Проект «Вспыхни»

— Я хочу знать, Гарри… — голос Оуэна едва слышно надломился. — Ты правда забыл всё, что мы вместе прошли? Он смотрел не на Гарри, а на военных. На холодную, отлаженную суету перед первой вылазкой. Ящики с оружием, короткие приказы, щелчки затворов. Гарри стоял рядом, неподвижный, отстранённый, словно наблюдал не за подготовкой к бойне, а за чем-то давно решённым. — Тебя до сих пор волнуют наше отношение, — спокойно произнёс он, не отводя взгляда от строя, — в тот момент, когда мы собираемся перебить невинных детей и преподавателей? Его голос не дрогнул. — Я просто… — Оуэн запнулся, сжал пальцы. — Я хочу убедиться. Гарри усмехнулся, коротко, без радости. — И тебе от этого станет легче? — он всё-таки коротко взглянул на него. Оуэн сглотнул, будто этот взгляд вдавил воздух в грудь. — Ты никогда не оставлял меня в покое, Оуэн. Почему ты думаешь, что сейчас я поверю тебе? — Ты слишком сблизился с этим… — Оуэн с трудом выдавил слова. — с этим клоуном. Гарри замолчал. Он снова посмотрел вперёд. На грузовики, на оружие, на людей, готовых убивать по его приказу. Всё было выстроено идеально. Исход он знал заранее и потому не испытывал ничего. — Сейчас меня совсем не волнует наше отношение. Как бы ужасно для тебя это не звучало, наш конец ты сам предопределил, когда нажимал на курок.— он говорил легко, почти мягко, будто речь шла о чём-то давно пережитом. — Ты не хотел, чтобы я жил. Хотел ты умереть и сам вслед за мной. Ты устал от этой жизни, Оуэн. Ты устал носить в себе боль. — Гарри повернулся к нему полностью. — И моя вина здесь не единственная. Эти слова ударили сильнее. Оуэн задрожал, словно его застали раздетым. — Тебя калечили всю сознательную жизнь, — продолжил Гарри. — но ты сделал выбор - калечить других. Ты выбрал меня своей целью. Ты перекладывал на меня свою боль. Ты ломал меня и одновременно лечил, чтобы не потерять. — он замолчал на секунду. — Я больше не могу тебя винить за это, но свой выбор ты сделал давно. — Гарри отвёл взгляд и отвернулся, словно Оуэн перестал существовать. — Пора тебе взрослеть. Не цепляйся за меня. В этих словах не было злости. Только окончательное прощание. Оуэн просто стоял, словно если не шевелиться, не дышать, всё ещё можно удержать этот момент. Вернуть сказанное назад, отменить услышанное. Потом что-то внутри него надломилось. Грудь сжало так, будто кто-то схватил сердце рукой и начал сдавливать, проверяя, сколько оно ещё выдержит. Слова Гарри продолжали звучать в голове, одно за другим. Ты не хотел, чтобы я жил. Ты устал. Ты сделал выбор. Оуэн опустил голову, но это не помогло. Боль была не там, куда можно отвернуться. Она разливалась по всему телу, в животе, в руках, в горле, где стоял ком, который невозможно было проглотить. Пальцы задрожали, словно перестали ему подчиняться. Из груди вырвался хриплый, жалкий вдох. Он понял, что потерял не Гарри, а потерял право быть рядом с ним. И это осознание было хуже смерти. — Значит… вот так, — наконец выдохнул Оуэн. Голос был хриплым. — Ты говоришь это так, словно уже всё решил. Гарри медленно повернул голову. В его взгляде не было ничего, и это ранило сильнее всего. — Ты даже не представляешь, как это звучит. — они по-прежнему стоят рядом, но не шевелятся, не отходят друг от друга, и продолжают смотреть на военных. — Я жил тобой. Я держался за тебя, потому что без тебя… — он замолчал, стиснув зубы. — потому что без тебя у меня ничего нет. — Он у тебя всегда был. — ответил Гарри тихо. — Нет! — резко перебил Оуэн, и в этом крике прорвалось всё. Ярость, отчаяние и страх. — Ты был моим единственным выбором. Ты был тем, ради кого я вставал по утрам. Ради кого терпел всё это дерьмо. Ты думаешь, мне было легко? Между ними лежало целое изломанное, пропитанное болью прошлое. Воздух был тяжёлым, словно сам мир затаил дыхание, ожидая, кто из них первым сломается окончательно. — Ты перепутал любовь с зависимостью. Эти слова ударили