесь. Гарри слушает молча и не перебивает. Просто моргает медленно и потом поворачивает голову к Остину. — Может… это специально? — спрашивает он тихо и наклоняет голову так, как будто пытается увидеть не словами, а глазами. Остин нахмурился: — Что, специально? Гарри двигает плечами так, словно складывает мысль в руках. Потом говорит, осторожно выбирая слова: — Ты говорил… что здесь много людей. Много глаз. И… здесь продают всё. Вещи, еду, красивые… штучки. Здесь ходят богатые люди, да? И знаменитые. И всегда шум. — он замолкает: — И… если поставить тут приют… То все эти люди будут знать, что он есть. Они видят. Они проходят мимо. Они могут… давать деньги. Помощь. Подарки. Ну… для приюта. Это как… реклама. Только не реклама. Просто… показать. Он снова смотрит не на лицо Остина, а чуть ниже, туда, где безопаснее. — Ну… может быть так. Может быть… это связано. Мне так… кажется. В автобусе Гарри прижался лбом к стеклу. Глаза уставали от рассмотрения каждой детали, но он не отводил их. Иногда пальцем проводил по стеклу, отслеживая линии домов. Если спрашивал, то коротко: — А это зачем? — А это кто сделал? Остин отвечал, и ему всегда это нравилось. Из Лондона они выехали в Портсмут. Примерно через один с половиной часа они прибудут в назначенное место. Старшие всегда гуляли в этом месте. Один раз в год уезжают сюда вместе с директрисой, которая делала ради них все, чтобы они успевали погулять, ибо что они видели в жизни, кроме боли? Она сочувствовала им, верно?  Их высадили из автобуса вместе с вещами около моря. На улице все еще было светло. Время было обедать, хотя никто из них не чувствовал голода, когда увидели перед собой такое зрелище. В нос ударился соленый запах моря и все радостно ахнули. Директриса повела их в маленький отель возле моря. Некоторые старшие бывали здесь два-три раза, поэтому расположившись, сразу помчали к морю, чтобы не терять время зря и насладиться временем. Остин, как и Гарри, впервые был тут. В прошлые разы его почему-то не взяли, как и нескольких подростков. Причину так и не узнал, а директриса многозначительно улыбалась или говорила, что ему еще нельзя. Как же он был рад, что в этом году позволили поехать на море вместе с остальными. Его счастью не было предела, когда вместе с ним поехал и сам Гарри. Его любимая душа! Гарри снова истерил по поводу комнаты. Его распределили в комнате директрисы, потому что он слишком мал для того, чтобы отдыхать раздельно. Он около получаса истерил и требовал от миссис Стаппс, чтобы его оставили в комнате Остина. Миссис глубоко вздыхала, но опять же возразить не могла.  — Город-порт в графстве Хэмпшир, — сказал Гарри, смотря на море перед собой. Его мягкие волосы будто сверкали на солнце, — Получил статус города только 21 апреля 1926 года. В тот день еще и появилась на свет королева Елизавета вторая. Остров расположен в проливе Ла-Манш. Да? — с надеждой на глазах поднял голову на его плечо и улыбнулся. Остин прокашлялся. Он знал, что мальчик нормально разговаривал только тогда, когда чем-то сильно увлечен. — Откуда ты это знаешь, Гарри? Ты еще не в том классе, чтобы это знать.  — Я вычитал все книги в библиотеке... — И ты все запомнил? — заорал в удивлении Остин.  — Ходячая энциклопедия, ей богу, — кто-то старше Остина прошел мимо Гарри, задевая его. Гарри чуть не упал. Остин вовремя удержал его, и разозлился. Сжал в кулак и повернулся к уходящему на море, чтобы искупаться. Они тоже стояли ближе к морю, но немного дальше.  Песок сначала показался твердым для Гарри, будто корка на теплом хлебе. Ты двигаешь ногу, и они текут, как бесконечная мелкая река. Наклоняется к песку, ладони опускаются в него, и тепло обнимает кожу. Но стоит слегка раздвинуть пальцы, и ощущение меняется: песок перестаёт быть целым, становится тысячей независимых точек, каждое касание отдельное. Каждая крошечная крупинка требует внимания. Гарри раскрывает ладони, и расширяет взгляд, ощущая все то, что ему не знакомо. — Эй, Джей! Слепой что ли? Не видишь мальчика перед собой?  Джей ухмыльнулся и резко обернулся на его голос. На лице было презренное от ненависти лицо.  — Ему здесь не место, Остин, ты разве это не знал? Или знаешь, но все равно привез сюда малютку, чтобы еще сильнее покалечить? — закричал он в ответ. В голосе было слышно огромная злость.  Остин сглотнул, не понимая о чем вообще мелит.  — Ты о чем вообще? Он гулять сюда пришел!  — Ах, так ты не знаешь, — расхохотался вдруг Джей, и пожал плечами. Затем посмотрел на Гарри, когда тот рассматривал его ноги любопытными глазами, — Гарри, почему же ты такой упрямый.  Весь день до наступления вечера оба совсем не выходили из моря. Точнее, не только они, а все люди из приюта почти не выходили от теплой воды, поскольку за этим и пришли. Зачем уходить обратно в отель, если можно до вечера наслаждаться водой, плескаться и радоваться? Остин учил плаванию Гарри и смеялся каждый раз, когда тот барахтался и тонул. К счастью, он всегда находился рядом с ним и спасал. Гарри ни чуть не боялся. Не понимал, что тонул, но все-таки жадно хватался за жизнь, когда в горло и нос поступала вода.  Глядели на чистое небо и просто отдыхали. Гарри лежит обмякшим, потому что сил уже не хватал. Без отдыха не выходить из моря и все время плавать - забирает всю твою энергию. Через некоторое время, когда они оба просто молчат, не разрушая тишину между ними, опустился рядом с Гарри на шезлонг тот самый парень Джей. Остин в миг нахмурился, но выдавать свою враждебность преждевременно не хотел.  — Устал, Гарри? — улыбнулся до ушей, подбадривая мальчика. Гарри лежал и не смотрел на сидящего. — Да, но мне приятно, — ответил он тихо, рассматривая чистое небо. Будто что-то может появиться, а он упустит.  — Чего тебе надо? — все же вырвалось из уст Остина. Джей резко посмотрел на него и вздохнул. — Мы все почти раздеты. — кивнул на других, и обратно посмотрел на Остина, — Мальчики для купания всегда носят только белье. Почему Гарри не разделся? Почему плавал в море с одеждой? — его глаза хитро прищурены, видя, как лицо вытянулось у Остина. — Гарри, можешь оставить нас на минуту? Иди к директрисе, пожалуйста.  Гарри без слов встал и ушел. Джей пристально смотрел на уходящего мальчика и облизнулся. Остин чувствует невероятную ярость, проследив за его глазами. Точно смотрел на Гарри. Зачем? Почему? 

