Проект «Вспыхни»

Боль проносилась по всему телу, разрывая его изнутри. Каждая клетка горела в невыносимом аду давлении, токе, скользящем по коже, вползающем в мышцы, в кости, в сам разум. Белая клетка давно стала привычным местом, но от этого не менее невыносимым. Это было место, которое не пережил ни один маггл. Многие умирали здесь, расплавляясь в кровавую массу, где уже невозможно было различить плоть и кости. Другие выживали, если это вообще можно было назвать жизнью, превращаясь в безликих, искажённых существ, от которых отворачивались даже те, кто их создал. Бесчисленные попытки сделать из обычных людей нечто со способностями заканчивались провалом. Только Гарри выдерживал. Он не превращался ни во что. Как и тот самый вампир, которого маглы поймали случайно. Гарри почти потерял голос от боли и от крика. Он кричал слишком долго, слишком отчаянно, пока крик не превращался в хрип, а потом в беззвучное раскрытие рта, но даже тогда боль не прекращалась. Маршал Уайт и остальные учёные наблюдали за ним внимательно, хладнокровно, словно за экспериментом, а не за живым человеком. Они пытались выбить из него правду. Кем он является на самом деле, почему не ломается, почему не умирает. Но Гарри был нем, как рыба. Он терял силы, часами лежал на холодном полу клетки, цепляясь за остатки сознания, стараясь сохранить разум, потому что пытки ни на день и на час не прекращались. Прошло два месяца. И тогда он впервые почувствовал это. Сначала едва заметно. Пальцы дрогнули. Так, как он хотел. Гарри не сразу понял, что произошло. Он замер, не дыша, словно боялся спугнуть это ощущение. Потом снова попробовал, и пальцы послушались. Позже, после очередной пытки, он полностью выпрямил руки. А голова… голова больше не дёргалась, не запрокидывалась назад. Она подчинялась. Он контролировал её. Счастье накрыло его внезапно, почти болезненно. Гарри перестал замечать учёных, не слышал маршала, который засыпал его вопросами. Всё его внимание было обращено только на тело, на себя. Он повернул голову так, как хотел. И осознание ударило в мозг, почти оглушая. О, Мерлин. Он двигал головой, как все люди. Его глаза больше не метались беспорядочно. Он мог удерживать взгляд. Сколько угодно. Он протянул руку к стене клетки и закричал. Гарри кричал от безмерного счастья. Он не мог поверить. Как? Почему? Куда исчезла болезнь? Это из-за тока? Из-за боли? Из-за этих бесконечных мучений? Он заворожённо смотрел на свои вытянутые руки, поднимал их, вращал, тянул вверх, выше головы. Так, как делают все нормальные люди. Так, как он мечтал всю жизнь. Гарри заплакал. Он прикоснулся руками к щекам, о, Мерлин, своими руками, и слёзы хлынули так сильно, что мир расплылся перед глазами. Он не пытался их остановить. — Я… — выдохнул он и замолчал, потому что слов не хватало. Гарри широко, неловко, по-детски улыбался. Он вновь прикоснулся к своему лицу, к щеке, к губам, к глазам. Провёл ладонями по волосам. Это было похоже на чудо. Нет... это и было чудо. Смеялся и плакал одновременно. Шептал что-то бессвязное, спасибо, Мерлин, пожалуйста, ещё чуть-чуть, не забирайте, не отнимайте. Он боялся даже моргнуть, будто счастье могло исчезнуть, если он перестанет его чувствовать.