точно в цель. Оуэн отшатнулся. — Не смей так это называть. — А как ещё? — голос Гарри стал твёрже. — Ты хотел, чтобы я жил, а потом хотел убить, когда что-то не понравилось во мне. — Потому что в твоей жизни появились любовники. Профессор, Ло и кто-то еще. Ты любил их. Ты спал с ними. Гарри поднял на него полный болью взгляд. В них отражалась вся вселенская усталость. Слезы выходили с трудом, словно выкачивали из каждой клетки все пережитые проблемы, трудности. Подбородок мелко задрожал. Оуэн пожалел о том, что снова это озвучил. — Ты знал, что это не так. — прошептал так тихо, словно вся энергия исчезла. — Я ведь был больным... Ты понимал, что мне некуда было деваться от них. — Гарри всхлипнул, и руками вытер свои обильные слезы. Слова застревали в горле, царапая его изнутри. — Я просто притворялся тем, что могу их контролировать, но на деле, Оуэн, ты знал, что они на самом деле насильники, но ты все равно ревновал меня и обвинял в содеянном, будто я сам был согласен, чтобы они разрушили мое тело. Ты не говорил, что такое секс. Я не знал, что такое проникновение. Ты мне не объяснил. Ты меня не научил этому. — он опять разрыдался. — Но ты все равно меня обвинял. Что мне оставалось, Оуэн, кроме как притворяться, словно я сам захотел это? Но я не был виноват. Я просто... мечтал все это контролировать. Такой больной человек, как я, не мог им сопротивляться. Ты все знал, и все равно ревновал! Оуэн побледнел. Хотел что-то сказать, но слова не находили выхода, застревали где-то между стыдом и паникой. — Я не знал, что всё настолько… — он замолчал, сжал пальцы, будто пытался раздавить собственные мысли. — Нет... Вру. Я знал. Я просто… делал вид, что это не так. Гарри смотрел на него сквозь слёзы, и в этом взгляде не было упрёка. Только изнеможение человека, который слишком долго нёс чужую вину как свою. — Ты выбрал меня в приюте не потому, что я мог тебе понравиться, — тихо, но безжалостно сказал Гарри. — Ты выбрал меня потому, что я был идеальным объектом, над кем можно было иметь власть. — Что?.. — глухо выдохнул Оуэн. Он моргнул, будто пытаясь сфокусироваться, но слёзы слишком легко и быстро уже срывались сами. — Ты вымещал на мне собственную боль, — продолжил Гарри, и голос дрогнул. — потому что с тобой делал то же самое твой родной отец. Он замолчал на долю секунды, словно позволяя словам впитаться. — Он ломал тебя и насиловал. И даже когда ты физически от него ушёл, морально ты так и не смог сбежать. Оуэн задрожал. — Ты повторял это с другими детьми, — жёстко сказал Гарри. — Причинял ту же боль, потому что не знал иного способа существовать. А потом перед тобой появился я. Ребёнок, который не мог контролировать собственное тело. Который не мог убежать; не мог защититься. — голос Гарри стал тише, почти смертельно спокойным. — И ты вцепился в меня, потому что знал, что я никуда не денусь. В взгляде Оуэна вспыхнуло что-то отчаянное. Паническое желание доказать, что он не такой, как отец. — Но я же… — Оуэн запнулся, словно сам испугался того, что собирался сказать. — Я ведь тебя не насиловал. — Да, — тихо сказал он. — Не сразу. Но тебе было невыносимо осознавать, что ты не стал первым, — продолжил Гарри, и голос его оставался пугающе ровным. — Что кто-то сделал это раньше тебя. Оуэн побледнел. — Ты боялся, что в моей жизни появится кто-то похожий на тебя. Кто-то, кто сможет занять твоё место. Завладеть моим вниманием, моей зависимостью. Ты делал всё, чтобы я привязался именно к тебе. Чтобы я поверил, что без тебя не выживу. И когда понял, что теряешь контроль… Тогда ты перестал быть тем, кто защищает. И стал тем же, кем так ненавидел своего отца. Оуэн открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова не вышли. Вместо них из груди вырвался короткий, рваный вдох. Он посмотрел на Гарри и тут же отвёл взгляд. Это произошло неосознанно. Тело сделало то, чего разум ещё не принимал. Его глаза скользнули в