***

— Я видел... почему вы... почему ты был прижат... к телам детей? — спрашивал Гарри, играясь своими пальцами, которых рассматривал и вертел в воздухе. Джей ошеломленно повернулся к нему, когда чинил свои сломанные часы, которые даже не дорогие. Сердце стучало в горле, не понимая, где он так облажался, что их рассекреченное место обнаружил такой малыш, как Гарри. — Чего? — только и вымолвил он. Слова застряли огромным куском. — Я... видел... ты что-то так делал... Постоянно... так... двигался... нависая, над... ними. ну...туда и сюда... Ноги старшего стали тяжелее, когда приходило осознание. Не сразу начал отвечать, поскольку не знал что вообще сказать. Вскоре, когда принял решение объяснить где он проживает, в каком, на самом деле, месте, ведь думал, что больной мальчик ничего не поймет, ведь он умственно отсталый. Но для такого человека, как Гарри, голая правда ударила по ним так сильно, что словно звезды показались перед глазами. Понимания, которое он не хотел иметь. Он не знал, куда девать себя. И будто начал считать шаги внутри головы, чтобы удержать мир в порядке. Раз. Два. Три. Но порядок уже треснул. — Значит, все дети страдают? Из-за... таких, как вы? — казалось, он выглядел беззаботным, будто спрашивал ни о чем, но внутри него бушевал огонь несправедливости. Он все увидел своими глазами, прочитав его мысли, и многое начало проясняться. Теперь он-то понимает как ужасен магловский мир. Что такие твари живут и вредят подобным себе. Гарри уже был поврежден. После он понял много всякое. О том, что его с такой болезнью никто не сможет полюбить. Джей хорошо это объяснил. Что полюбят его только те, которые отличаются от других. Полюбят лишь ненормальные.

***

— Что значит ничего такого не было? — отошел от него курящий Джей, который был голым перед ним, потому что был уверен, что мальчика насиловали. По его же словам. Они договаривались, что будет защищать Остина, как зенице око. Ради того, чтобы Гарри не потерял единственного человека, который его любит. Ведь в этом жестоком мире, кроме него, никто не сможет это сделать. — Правда лишь в том, Джей, — прослезился он, смотря перед собой. Сидел на диване и растер лицо руками. — что я его люблю. Не представляю его жизнь без него. Конечно, не отрицаю тот факт, что насиловал других детей, но это было до него. Я просто не понимаю почему так произошло. Меня будто переклинило, когда появился он. — Нет, подожди… — с сигаретой на руках попытался его остановить, сидя на кресле. — Ты реально не прикасался? Остин замолк, смотря на пол, а потом низко отпустил голову. Сжал свой рот трубочкой, а потом поднял взгляд на парня, который внимательно смотрел на него. — Не сказал бы… — Что это значит, черт возьми? — взорвался Джей за секунду. — Я… я хочу его, Джей, но не осмеливался заниматься с ним любовью. Но его целую. Везде. Я не могу унять это в себе. — Это тоже насилие, Остин. — вставил он, нервно прикуривая. — Бедный Гарри все путает из-за своей болезни. Ему кажется, что ты засовываешь свои причиндалы в его жопу. Ты хоть это понимаешь? Ты понимаешь, что все то, что ты делаешь, ничем от насилии не отличается? И не важно, блять, что ты просто целуешь. Нихуя это не решает! — И что ты предлагаешь? Нафиг я здесь? — Ты здесь для того, чтобы не сделать грубую ошибку. Каждый раз, когда хочешь всунуть в него, то делай это со мной. Я готов. — Нахуя? — разозлился Остин. — С чего ты так печешься ради какого-то Гарри? Таких, как он, тысячи в этом гребанном приюте! — В том-то и дело, что нет. У нас нет таких больных. — Ты его защищаешь просто из-за того, что он больной? Так ты себя хочешь оправдать? — Нет, я для него единственного кажусь хорошим человеком. Только дня него, но ты не поймешь меня. И я не собираюсь тебе рассказывать, так что решай прямо сейчас, ты будешь или нет? *** — Ты… ты вчера меня усыпил? — обиженно произнес Гарри, смотря на человека перед собой, который не удосужился одеться. — Сам все понимаешь. — Ты обманом принес нас обоих. — истерически закричал Гарри. — Ты обещал… обе…щал, что… поможешь… знаешь же… Джей, я замучаю… тебя, если… если прикоснешься к нему… — произнес он со злостью, что напугало Джея, который наблюдал такую вспышку гнева несколько раз. — Откуда в тебе такая жестокость? Ты же… — Боль…ной? — быстро сказал за него. — Я… — глаза бегают туда-сюда. — я все… пони…маю… — Не пойми его неправильно. Он просто думал о тебе все это время. И любит он только тебя, а занимался со мной, как я уже сказал, по причине того, что ты уже плакал из-за секса. Ему было больно видеть тебя таким, но и не мог контролировать свое тело. Хочет он только тебя, не волнуйся. Я просто ему помог. - затем криво улыбается, смотря на мальчика, - Ты это хотел услышать от меня, маленький пушистик? — Почему ты… так… делаешь? — слова с трудом выходили из него, когда горечь наваливалась с каждым грузом. — Тебе лучше… следить… делать… свои дела, эти… Не делай ему больно. Я… наврежу… тебе.