***

Уже не больного Гарри было трудно удержать от безумства, от мести. Герберт не предполагал, что его обещание станет роковой ошибкой. Он думал лишь о спасении магического мира. — Кажется, мы найдём общий язык, — холодно улыбнулся маршал Уайт, стоя по ту сторону клетки вместе со своим сыном, Остином Янгом. Гарри сидел на белом полу, опершись спиной о стену, и думал. Он думал о выходе, о свободе. О том, как именно он выберется отсюда и как магглы перестанут быть его хозяевами. — Я вижу, ты изменился за то время, что провёл здесь, — продолжил Уайт, уже привыкший к его молчанию. Он давно понял, что Гарри не даёт ничего ценного просто так. — Думаю, ты помнишь моего сына. Он указал на Остина. — Вы ведь раньше… дружили. В приюте. Не так ли? Гарри медленно поднял голову. И всё ещё не мог привыкнуть к лёгкости внутри. К тому, что больше не чувствует гнёта собственного тела. Он спокойно смотрел прямо. Остин побледнел. Его глаза расширились от шока, когда он увидел Гарри, стоящего перед ним без признаков болезни. Он сглотнул и поспешно спрятал свое обожание за маской безразличия, стараясь не выдать себя перед отчимом. — Я помню, — ровно сказал Гарри. — И помню, что он - обманщик. Уайт с интересом, почти с удовольствием, посмотрел на него, ожидая продолжения. — Ваш сын ушёл от вас недалеко, — продолжил Гарри. В его голосе не было ни злости, ни дрожи, а только холодная ясность. — Я думал, что впервые увижу его спустя столько лет, но он солгал мне. Пытался убить, а потом привёз сюда. К вам. Остин молчал. Его пальцы в карманах сжались до побелевших костяшек, будто он удерживал себя самого. Гарри смотрел на него долго. И в этом взгляде было куда больше угрозы, чем когда-либо. — Ты расскажешь мне, кто ты такой? — спросил Уайт, заметив, с какой откровенной ненавистью Гарри смотрит на его сына. Гарри медленно перевёл взгляд на маршала и склонил голову набок. В жесте сквозила насмешка. — А какова выгода правды для меня? — усмехнулся он, не отрывая взгляда от Уайта. — Ты хочешь выгоды? — Как минимум, остаться в живых, — с издёвкой произнёс Гарри и перевёл взгляд на пришедшего. Это был Карберт Уолл — «Достопочтенный Его Превосходительство». — Здравствуй, Гарри Вуд, — тепло улыбнулся он, не подозревая и не замечая, что Гарри начал читать его с той самой секунды, как тот появился в дверях. Уже знал, кем он был. Уже понимал, чего именно тот жаждет от этой жизни. — Вы мне уже нравитесь, — коротко рассмеялся Гарри. — Вы теплее, чем тот, кого вы обычно за мной посылаете. Откровенно лгал, внутренне повторяя, что все они одинаковы, кровожадные ублюдки. И нет на свете ничего хуже, чем люди, которые прикрывают жестокость улыбками и титулами. Гарри смотрел на них спокойно, но теперь с позиции силы. — Ты ведёшь себя так, будто мы с тобой уже знакомы, — заметил Карберт Уолл, делая шаг ближе к клетке. — Это безрассудно. — Это наблюдательность, — спокойно ответил Гарри. — Я привык читать людей, когда тело долго не слушается, ведь остаётся только ум. — Значит, ты считаешь себя умнее нас? — холодно спросил Уайт. — Нет, — Гарри пожал плечами. — Я считаю вас предсказуемыми. Вы хотите понять, кто я, чтобы решить, что со мной делать. Вы хотите классифицировать меня, — произнёс Гарри продолжив разговор. — Присвоить определение, чтобы встроить в вашу систему координат. Это естественно. Любая власть начинается с терминологии. Карберт Уолл слегка наклонил голову, принимая тон. — Классификация - это первый шаг к пониманию, — ответил он. — Без неё невозможно принять решение. — Ошибаетесь, — возразил Гарри. — Иногда классификация - это способ избежать понимания. Если вы назовёте меня «объектом», «аномалией» или «экземпляром», вам не придётся задаваться вопросом, имею ли я право на выбор. Уайт нахмурился. — Я перестал быть подопытным в тот момент, когда ваши методы перестали меня ломать, — спокойно сказал Гарри. — С этого момента я стал проблемой, а они требуют диалога. Карберт медленно улыбнулся. — Хорошо. Тогда начнём с фактов. Ты