сторону, лишь бы не встречаться с этим взглядом напротив. Гарри заметил сразу. Оуэн закрыл глаза, словно надеясь исчезнуть. Его плечи опустились, спина сгорбилась. Он выглядел не старше того мальчика из приюта, которым когда-то был сам. Оуэн отвёл взгляд ещё глубже,, словно стараясь раствориться в тени. — Но я не могу жить без тебя, — выдохнул он, наконец. — Даже если я понимаю, что всё разрушил. Гарри не ответил сразу. Он долго смотрел на Оуэна так, что тот физически чувствовал этот взгляд кожей. — Ты не можешь жить без того, кем я для тебя был. — Для меня… это всегда было одно и то же. — И вот здесь ты снова лжёшь. Их глаза почти встретились, но Оуэн тут же отвёл их, будто прикоснулся к оголённому проводу. — Ты любил не меня, — продолжал Гарри. — Ты любил чувство контроли надо мной. Мысль, что без тебя я рассыплюсь. Что ты мой якорь. Оуэн судорожно втянул воздух. — Я всё равно бы остался, — почти истерично вырвалось у него. — Даже если бы ты меня ненавидел. Даже если бы ты… использовал меня. Я бы всё равно выбрал тебя. В глазах Гарри была только усталость и что‑то опасно ясное. — Я это знаю. И я могу этим воспользоваться. Оуэн поднял голову. Взгляд был сломанный, обнажённый. — Тогда пользуйся, — сказал он хрипло. — Только не уходи от меня. Гарри задержал взгляд. На долю секунды в глазах Оуэна мелькнуло что‑то человеческое, какой-то отголосок прежнего. — Прости меня, Гарри. — В любви прощать нечего, Оуэн. Эти слова прозвучали тихо, почти нежно и оттого были особенно жестокими. Оуэн медленно выдохнул, будто ему перекрыли кислород и вдруг позволили вдохнуть, и лишь затем, чтобы он понял, как больно это делать. — Значит… это не была любовь? — спросил он хрипло. — Для меня это было выживанием. Пальцы впились в ткань брюк, Оуэн судорожно искал опору хотя бы в собственном теле. — Ты можешь продолжать любить меня, — добавил он. — Я не стану тебе запрещать, но больше я не буду за это расплачиваться. Тяжелая ноша вновь опустилась между ними. — Иди, Оуэн, — сказал Гарри тихо. — Если хочешь доказать, что это была любовь, сделай то, чего ты никогда не делал. Оуэн поднял на него покрасневшие глаза. — Что? — Повзрослей.

***

Хогвартс ничем не изменился. Всё так же стоял на скале, величественный, высокомерно спокойный, словно годы боли, криков и сломанных судеб никогда не касались его камней. Башни тянулись к небу, окна светились мягким золотом, и со стороны можно было бы подумать, что внутри по‑прежнему безопасно. Гарри когда‑то уходил отсюда с одной‑единственной мечтой, чтобы этот замок сгорел дотла, чтобы не осталось ни стен, ни лживого ощущения дома. И сегодня его мечта точным образом должна была сбыться. Рядом с ним Герберт дрожал. Он всё ещё держался прямо, всё ещё был тем самым взрослым, сильным мужчиной, но внутри он ломался. Давление происходящего вдавливало его в землю, в прошлое, в каждое решение, которое он когда‑либо принимал. Он понимал, что обратной дороги больше нет. Мысли снова и снова возвращались к Элизабет. К её лицу, голосу, привычке хмуриться, когда она злилась, и смеяться слишком громко, когда была счастлива. Он мог только молиться, чтобы она каким‑то чудом выжила; чтобы не оказалась сейчас за этими стенами; чтобы не смотрела на мир глазами жертвы, которую он сам подвёл к краю. Выбирая сторону Гарри, Герберт не думал, что этот выбор потребует такой платы. Он не думал, что расплатой может стать его собственная дочь. Не думал, что однажды окажется перед замком, который должен пасть. Гарри стоял неподвижно. В его взгляде не было ни триумфа, ни ярости. Только холодная решимость человека, который давно сделал выбор и перестал сомневаться. Хогвартс был для него узлом, который нужно разрубить. — Ты ещё можешь остановиться, — хрипло прошептал Герберт, сам не веря в эти слова. Гарри медленно повернул голову. Посмотрел на него нежно так, кого любят и уже приговорили. — Нет. Герберт закрыл глаза. В этот момент он понял