***

Гарри не рассказывал о том, что происходит в приюте на самом деле. Вместо него объяснял в том самом пустом кабинете Джей. Мальчик не умел нормально говорить, поэтому сидел рядом с ним, и слушал их разговор. После того, как закончили историю, мальчик ломаными словами пригрозил Остину, что тому больше нельзя к нему приближаться, и в знак подтверждения покусал его за шею.

***

Нет, они не занимались любовью в том самом душе после мучения Остина. Гарри не умел, а тот того не хотел, даже если сильно замучился за месяц, когда страдал от способностей мальчика. Просто прижимались друг к другу, чтобы старший мог удовлетворить себя. Естественно, он от перевозбуждения сильно покусал в губы, что Гарри очередной раз понимал, что секс — это боль.

***

И Драко его оставил вовсе не из-за того, что он оказался пугающим или же тем, кто угрожал его прошлым. Нет, совсем не из-за этого. Правда заключалась в том, что Гарри для него слишком был больным мальчиком. "Умственно отсталого" ребенка Драко бы не вынес.

***

— Гарри? — послышался сзади голос, и мальчик замер. Его пальцы почти сразу начали перебирать край рукава. Он медленно повернулся, но взгляда не поднимал, только где-то в сторону, на линию пола. — Вы… всё ещё здесь, сэр. — слова вышли чуть тише обычного. — Вы сказали, что уйдёте. Но вы… не ушли. Я… я чувствовал, — он слабо пожал плечами, будто от потока слов стало тяжело, и его пальцы ускорились. Драко немного смутился, теребя шляпу, и его щеки порозовели. — Не мог уйти. Ты один ночью на улице сидишь. Вдруг что-нибудь произойдет? Я в ответе за тебя. Гарри кивнул, словно для отметки услышанного. — Что… сейчас нужно? — спросил он, не поднимая взгляда. — Тебе негде сесть? Я могу помочь. В конце сидит мой сын. Можешь к нему, Гарри. Гарри снова коротко вдохнул, пальцы на миг перестали двигаться, но тут же возобновили ритм. Он понимал, что спорить бессмысленно, и просто пошёл вперёд. Открывшееся купе выглядело заполненным, и он остановился, чуть сжав плечи. — Здесь… уже занято. Я… лишний, — произнёс он почти шёпотом, взгляд скользнул куда-то на угол стола, не на людей. — Нет, они сидят в следующей купе. Я просто их знакомлю. — А. — Гарри кивнул. — Вы… со всеми так, — сказал он медленно, но уголок губ всё-таки дрогнул. — Ребята, знакомьтесь. Это Гарри Вуд. — Лицо-то знакомое, — сказала Астрея, задумавшись. — И правда знакомое, — улыбнулась Элизабет, — Случаем не на Гарри Поттера? — Того самого знаменитого? — воскликнул Арктур. — Мерлин, мурашки по коже! — содрогнулась Элизабет. При этих словах у Гарри руки дрогнули сильнее, пальцы начали перебирать воздух. Он повернулся, готовясь уйти, плечи стали жёсткими, дыхание чуть участилось, но Альтаир встал первым. — Ты можешь сесть со мной! — сказал он мягко, повернувшись сначала к деду, потом к Гарри, но не приближаясь, не делая лишних движений. — Рядом со мной свободно. Они скоро уйдут. Гарри задержался, не взглянул, но остановился. Его пальцы пока ещё дрожали, но дыхание постепенно выравнивалось. Пока поезд тихо вибрировал под ногами, Альтаир внезапно оживился. Гарри заметил не взглянув, а боковым ощущением, что мальчик сидит слишком ровно, словно боится коснуться чем-то не того места. Его белые волосы лежали аккуратно, каждая прядка как будто вымерена. Гарри машинально начал перебирать пальцы. Два, четыре, два, четыре. Это помогало удерживать дыхание ровным. Он попробовал сказать что-то, чтобы тишина не давила на грудь: — Твой дедушка… очень удерживает людей рядом, — слова вышли медленно и осторожно. Он смотрел не на Альтаира, а на угол сиденья, где ткань неровно расправилась. Альтаир улыбнулся и кивнул. — Мой дед такой. Он готов заботиться о тебе, если думает, что так надо. Порой даже слишком. — Он… со всеми так? — Гарри говорил мягко, но чуть отрывисто. Не длинными предложениями, ведь длинные давили. — Я не знаю, но все его друзья говорят, что мой дед очень хороший человек, поскольку является еще и героем Второй войны. Точнее выживший.  Гарри опять переключил внимание на собственные руки, вращая пальцами замедленно и одинаково. — И… ещё он пишет, — тихо добавил он, не поднимая взгляда. — Это… видно. — Да. Очень талантлив. Я горжусь им. Гарри кивнул. Он слушал интонацию, а не слова. Слова иногда обманывают, а интонация почти никогда. Пальцы его слегка ускорились. — Ты… знаешь обо мне, — сказал он, так же ровно не обвиняя. — Ты знаешь. И делаешь вид, что не знаешь. Альтаир резко перестал улыбаться и начал скованно себя вести.  — Что? Я о тебе ничего не знаю. Почему ты так решил? Гарри не посмотрел на него. Он смотрел на свои руки. — Люди обычно спрашивают, почему я не смотрю в глаза, — пояснил Гарри негромко, с математической точностью в тоне. — Ты не спрашиваешь. Значит, ты знаешь. Или тебе сказали. Он продолжал, медленно, будто отсчитывая, перебирать пальцы. — Мистер Малфой сказал тебе, как со мной говорить, — добавил он спокойно. — Чтобы мы дружили. Это не плохо. Я просто хочу… знать. Альтаир открыл рот, а потом закрыл. Его пальцы дрогнули — это Гарри заметил сразу. — Скажи правду, — мягко произнёс Гарри. — Если неправда — я… отойду. И мне будет трудно вернуться обратно. Он выдохнул, переводя дыхание через ладони. Альтаир опустил взгляд. — Да… — его голос дрогнул. Он кашлянул и попробовал снова. — Да, Гарри. Дедушка просил, чтобы мы… подружились. Гарри коротко и чётко кивнул. И пальцы его замедлились. Мир снова стал ровнее. Он прослезился, когда начал всматриваться в их воспоминаниях. Наблюдает, и вовсе не додумывает. Просто собирает детали, как бусины на нитку. Они не хотят быть рядом. Они делают вид. Это было так ему знакомо. Такая же тишина была в коридорах приюта. Такие же движения рук у воспитателей, когда они говорили: «Мы заботимся о тебе», но глаза говорили: «Мы не знаем, что с тобой делать». Такая же улыбка у врачей, когда обсуждали его диагноз рядом с ним, будто он не слышит. Слово «особенный» звучало тогда как «неправильный». Он чувствует запах их страха, но не в буквальном смысле, а как тонкое изменение воздуха, как дрожание звука. Они боятся не его, а чего-то непонятного. И ещё... отвращение. Такое, которое люди называют «неудобством». Они не хотят касаться его мира, чтобы он не стал частью их. Гарри понимает неизвестных друзей, которые по их задумкам чужого человека, должны стать его друзьями, но в этом понимании нет боли, а только ясность. Остин был прав. Никто не сможет увидеть в нём того, кем он является. Никто не захочет учиться его способу смотреть на мир. Никто не будет рядом просто так. Значит, не нужно ждать. Он улыбается, потому что если ты знаешь правду, то ничто больше не может ранить. Однако Гарри не предполагал, что делая вид рядом с четырьмя друзьями, притворяясь, что ничего не знает о их плане, не рассчитал, что сможет так крепко к ним привязаться. И плевать, что он все это время знал, когда они лгали, говоря "мы не знаем кто тебя отравил!". Мальчик все знал, но молчал, потому что, кроме них, у него друзей совсем не было. И пусть лучше лжедрузей, чем те, кто оскорбляет и вовсе не хотят его понять.