выжил там, где биология должна была сдаться. Это противоречит всем известным нам законам физиологии. Объясни. — Потому что вы опираетесь на неполную картину мира, — ответил Гарри. — Вы изучаете человека, исходя из предположения, что он - это замкнутая система, но есть иные переменные, которые вы принципиально не учитываете. — Например? — сухо спросил Уайт. — Например, существование магии как фундаментального явления, — сказал Гарри, глядя прямо на него. — Не религиозного конструкта, а реальной, измеримой силы, встроенной в структуру мира. Наступила пауза. — Ты утверждаешь, что магия существует, — произнёс Карберт осторожно. Его горло внезапно пересохло. — Я утверждаю, что она давно существует, — поправил Гарри. — Просто ваш мир предпочёл вычеркнуть её из научного дискурса, объявив мифом. Мы же нет. — «Мы»? — переспросил Уайт. Гарри чуть склонил голову. — Волшебники. Это слово прозвучало весомо. — Существует параллельное сообщество, — продолжил он. — С собственной инфраструктурой, системой образования, правом, историей. Мы скрываемся из необходимости. Контакт с маггловским миром уже приводил к катастрофам. — Ты говоришь о тайном обществе? — уточнил Карберт. — Организованном? — Более чем, — ответил Гарри. — Например, школа чародейства и волшебства Хогвартс. Учебное заведение, существующее более тысячи лет. Именно там обучают контролю над магией, этике её применения, ответственности за вмешательство в немагический мир. Остин резко выдохнул, но промолчал. — И ты… учишься там? — спросил Карберт. — Естественно, — сказал Гарри. — Я - волшебник, получающий образование. Моё состояние, которое вы считали исключительно неврологическим дефектом, было осложнено нестабильным магическим ядром. Ваши эксперименты не исцелили меня. Они сняли блок, который годами удерживал мою магию в подавленном состоянии. — То есть, — медленно произнёс Уайт, — мы вмешались в уже существующий процесс. — Именно, — кивнул Гарри. Он замолчал, давая словам осесть. — Теперь вы знаете, кто я, — сказал Гарри наконец. — И вы стоите перед выбором. Либо вы признаёте, что ваш мир не единственный, и вступаете в диалог; либо продолжаете рассматривать меня как ресурс. — он посмотрел на Карберта. — Но учтите, магическое сообщество крайне чувствительно к подобным нарушениям. — Ты угрожаешь? — спросил Уайт. — Я информирую, — спокойно ответил Гарри. — Это разница между дикарством и цивилизацией. — он выпрямился. — Я волшебник. Студент Хогвартса. Карберт Уолл не изменился в лице. Создалась между ними небольшая пауза, в которой он перестраивал картину мира. — Значит, мы имеем дело не с аномалией, — произнёс Карберт наконец, — а сообществом, существующим вне нашей правовой системы. — он говорил медленно, подбирая формулировки так, словно уже диктовал меморандум. — И, судя по всему, обладающим инструментами воздействия, которые мы не контролируем. Карберт посмотрел на Гарри, как на переговорщика. — Это многое объясняет, — продолжил он. — Мы десятилетиями фиксировали аномальные инциденты, не имея возможности выстроить причинно-следственную связь. — он сделал шаг ближе к клетке. — Вы понимаете, мистер Вуд, что подобное открытие не может остаться на уровне личного признания? — Понимаю, — ответил Гарри. — Именно поэтому я говорю это вам. Карберт едва заметно кивнул. — Разумный выбор адресата, — признал он. Скрестил руки за спиной. — Если ваше сообщество действительно существует, значит, мы находимся в состоянии фактического незадекларированного сосуществования двух цивилизаций на одной территории. Уайт нахмурился. — Это угроза национальной безопасности, — резко сказал Уайт. — Такие реальности имеют свойство становиться угрозами. Карберт перевёл взгляд на Гарри с Уайта. — Вы утверждаете, что магическое сообщество намеренно избегает контакта. Почему? — Потому что каждый раз, когда контакт навязывался силой, — ответил Гарри, — он заканчивался войной. Карберт медленно выдохнул. — Тогда ваша изоляция - это не проявление враждебности, а стратегия