***

— Красиво, — бормотал под себя Гарри, который выбрал кровать напротив к Альтаиру. Развесил все свои вещи, гладко погладив, в шкаф, а затем только переоделся в пижаму. Гарри успел еще погладить свой постель, и разлегся.  — Мерлин. Этот парень псих! — воскликнул Арктур, который тоже видел, что он творил с кроватью. — Еще бы погладил свой балдахин. Чтоб наверняка!  — Я это сделаю завтра, — без капли обиды сказал он, лежа в постели, — Сейчас я очень утомлен.  — Точно? И ты не встанешь посреди ночи, чтобы погладить балдахин, потому что оказывается нервирует?! — и засмеялся коротко.  Гарри ничего не сказал, и просто лег спать, закрыв глаза. После все сладко уснули. 

***

Ни у кого не получалось проделать то, что профессор попросила. Ученики тыкали палочкой, проделывали разной жестью, но безрезультатно. Профессор нахмуренно и внимательно смотрела на всех, и остановилась возле Гарри, который не делал абсолютно ничего, кроме чтения книг про трансфигурацию. Гарри то и дело смотрел в сторону, даже если читал то, что перед ним. Ему было трудно, хоть и очень любил это дело. — Я рада, что ты читаешь от начало до конца книгу по моему предмету, но тебе было велено превратить камень в мыльные пузыри. Почему не делаем и игнорим преподавателя?  Гарри никогда не держал волшебную палочку так, как учили других. Не потому что не хотел, а просто руки не слушались тех правил, что казались всем очевидными. Она казалась не предметом, а продолжением воздуха, и пальцы никак не могли решить, где заканчивается он и начинается дерево. Иногда его пальцы замирали в странном, неправильном, неудобном хвате так, что другие сразу замечали. Он действительно больной. Если держать крепко, то пальцы начинали дрожать, как будто внутри них вибрирует струна. Если держать слишком легко, то она выскальзывала, как рыбья кожа. Пальцы искали опору, но если не находили её и начинали двигаться сами собой. Это выглядело как нервное верчение, но для Гарри - это было уравновешивание мира. Иногда он перекатывал палочку между пальцами по кругу не замечая, что делает это. Взгляд уходил в сторону, дыхание выравнивалось, движения становились повторяющимися и точными. Так он успокаивал звук внутри головы. Но со стороны это выглядело так, будто он балуется. Ему говорили остановиться. Он пробовал, но стоило отнять движение, то тело становилось слишком тесным, и мир вокруг начинал шуршать и давить, как будто воздух сделался тяжелее. Тогда он снова возвращал пальцам палочку не чтобы колдовать, а чтобы вернуться в себя. Он знал, что люди думают: «Он делает неправильно. Он странный. Он не может.» — Как тебя зовут, мальчик? — спросила удивленным голосом.  — Я Гарри Вуд, профессор Росс.  Лицо профессора приобрело какой-то смысл. Порозовело, а потом сделалось бледной. Выпрямилась и на лице появилась некая, непонятная усмешка. — А я поняла, мистер Вуд. Вы сын с грязной кровью миссис Вуда. Отпрыск худшего человека! 

***

Профессор придвинула стул и села напротив, ровно, прямо. Гарри продолжал смотреть на её плечо не поднимая взгляда, чтобы не потерять равновесие внутри. Он следил за её дыханием, паузами между словами, положением рук. По этим мелочам он узнавал людей лучше, чем по лицам. — Мне сказали, кто ты, Гарри, — мягко начала она. — И что ты не сумел трансфигурировать предметы, и тебе поставили один балл. Это обидело тебя? Гарри слегка сжал пальцы, будто проверяя их на месте. — Нет. — его голос был ровный. — Потому что я делал неправильно. Профессор кивнула, внимательно. — Я видела только что. Ты колдовал… не палочкой. — Я не могу, — спокойно признал Гарри. Он попытался взять палочку со стола, но пальцы снова дёрнулись, не находя правильного положения. Он положил её обратно. — Если держу, у меня всё ломается. Движения. Дыхание. Мысли путаются. Он поднял ладони. — Мне легче так. — сделал едва заметный жест, почти танцевальный, и маленькая чернильница на столе плавно изменила форму. Профессор затаила дыхание. — Ты… колдуешь руками. — Я чувствую заклинание движением. — Гарри говорил просто. — Если в руке палочка, то движение не моё. А чужое. Тогда я теряюсь. Профессор смотрела не как на странность, а как на открытие. — Это очень редкое умение, Гарри. В нашем мире обучают только одному способу. Но твой не хуже. Он кивнул, ему не нужно было утешение. Только чтобы сказали правду. Профессор вздохнула. — Думаю, я тебя понимаю, Гарри. Здесь в магическом мире по-прежнему идет борьба между чистокровных и маглорожденных, хотя власти скрывают. Пишут в газетах о том, что наш волшебный мир поменялся в лучшую сторону после Второй войны, но как ты сам заметил, ничего не поменялось, верно?  — Да. — Гарри повернул голову в сторону, но не поднял глаз. — Здесь не любят тех, кто другой. Это видно. Пауза. — Если тебе понадобится какая-то помощь, Гарри, иди ко мне. Я обязательно помогу тебе чем смогу. Мне не хочется, чтобы ребенок страдал в одиночку из-за взрослых людей.  Гарри медленно спрятал руки в рукава, чтобы не было видно дрожания. — Вы можете пострадать. Люди испугаются, что я неправильный. И вы рядом. Они подумают, что вы тоже… такие. Профессор выдохнула. — И всё же. Если тебе станет тяжело — ты знаешь, где найти меня. Гарри кивнул. Он встал, собирая вещи аккуратно и медленно, чтобы движения не расползались. — До свидания, профессор Кэрроу. И… спасибо. — он не улыбнулся губами. Только дыханием. Это была самая искренняя благодарность, на которую он был способен.

***

— Что? — Гарри не поднял взгляд, смотрел на пол и тер пальцы, словно считал в воздухе то, что видно только ему. Смех вокруг звенел и резал по ушам. Слишком громко, слишком близко. Их слова он слышал будто через стекло, но точно понимал смысл. — Ты же… правда с грязной кровью, да? Поэтому ты глаза не поднимаешь? Ты больной! Он больной! — выкрикнул первокурсник. Гарри слегка кивнул, будто подтверждая что-то очевидное, и аккуратно сел рядом с ними, не понимая, почему они отшатываются. Его плечи были спокойны, дыхание ровное. Только пальцы всё так же тихо вертелись у груди. — Нельзя сидеть рядом с нами, больной! — девочка вскрикнула, сжав руки перед собой. — Просто не подходи! Они начали фукать, и Гарри прикрыл уши ладонями на секунду, но не от обиды, а потому что звук был неприятным. Когда стихло, он убрал руки и произнёс всё тем же ровным голосом: — Вы странные. Все замолчали. — Вы говорите, что я отвратительный, — он снова потер пальцы, — но я не выбирал свою кровь. Это сделали те, кто меня родили. Я просто результат. — он чуть наклонил голову. — А некоторые из вас тоже родились в магловских семьях. Но вы почему-то называете меня грязнее. Почему? — Потому что ты заразный! Ты никогда не будешь нормальным! Никто тебя не полюбит! — резко выпалила девочка. Гарри кивнул, будто это было логичным выводом. — Хорошо. — потом добавил, всё так же спокойно: — Мне не нужна девушка. — они переглянулись, не понимая. — Мне нравятся мальчики. Так проще. Они… яснее. Их лица перекосило от страха и брезгливости. Смех снова разорвал шумом внутреннее пространство, Гарри закрыл уши на дыхание, затем убрал руки, когда шум стих. Снова уставился на пол. — Ты отвратительный! — возмутился другой мальчик, который стоял напротив него, — Ты больной, еще и гей! Гарри тихо выдохнул носом, что-то вроде едва заметного смешка. — Я не хочу ссориться, — сказал он. — Ссоры делают больно. Сначала одному. Потом всем. Из этого обычно вырастает война. — он чуть поднял подбородок, но глаза остались на уровне их коленей. — Вы войны хотите? — …Нет… — проронили несколько голосов. Он кивнул, будто зафиксировал ответ. — Тогда лучше, если мы будем… просто спокойно рядом. Я могу быть полезным. — сказал, будто это обычное предложение. — Если я стану врагом, то вам будет плохо. Я не хочу этого. Давайте… не будем. — Ты нам угрожаешь?! — вскинулась девочка. — Нет, — он покачал головой. — Я объясняю результат. Но кто-то сзади в этот момент выплеснул на него ведро мусора. Мусор лип к одежде, пах кислым и грязью. Теплая жидкость стекала по шее. Гарри просто моргнул. Поднялся. Пальцы сжались, разжались. Он посмотрел не в глаза, а чуть выше плеча мальчика, бросившего мусор. — Почему вы меня обижаете? — шепнул он. Его руки опять сами начали двигаться, пальцы сворачивались, разгибались, будто перебирали невидимую нить. Так легче было ему дышать. Он сел на самый край дивана. Стал таким маленьким, чтобы не занимать место; чтобы его было меньше. — Посмотрите на него… он даже не может ответить, — сказал кто-то. — Он и правда больной, — прошептала девочка. В гостиную внезапно зашли те пятеро, громко посмеиваясь.  — Они исчезают прямо у входа! Может там и умерли? — сказала Элизабет, — Это же странно.  — Не знаю, Элизабет. Перестань. Мы минуту назад обсуждали про это. — сказала Астрея монотонно.  — Она готова обсуждать про это всю свою жизнь, пока не умрет, — захохотал Арктур, и Элизабет резко развернулась и ударила в плечо. И сразу начали драться руками.  Том и Астрея уселись на диван, и увидели Гарри, ушедшего глубоко в себя. И громко вздохнули, смотря друг на друга. Альтаир скрылся в комнате. — Почему тут такая тяжелая атмосфера? — спросила вдруг Элизабет, отдышавшись и посмотрела вокруг. И поняла взгляды своих друзей, когда повернулась к Гарри. Молча оглянулась, и поморщилась. Сделала вокруг своих друзей вакуум, чтобы их никто не услышал. И сам Гарри, который кажется ничего не замечал. — Он реально ненормальный. Что это он сидит здесь, и не собирается убрать с себя грязь?— с отвращением высказалась Элизабет. — Мне что-то его жалко. Разве нельзя вылечить эту болезнь? — шепотом спросил Том, забывая, что его никто не услышит. — Нет. Мистер Малфой ведь сказал, чтобы мы воспользовались его беспомощностью, чтобы убить. — спокойно сказала Астрея. — И вы реально готовы убить человека? — возмутился Арктур. — Но он не человек, а бальной. — сказала Элизабет, и все четверо посмотрели на Гарри, который просто сидел, и что-то считывал в уме.