выживания. — Именно. — Интересно, — тихо сказал Карберт. — Мы десятилетиями пытались создать «превосходство», не понимая, что живём рядом с ним. Не осознавая, что технологическая гонка велась… не в одиночку. — он сузил глаза — Скажите, мистер Вуд. Если бы ваш Хогвартс узнал о том, что здесь с вами сделали… каков был бы их ответ? — Никакого. Карберт нахмурился. — Прошу прощения? — Они бы ничего не сделали, — повторил Гарри. — потому что я для них не существую. В лаборатории стало тише. — Волшебники изгнали меня, — продолжил он тем же ровным тоном. — Не официальным приказом, разумеется. Всё было гораздо цивилизованнее. Мне объяснили, что моё состояние «несовместимо с требованиями магического сообщества». — он усмехнулся. — Болезнь, неконтролируемое тело. «Опасность для себя и окружающих». Они не хотели тратить ресурсы на того, кто не вписывается в образ волшебника. Хогвартс - школа для сильных, а я не вписывался в их магический мир. В волшебном мире, мистер Уолт, не рождаются такие больные дети, как я. — в его глазах блеснула боль. Уайт бросил на него резкий взгляд, но Гарри не заметил. — Значит… — медленно произнёс Карберт, — магическое сообщество сознательно отказалось от вас. — Да, — спокойно подтвердил Гарри. Сделал паузу. — Поэтому, когда вы спрашиваете, каков был бы их ответ… — Гарри поднял глаза. Теперь он смотрел прямо. — Ответа бы не было. Для них я являюсь ошибкой, которую удобно забыть. Карберт молчал. — Ирония в том, — продолжил Гарри, — что именно вы сделали то, чего они не смогли. Или не захотели. — он посмотрел на свои руки. Сжал пальцы. Разжал. — Пытаясь сломать меня, вы… вылечили. Сняли то, что годами удерживало моё тело в тюрьме. Вы дали мне контроль над собственным телом и свободу. Возможность быть тем, кем они отказались меня признать. — он снова посмотрел на Карберта. — Поэтому да. Я вам благодарен. Это признание прозвучало страшнее любой угрозы. — И в качестве благодарности, — продолжил Гарри мягко, почти доверительно, — я готов рассказать вам то, что магический мир скрывает столетиями. Уайт резко выпрямился. — Ты собираешься предать их? Гарри повернул к нему голову. — Они предали меня первыми. — и снова обратился к Карберту: — Я знаю, где они прячутся и как маскируют территории. Какие точки соприкосновения с вашим миром считают «безопасными». Я знаю, как они стирают память; где расположены ключевые узлы. И главное, я знаю, чего они боятся. — наклонил голову. — Вы хотели превосходство. Я могу его дать. Карберт смотрел на него уже иначе. — Вы уверены, что хотите пойти этим путём? — спросил он тихо. Гарри устало улыбнулся. — Я уже шёл по чужому пути, — сказал он. — И меня с него выбросили. — выпрямился. — Теперь я выбираю сам. Мы, волшебники, умеем колдовать точно филигранно, — произнёс Гарри медленно, сидя в железной клетке, оставляя на полу тёмные пятна свежей крови. — Наша магия прекрасна, маршал Уайт. Я хочу предложить вам сделку. Ту, которая вам понравится. Маршал не ответил. За него спросил Карберт Уолл - «Достопочтенный Его Превосходительство». — Какая сделка? Гарри приподнял голову. Его голос оставался мягким, будто разговор шёл за чайным столом, а не среди запаха железа и крови: — Я умею менять людей. Я владею Империусом так, как никто. Я могу подчинять человека полностью. Я мог бы служить вам. Но все это умею только Я! — они переглянулись. — Но чтобы подчинить все страны, — продолжил он, — нужно нечто большее, чем заклинание. Нужна структура. Место, машина и сеть. Я могу её построить, но вы должны будете создать для неё огромную, повторяющуюся, множащуюся основу. Когда он произнёс слова «все страны», их глаза вспыхнули одинаковым алчным светом алчным. — Я скажу, где прячутся волшебники, но убивать их нельзя. Их нужно поймать. Мы будем извлекать их магию. Я вложу эту магию в сеть, которую вы построите. И сделаю так, чтобы вся она превращалась в Империус. Тогда достаточно будет одного моего сигнала, одной мысли, и страна станет вашей. Все будут слушаться только вас.