***

Гарри особенно ненавидел Гарри Поттера, но лишь по той простой причине, что с его-то лицом родился больным человеком, а Поттер оказался выдающимся волшебником. Почему он не стал таким же? Это было такое жестокое проклятье? Вуд терпеть не мог свое знаменитое лицо, которое ничего хорошего не сулило. Он был полным противоположностью знаменитого героя. Он уже родился отсталым ребенком.

***

— Ребята, а вы действительно дружите с Гарри? — спросил он с той самой лёгкой интонацией. — С этим? Нет, конечно, — внезапно вырвалось у Тома. Раздалась страшная тишина. В тишине можно было расслышать даже стук их сердец: резкий, срывающийся, бьющийся в унисон с тревогой. Счастливое выражение Гарри сначала чуть дрогнуло, а затем застыло. Радость не угасла окончательно, а просто замерла, как будто время приостановилось. Он воспринял это как шутку, но тишина была слишком настоящей, многозначительной. Он не видел их глаз, его веки, как всегда, были опущены, но Ло видел всё. И в этих глазах не было смеха. Там была паника, настоящий ужас. Такое не сыграешь, даже ради розыгрыша. Знать правду изначально не равно на то, что ему не станет больно. Особенно тогда, когда ты успел впустить их под самую корень своего сердца. Ему было больно. От своей боли не избежать. Злился сильно не только на них, но и на самого себя, ведь не учел такой исход, позабыл обо всем, утверждая, что их ненависть может перерасти в дружбу. Какая же это была ошибкой! Все пропало! Боль стала слишком великой. — Ты говорила, что веришь мне, Элизабет… — прошептал Гарри сдавленно, поднимая глаза полные слез, и вертел руками. Себя ненавидел за то, что не совладал собственными конечностями. Ведь наверное друзьям опять стало страшно от его жестикуляции. — Я соврала! — вскрикнула она, и разрыдалась, захлёбываясь в собственных рыданиях. Она вцепилась пальцами в свои кудрявые волосы и сжалась, пряча голову в колени, будто хотела исчезнуть. Все четверо плакали. Мир, в котором жили лучшие друзья, рухнул. Разбилось вдребезги. Всё, во что он хотел верить, исчезло. Но... Гарри хотел простить. Даже сейчас, после всего. Когда отошёл от них на несколько метров, стоя к ним спиной, он ждал и надеялся. Хотел услышать, как кто-то встанет, бросится за ним и скажет: «Прости, Гарри, я умоляю…» Тогда он бы простил.