***

Азкабан не знал времени. Камень не старел, стены не крошились, дементоры не уставали. Они сторожили надежду. Высасывали воспоминания, стирали имена, превращали людей в тени самих себя. Большинство заключённых давно перестали помнить, за что сидят, а некоторые - кем были. Пожиратели смерти выживали по иной причине. Ненависть - плохой источник света, но хороший якорь. Она не давала им раствориться полностью. Она держала их на плаву в этом холодном, гниющем ничто. Их забыли. Министерство говорило о них как о решённой проблеме, пережитке прошлого. Никто не задавался вопросом, что происходит с теми, кого запирают без срока, без суда повторного пересмотра, без шанса на смерть. Они сидели в темноте, и ждали собственные смерти. До той ночи. В ту ночь море вокруг Азкабана взбесилось. Волны били о скалы неестественно высоко, будто кто-то снизу толкал воду вверх. Небо было низким, тяжёлым, как перед казнью. Магия пришла без предупреждения. Камень Азкабана треснул изнутри, будто сама тюрьма перестала соглашаться с реальностью. Заклятия древних архитекторов рвались, как перетянутые нити. Охранные контуры вспыхивали и гасли один за другим. А потом взрыв. Башни разошлись по швам. Море хлынуло внутрь. Коридоры, где веками слышались лишь стоны, наполнились ревом воды и живыми, настоящими криками. И тогда он показался. Гарри Вуд шёл по развалинам Азкабана уверенно, не торопясь. Камень осыпался под ногами, дементоры рассеивались, как дым, не в силах приблизиться. Пожиратели смерти смотрели на него из своих камер. Глаза безумцев, стариков, призраков прежней ярости. — Гарри Поттер? — удивленно прохрипел кто-то. Гарри остановился. — Тот, кого ваш мир выбросил, — ответил он спокойно. — Как и вас. Он поднял руку и замки, державшиеся десятилетиями, рассыпались. Камеры открывались одна за другой. Магия, которой учили в Хогвартсе, здесь не работала бы, но это была иная магия. — Министерство назвало вас чудовищами, — продолжил Гарри, проходя между ними. — Оно решило, что вечное заключение гуманно. Что забыть вас безопасно. — он повернулся к ним лицом. — Я пришёл не спасать. Я пришёл, чтобы вы пошли за мной. Те, кто ещё мог стоять, поднимались. Те, кто не мог ползли. Ненависть в них вспыхивала заново, как угли под пеплом. — Почему? — спросил один из них. — Зачем тебе мы? Гарри посмотрел на них. — Потому что вы знаете, что такое война, — сказал он. — И потому что вы тоже поняли: магический мир любит справедливость только тогда, когда она удобна. Он развернулся к выходу. — Азкабана больше нет. Министерства, каким вы его знали, скоро тоже. Хотите уйти — уходите. Хотите мстить - это ваш выбор. Он сделал паузу. — Но если вы ищете мир, который больше не притворяется светлым… — его голос стал тише, — вы знаете, за кем идти. — Гарри Поттер... — кто-то за ним прошептал, что Вуд резко остановился. Повернулся, и увидел очень знакомое лицо. Он видел Пожирателя смерти раньше в газетах. Знаменитые последователи Темного Лорда. Августус Руквуд. Он шагнул ближе, обходя разрушенные стены и коридоры Азкабана. Он смотрел на Гарри так, как когда-то им восхищался. — Позволь уточнить, — начал он, скрывая свое отчаяние. — Ты утверждаешь, что ты Гарри Поттер? — Я Гарри Поттер, — сказал он, — но не тот, кого вы знали. Волшебники отвергли меня из-за болезни. Руквуд сглотнул, не смея ни на секунду отвести от него свой взгляд. Он был точной копией того, кого он раньше