***

Поломанный Гарри, в котором всё ещё теплилась последняя искра надежды на снисхождение, на любовь, на спасение, стоял в том самом родном месте. Недалеко от особняка, но уже в гуще леса, где их никто не найдёт и не увидит. Его трясло, но не от холода, а от усталости. От того, что внутри всё дрожало, крошилось и стекало сквозь пальцы, как вода. Слёзы текли бесконечно. Лицо оставалось каменным, ни гримасы, ни крика, ни боли. Только беззвучное изнеможение. Он был истощён этой травмой. Так, как только может быть истощён человек, которого предавали слишком много раз. Сколько ещё? Сколько ещё можно разбивать одно и то же сердце, чтобы окончательно его уничтожить? В книгах писали правду: близкие знают, куда бить, чтобы ранить сильнее всего. Но это было больше, чем удар. Его выпотрошили. Оставили шелуху, тело, из которого наружу сочится лишь кровь. А всё, что было внутри, вывернуто, разбросано. Как будто его разорвали и оставили лежать. И он именно так себя сейчас и чувствовал. В этот момент Остин-Оуэн молча подошёл к нему. Он видел: Гарри разбит. Настолько, что даже не сопротивляется. Просто стоит, дрожащий, одинокий, почти не живой. — Мои друзья… признались, что с самого начала ненавидели меня, — прошептал Гарри. Будто каждое слово через кровь. — И? — холодно отозвался Остин-Оуэн. Его голос был как лезвие. — Ты действительно думал, что они будут тебе друзьями? Лучшие, да? Неужели ни разу не задумался, с чего вдруг тебя кто-то полюбил? — Не говори так… — слабо выдохнул Гарри, поднимая взгляд. Он не смотрел в глаза. — Просто… просто выслушай меня. Я устал. Очень устал. От этой бесконечной ненависти ко мне. Я просто хочу… — Хочешь любви? — презрительно фыркнул Остин, вытирая нос, ведь ветер холодный, а Гарри даже не подумал о заклинаниях тепла. — Поэтому ты и нянчился с этими ублюдками? Которые, блять, изначально тебя ненавидят? Ты же, сука, знал! Какой исход ты ожидал? А как же тот рыжий? Где он, Гарри? — каждое слово Остина, как гвоздь в грудную клетку. Сердце Гарри, уже растерзанное, начинало кровоточить ещё сильнее. — Чего ты на меня так смотришь? — резко бросил Остин. — Ты ведь ради их любви делал всё, что угодно. Терпел, когда тебя обвиняли, унижали. Настолько был слеп? А теперь пришёл ко мне. Что ты хочешь найти во мне, а? Что, Ло не захотел залезть с тобой в постель? Не смог утешить, обогреть, полюбить? Вот и приполз ко мне, да, ублюдок? И Гарри упал на колени. Не потому, что хотел. А потому что не мог больше стоять. Ни физически, ни душой. — Прекрати, Оуэн… — прошептал он, не замечая, как глаза Оуэна вспыхнули от внутренней злости и бессилия. Он не видел, как по щекам Остина катились слёзы, гневные, горячие, настоящие. — Какой же ты… урод, — прорычал Оуэн. — Моральный урод! Ты сам себя до этого довёл! Чего ты ищешь в других, Гарри, когда всё это время был я? Почему ты лезешь ко всем подряд? Я уверен, ты пришел ко мне в последнюю очередь, я прав? Хочешь, чтобы я выслушал? Ха!— он заорал во весь голос, как раненое животное. Смешанные чувства клубились в груди Гарри, как что-то липкое, вязкое, почти чудовищное. Будто боль имела вес, форму и дышала прямо под его рёбрами. Он не смотрел ни на кого, только в снег. Чистый, искристый, равнодушный. Гарри стоял всё ещё в одном лишь костюме. Холод проникал в кожу, сковывал кости. Руки, ноги давно замёрзли, пальцы не чувствовали себя живыми, но ему было всё равно. — Просто… выслушай и пойми… — выдохнул он, голос сорвался на дрожь. В этот момент в него полетел камень. С ближайшей земли. Снег не успел его укрыть. Он попал точно в голову. Гарри пошатнулся и молча сидел, а по его лбу медленно поползла тонкая струйка крови. — Заткнись, Гарри! — выкрикнул Оуэн. Его голос срывался от злости. — Лучше скажи мне, ты полез к нему?! Гарри едва понял, что услышал щелчок. Он поднял взгляд. Оуэн стоял, держа пистолет. Дуло смотрело прямо ему в лоб. — Что ты… что ты делаешь? — прошептал Гарри. Он медленно поднялся с колен. Тело шаткое, ноги ватные. — Ты собираешься убить меня? — Отвечай, сука! — заорал Оуэн. — Ты целовался с ним? С Ло? Или с этим новеньким, мразь? Или вообще к своим друзьям лез?! Ты к ним, да?! В постель, в губы, в объятия, куда?! Куда ты полез, Гарри?! Он кричал так, что голос срывался в хрип. Он буквально пылал от ярости. Гарри отступил назад, тяжело дыша. — Оуэн… опусти пистолет… — Не отвечаешь, ублюдок. — истерически засмеялся тот. — Значит, ты опять предал меня. Гарри только теперь заметил, что Оуэн плакал. Слёзы стекали по его лицу. — Ты… ты плачешь? — шепнул Гарри. И впервые в жизни подумал, что скорее всего это конец. Его жизнь оборвется в этом месте. В холодном, магловском месте, где его никто больше не найдет. Покинутый и преданный всеми, кого все ненавидели. — Ты не понимаешь, что я чувствую, Гарри! — выкрикнул Оуэн. Его голос разрывал лес. — Пора всё закончить. Я убью тебя, Гарри. Заберу твою жизнь. Потому что ты должен был принадлежать только мне! Он шагал ближе, всё ближе, сжимая в руке оружие. — А мы… постоянно не вместе! Ты там, я здесь! Думаешь, мне легко? Думаешь, мне сладко, зная, что ты с кем-то другим? Что ты смотришь на кого-то, улыбаешься кому-то, дышишь рядом с кем-то?! — он срывался в крик, в отчаяние. — Ты только мой, Гарри! Почему ты до сих пор этого не понял?! Почему, чёрт возьми, ты не видишь, как я задыхаюсь от одной мысли, что ты не рядом?! Гарри продолжал стоять. Слёзы лились по щекам. — Мне не угнаться за ними. А вдруг ты полюбишь кого-то другого?! — Оуэн задыхался. Глаза полны безумия. — Ты сам виноват в своей же смерти, чертово неудачник! Я… убью тебя, Гарри, — прошипел он, и выдернул пистолет перед собой. — И тебе стоит бежать. Защищаться. Заклинания, плевать. Я всё равно иду за твоей жизнью. Он резко указал вглубь леса: — Беги! — Бежать? — не понял Гарри, нахмурив брови. — Как это... бежать? Это как... в снежки? Остин наклонился, роняя миллион слез, понимая, что его любимый не может понять такие простые вещи даже в момент опасности. — Да, душа моя, но на этот рад в снежки может стать летальным. И Гарри побежал. Он просто бежал, как тот, кто ещё хочет остаться живым. Он спотыкался, падал и сбивал руки в кровь. Дышал, как будто проклинал каждый вдох. Мороз резал лицо, лёгкие горели от воздуха, в ушах стоял только шум и животный страх. Он не мог поднять палочку. Не смог ударить в ответ, потому что за ним бежит всё ещё тот, кем он дорожил. Выстрел. Гарри упал на землю. Почувствовал что-то острое на спине, и резко сел на колени. Пытался убрать лишнее, но не мог понять что это вообще было. — Что ты... что ты сделал мне? — судорожно прошептал он, когда Остин подошел к нему. Сел напротив, и стал целовать в губы. — Мы вместе прямо здесь умрем. — Здесь Ло. Я его чувствую, Остин. — Не смей говорить о других! — закричал от ревности и ударил по лицу, что тот упал. Головокружение усиливалось, но Гарри не хотел так заканчивать свою несчастную жизнь. — Прекрати... Я должен... я... — Тебя никто от меня не спасет, Гарри. Остин направил на него пистолет, и выстрелил, но мальчик успел магией направить его дуло в другое место. Но крови было достаточно. Достаточно, чтобы умереть. Гарри прошептал заклинание, что его парень просто замер без всякого движения. Он не смог сдвинуться, и пришлось смотреть и слышать рыдание отчаянного любимого. — Не плачь, Гарри. Отпусти меня, и мы сможем уйти отсюда. Вместе. Гарри сидел и рыдал навзрыд. Он ничего не видел вокруг себя, а чувствовал маглов, которые искали Остина, и Ло, который пришел за ним. Минута, когда придет Ло, а из его рта начали течь кровь. Быстрыми, ловкими движениями наколдовал иллюзию, будто он лежит мертвый, а Остин будет делать то, что он скажет. Империус. Ло ничего не заметил. Гарри заставил его отвернуться, и внушил, что маглы близко. Но до их прихода оставалось еще двадцать минут. А Гарри уже не мог двигаться от потери крови. Он лежал в этом холодном месте, где каждый вдох был как попытка втянуть воздух сквозь густое, вязкое стекло, где каждая клетка его тела, каждая мышца, каждый нерв словно сопротивлялись сами себе, как будто они не хотели подчиняться тому, что происходило, и в то же время ум просил: дыши, дыши, держись, держись, и он пытался, но воздух бежал сквозь грудь слишком медленно, слишком неровно, и сердце стучало так быстро, что казалось, оно хочет выскочить, а разум кричал тишиной, кричал пустотой, кричал тем, что никто не услышит, что никто никогда не услышит, а он все равно хотел остаться, остаться здесь, в этом резком, обжигающем свете, в этом звуке, который резал уши и вибрировал в груди, и пальцы сами начали дрожать, сжимая воображаемые края мира, как будто он держался за что-то, чего уже не было. Я не хочу умирать. Я не хочу этого. Я хочу остаться. Я хочу дышать. Я хочу… Дальше не было слов, был медленный удар сердца, этот дрожащий воздух в груди, и это желание жить, которое стучало, стучало, стучало, несмотря на то, что тело уже почти перестало слушаться. А оно когда-то идеально его слушалось? Вообще никогда. Любая секунда может оборваться, и он всё равно держался, потому что он не мог не держаться, потому что жить - это значит держаться, даже если никто не поддерживает, даже если никто не замечает, даже если никто не поймет, даже если весь мир рушится вокруг и внутри. Гарри плакал. Хотел наконец быть услышанным. Кем-то действительно хорошим. Кем-то, кто правда его будет слушать, и никогда не станет рушить его жизнь. Он осознал, что его изнасиловал в первый раз не его любимый человек, а кто-то другой, профессор в школе. Гарри, доверчивый малый, который интерпретировал его действия, как к любящему человеку, был до глубокого разбит. Он не понял, что значит быть действительно использованным кем-то. И Остин его не понял. Он выпустил из себя этого Оуэна, и сделал то, чего он обещал не делать. Во время их знакомства. Во время знакомства нового Остина, когда понял, что он заболел страшной болезнью. Гарри был так разбит. Истекая кровью в этом месте, он решился на отчаянный шаг. Принял решение, что умереть здесь и сейчас - это милосердие от жестокой жизни, ведь больше не будет страдать от окружающих его людей. — Ты не умрешь, Гарри. Я хотел тебя обезвредить. Сейчас придут мои люди, и я передам тебе им. Таким образом, ты всегда будешь перед моими глазами. Ты не будешь жить вдали от меня. Сделаю так, будто я тебя нашел. Гарри медленно повернул к нему голову, и понял очередной раз, что значит быть обманутым. "Лучше бы я умер."