лично знал. Его пальцы дрогнули. — Выколите мои глаза, да это же гребанный сам Гарри Поттер! Только бы полностью покрасить волосы на черный цвет, и уже тогда не отличишь от него! — забормотал хрипло Корбан Яксли. — Я, знаешь ли, бегал за ним, когда он со своими дружками вывез из Министерства виновных волшебников. Храбрецом был. Вот уж не предполагал, когда краем ухом услышал, что через многих лет на свет родился точная корпия умершего Поттера! А теперь ты здесь собственной персоной! Зачем ты сюда явился? Явно не за добрым делом. Я верно говорю? — Я пришёл за альянсом, основанным на расчёте. Я предлагаю сотрудничество. — Сотрудничество? — нахмурил брови уже Трэвэрс. — Гарри Поттер, которого мы знали, не стал бы объединяться с теми, кого считал врагами. — Верно, — спокойно ответил Гарри, переводя взгляд на всех Пожирателей смерти. — Но я не он. — Пожиратели выглядели измождёнными, худыми, почти до изнеможения. — Я предлагаю вам выступить против волшебников вместе со мной. — Выступить против кого? — страшно удивился Корбан, в то время как Августус Руквуд был втянут в пучину воспоминаний Гарри, с его же позволения. — Против волшебников и маглов, и тех, кто их защищает, — ровно произнёс Гарри. — Волдеморт ненавидел маглов, и его идеология была ясна: слабые должны быть устранены, скрытые угрозы нейтрализованы. Я действую в русле этой логики. Не из страха или верности, а исходя из стратегии. Руквуд сжал подбородок, его глаза сузились. — То есть ты предлагаешь использовать идеологию нашего Темного Лорда для своих целей? — тихо спросил он, но в его голосе уже прозвучало уважение. — Именно, — ответил Гарри. — Магический мир сам себя ограничил моралью и законами. Они отвергли меня как больного, как слабого. Теперь я могу превратить их правила в инструмент. И да, с точки зрения Волан-де-морта, действия логичны. Уничтожение маглов и контроль над магическим сообществом оправданы. Руквуд замер. Затем, после короткой паузы, произнёс ровно: — Я согласен. Рационально это правильно. Если ты готов действовать, я с тобой. Корбан резко повернулся к нему: — Ты что, за время Азкабана совсем голову потерял? Есть время — надо выбираться отсюда! Я больше не хочу возвращаться сюда! — Я тоже! — поддержал Трэвэрс. Гарри хладнокровно кивнул: — Магический мир ещё не осознал, — спокойно произнёс Гарри, — что появился тот, кто не просто понимает, но и одобряет идеологию Волан-де-Морта. — сделал короткую паузу. — Однако прямое уничтожение маглов - это путь неэффективный. Это потребует слишком много времени. Нарушения Статута секретности неизбежны: сведения о магии, разрушениях и аномалиях разойдутся мгновенно. Их мир связан сетями информации. Стирать память систематически мы не сможем. У них слишком высокие технологии. Гарри поднял взгляд. — Именно это мы и используем. Корбан прищурился, и на его лице медленно проступило понимание. — Значит, ты предлагаешь не войну, а одномоментное решение, — протянул он. — Уничтожить всё и сразу. — Именно, — подтвердил Гарри. Корбан усмехнулся, коротко и жёстко. — Тогда я за. — он взглянул на Гарри оценивающе. — Забавно. Никогда бы не подумал, что буду сражаться плечом к плечу с тем, у кого лицо Гарри Поттера. — Думаю, наш Тёмный Лорд в гробу перевернулся, — хмыкнул Трэвэрс. — Вряд ли, — фыркнул Корбан. — учитывая произошедшее в то время, он бы, скорее, одобрительно кивнул. — Вот уж это точно, — усмехнулся Трэвэрс.

***

Элизабет стояла у двери кабинета, будто боялась сделать хоть один шаг. Её пальцы сжимали край подола, руки дрожали, сердце билось так, что казалось, оно сейчас разорвёт грудь. Она пыталась собрать слова, но они застряли в горле, как колючки. Каждый вдох отдавался в висках, и глаза наполнялись слезами, которые она отчаянно пыталась сдерживать. — Папа… — голос её прозвучал тихо, почти неслышно, словно она боялась, что если произнесёт его громче, сама рухнет. — Мне… нужно… сказать тебе… Герберт, сидевший за письменным столом, отложил бумаги. Его глаза, сначала усталые и задумчивые, мгновенно сфокусировались на дочери. Там, в её облике, он сразу уловил тревогу, но не мог понять её масштаб. — Что случилось, Элизабет? — его голос был ровным, сдержанным, но в нём проскальзывала лёгкая тревога, ощущение, что вот-вот что-то рухнет. Девочка сделала несколько дрожащих шагов вперёд, как будто каждый сантиметр давался ей с болью. Она закрыла глаза и попыталась вдохнуть побольше воздуха, чтобы слова вышли из горла, а не застряли там, разрывая её изнутри. — Я… — начала она, голос дрожал и ломался на полуслове, — Гарри… он больше… он… он не пришёл в школу. И… и оказалось… он умер… Всё это из-за меня. Из-за того, что я предала его… Мы вначале притворялись, что дружили с ним. Мы... папа, почему, я не знаю, но... но мы дважды пытались его убить... он был таким... больным...нам казалось, что... он не должен... жить... Нам так приказал... мистер Малфой... мы... а он... его оказывается убили... его любимый парень... Остин... папа, что же мне делать? Пауза растянулась на вечность. Герберт замер, глаза его сузились, губы сжались, дыхание словно остановилось. В воздухе повисла пауза, густая, тяжелая, почти материальная, и каждый звук казался раскатывающимся громом. — Что ты сказала?! — наконец прорвал тишину Герберт, его голос был резким, как удар молнии, но не из злобы, а из потрясения, из внезапного шока, который сковал все его мысли. Элизабет вздрогнула от силы голоса, сжала ладони в кулаки, сжимая ткань подола так, что пальцы побелели. Она дрожала, но не могла отступить. Внезапно Герберт подошёл к ней. Шаги его были тяжёлые, каждое движение выдавало внутреннюю бурю. И прежде, чем она успела что-либо сказать, он ударил её по щеке. Удар был не жестоким умышленно, а всплеском невыносимой боли, который вырвался наружу. Элизабет зажмурилась. Горькая, жгучая боль от удара смешалась с тяжестью вины. Она чувствовала, как сердце сжимается, как будто пытается вырваться наружу, но беспомощно остаётся в груди. — Как ты могла?! — почти шепотом, но с такой силой, что слова разорвали тишину, произнёс Герберт. — Как?! Из-за твоего предательства… он… он умер?! Слезы Элизабет теперь уже свободно катились по щекам. Она не пыталась их остановить, не могла. Каждая капля была как маленькая искра боли, как крик, который не выходит наружу. Она была так удивлена действием отца. Думала, что он примет, поймет, и успокоит. Обнимет, и скажет, что это не ее вина, но... — Папа... — едва слышно сказала она, слова застряли в горле, но её губы двигались, словно пытаясь выжать из себя хоть часть тяжести, которую несла. Герберт замер. Рука, опустившаяся после удара, теперь дрожала. Его взгляд стал пустым, пустым от шока и от бессилия перед этим открытием. В комнате повисло молчание, плотное, давящее, будто само пространство сжалось вокруг них, не позволяя дышать свободно. Он вдохнул глубоко, медленно, ощущая как гнев и горе смешались в один удушающий комок. Элизабет стояла перед ним, дрожащая, вся её маленькая фигура казалась хрупкой