***

Не сказать словами то, что он чувствовал, пребывая в той самой клетке, где оттуда люди не выходили живыми, а если происходило, то превращались в безмозглых чудищ, которые ничего, кроме убийства, не смыслят. Гарри отказывался им передавать тайну, секрет, откуда он таким взялся. Ведь сам факт того, что он вообще выжил в этой клетке, и изо дня в день, ощущая омерзительную, адскую боль во всем теле, все равно оставался разумным. Его тело совсем не поменялось. Да вот только Гарри менялся сам. В этой клетке он осознал, что уже может смотреть людям в глаза. Речь стала внятной. И больше не вертел руками. Он сам на себя не был похож. Мысль стала ясной. Спустя шесть месяцев Гарри поменялся в лучшую сторону. Его волосы стали черными из-за мучений, что он перенес все эти длинные дни. И с каждым разом, когда боль просачивалась в каждой клетке; когда он кричал в агоний, не понимая, как отключить боль, месть зарождалась в нем. Она стала крепка, как сталь. Позже он договорился с самим маршалом Уайтом. Нынешний Гарри уже знал, что такое месть, и она не как в сказках, а как знают её обычные люди: тугую, выматывающую, тихую, которая растёт внутри с каждым днём. Он видел мысли маршала и других, кто сидел рядом: власть, похоть, любопытство, игра. Ничего святого. Ничего человеческого. — Мы, волшебники, умеем колдовать точно филигранно, — произнёс Гарри медленно, лежа в железной клетке, оставляя на полу тёмные пятна свежей крови. — Наша магия прекрасна, маршал Уайт. Я хочу предложить вам сделку. Ту, которая вам понравится. Маршал не ответил. За него спросил Карберт Уолл - «Достопочтенный Его Превосходительство». — Какая сделка? Гарри приподнял голову. Его голос оставался мягким, будто разговор шёл за чайным столом, а не среди запаха железа и крови: — Я умею менять людей. Я владею Империусом так, как никто. Я могу подчинять человека полностью. Я мог бы служить вам. Но все это умею только Я! Только лёгкий шорох одежды. Они переглянулись. — Но чтобы подчинить все страны, — продолжил он, — нужно нечто большее, чем заклинание. Нужна структура. Место. Машина. Сеть. Я могу её построить. Но вы должны будете создать для неё огромную, повторяющуюся, множащуюся основу. Когда он произнёс слова «все страны», их глаза вспыхнули одинаковым алчным светом алчным. — Я скажу, где прячутся волшебники, но убивать их нельзя. Их нужно поймать. Мы будем извлекать их магию. Я вложу эту магию в сеть, которую вы построите. И сделаю так, чтобы вся она превращалась в Империус. Тогда достаточно будет одного моего сигнала, одной мысли, и страна станет вашей. Все будут слушаться только вас. Маршал прищурился. — С чего ты так поступаешь с теми, кто был твоими? И с чего мне верить тебе? Гарри пусто улыбнулся. — Эти люди выгнали меня из магического мира за то, что я был больным. А вы, — он коснулся пальцами решёток клетки, — смогли меня вылечить. Поэтому я благодарен. Я просто возвращаю должное. Если, конечно… вы поверите мне.