и уязвимой, но в этом её признание, её вина были почти физически ощутимы. — Ты… — начал Герберт, голос его дрожал, слова ломались, — ты поняла, что сделала…? Элизабет кивнула, тяжело, словно сама весила на плечах отца и на собственной вине. — Да… — прошептала она. — Я поняла… и мне… мне жаль… И в комнате повисла тишина, такая давящая, что казалось, что время остановилось. Они оба стояли, уставившись друг на друга: Герберт в шоке, наполненный и гневом, и ужасом, и беспомощностью, а Элизабет вся дрожащая, раздавленная собственной виной, но ещё живая, ещё готовая столкнуться с последствиями. Однако одно Герберт понял ясно: Гарри ещё жив. Давящая магия Непреложного обета ощущалась на нём сильнее, чем когда-либо, и она не оставляла сомнений, что мальчик не исчез окончательно. Сердце Герберта сжалось, и холодная тревога прошибла его до костей. Он должен был найти его, несмотря на всё, что случилось; несмотря на невозможность предугадать последствия. Что бы ни постигло Гарри, он не мог позволить себе остаться в стороне. Попытки призвать мальчика магией, вызвать с помощью чар, узнать хотя бы крошечную крупицу о его местонахождении, сталкивались с непреодолимым сопротивлением. Каждое заклинание, каждое усилие казались острой болью в груди: браслет, оставленный Гарри в школе, блокировал любые магические сигналы. Герберт почувствовал это, как удар, как безмолвный крик: мальчик находился в глубоком отчаянии, погружённый в собственную боль и одиночество. Он не вернулся домой. Ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Каждый день ожидания тянулся как целая вечность, и Герберт ощущал, как часть его самого медленно тает в тревоге и страхе. Но он помнил своё обещание. Он клялся быть рядом с Гарри. Без него он не вернётся обратно домой. И вот, спустя почти месяц мучительного ожидания, когда каждый закат приносил лишь новые терзания, Гарри сам вышел на контакт. Он нашёл Герберта. В этот момент, когда взгляд мальчика встретился с его глазами, Герберт почувствовал странную смесь облегчения и ужаса: облегчение, что мальчик жив; ужас, что перед ним стоял Гарри, но не тот мальчик, которого он помнил. Каждое движение Гарри было плавным, уверенным. Руки свободно свисали вдоль тела, пальцы гнулись по собственной воле, а не по воле болезни. Голова Гарри больше не запрокидывалась назад, глаза не бегали по комнате в беспокойной панике, а смотрели прямо на Герберта. Герберт остолбенел. Он медленно поднял руку, словно проверяя себя: не видит ли он иллюзию, не кажется ли это чудом, которое играет с его разумом. Но нет, Гарри был здесь. Сердце Герберта стучало так громко, что казалось, оно заглушает весь мир вокруг. — Это… невозможно… — выдавил Герберт, слова почти застряли в горле. Он шагнул на несколько шагов ближе, едва осмеливаясь дотронуться до мальчика, словно боясь разрушить это чудо. — Ты… ты действительно… Гарри тихо улыбнулся, медленно, без спешки, и каждый жест был увереннее предыдущего. — Я теперь могу двигаться, — сказал он спокойно, — как все. Я могу смотреть на людей, как все. Герберт не мог отвести глаз. Всё в нём дрожало, но особенно сердце. Он ощутил удар ужаса и восторга одновременно, и впервые за долгие месяцы понял, что перед ним не больной, а полноценный человек, со всей магической и человеческой силой, которой он был лишён. Тишина вокруг них стала непроницаемой. Лёгкий ветер шелестел листвой, но Герберт почти не слышал ничего, кроме того, что его мозг не мог принять. Гарри был новым, совершенно новым, и это открытие такое же радостное, как и пугающее, перевернуло всё, что он знал о нем.