окончательно: Гарри не спасёт магический мир. Он уничтожит его так же, как уничтожали его самого. И Хогвартс, всё ещё стоящий в ночи, даже не знал, что его уже приговорили. Над Хогвартсом была разрезана огненными вспышками. Из неба над замком пронзительно свистели металлические силуэты. Самолёты, созданные маглами для войны. Они взмывали, пикировали, сбрасывая смертоносные заряды, которые взрывались среди башен, сотрясая каменные стены и выбивая окна из их рам. Воздух дрожал от грохота, и каждый взрыв превращал ночное спокойствие в хаос огня, дыма и криков. Преподаватели пытались сдержать натиск. Пожирательские заклинания сталкивались с молниями и огненными потоками; профессора метали защитные чары, пытались заклинаниями перевернуть ход атаки, но их усилия разбивались о смертоносную точность машин. Изнутри замка выбегали школьники, крича, пытаясь спастись. Их лица искажала паника, руки судорожно хватались за каменные перила, за двери, за друг друга, но каждый пробегавший через двор, казалось, попадал прямо в лапы Пожирателей смерти. Те хватали их безжалостно: кто успел вырваться сбрасывали с башен, кто сопротивлялся получал смертельный удар, и крики перемежались с шипением разрушения. И посреди этого хаоса, среди пламени и дыма, Гарри стоял, высоко подняв руки. Его смех пронзал воздух, холодный и триумфальный, звучавший одновременно как музыка и как предупреждение. Он наблюдал, как замок, который когда-то был священным, превращается в арену его власти. — Да! — выкрикнул он, голова запрокинута, глаза сверкают от удовольствия. Его триумф не был тихим. Он был громким, пронзительным, леденящим кровь. Каждый взрыв, каждая крикнувшая душа, каждый падающий фрагмент камня лишь поднимал его восторг. Гарри наслаждался властью, которую раньше не мог контролировать. Теперь он был абсолютным хозяином хаоса, и этот мир, наконец, будет принадлежать ему. Он поднял руку с волшебной палочкой, и без единого слова воздух дрогнул, словно сам мир подчинялся его воле. Каменные обломки и куски мрамора, выброшенные взрывами, рассыпались вокруг, и он ловко направлял их, подбрасывая к тем, кто пытался сопротивляться. Перед разрушенным входом в Хогвартс стояли дети обездвиженные, пленённые одной магией. Купол прозрачный, мерцающий, тянулся до самой земли. Гарри держал их один. — Вам же будет лучше, если сдадитесь без сопротивления, — произнёс он. Его голос был мелодичным, тягучим, ядовитым, как у змеи. — Я не хочу вас убивать. Вы же не хотите умирать, верно? Лучше по-хорошему. Первокурсник рванулся вперёд, крик сорвался с губ, но Гарри едва моргнул и голова мальчика отлетела в сторону, оставив после себя кровавый след на камне. Гарри неподдельно удивился, ведь не он убил первокурсника, а именно человек, который трясся, как осенний лист, Герберт. Но особо не показал свое удивление. — Вы думали, что сможете противостоять мне? — произнёс он громко, уже не шепотом. — Теперь вы видите, кто настоящий хозяин этого мира. Он поднял взгляд к небу, к летающим машинам, которые доставляли смерть, и в его глазах вспыхнул огонь. Взгляд Гарри задержался на Элизабет. Он видел, как девочка кричала, рвалась, пыталась привлечь к себе Герберта. Гарри не чувствовал жалости, а наоборот, он ощущал сладостное удовлетворение от того, что власть, которой он добился, была абсолютной. Каждый крик, каждая слеза, каждая попытка сопротивления только подтверждали его силу. В этом хаосе, среди дыма, огня и боли, Гарри чувствовал себя на вершине мира. Он видел каждое падение, каждую слезу, каждую каплю страха и наслаждался этим как искусством, как доказательством того, что теперь никто не смеет идти против него. Гарри стоял, почти неподвижно, но его взгляд был пронзительным, как лезвие. Он наблюдал, как Арктур пытается собрать мысли, но глаза его блестели от ужаса и шока, ведь перед ним стоял не больной друг, а Гарри, который был нормальным. — Чёртовы предатели, — прошептал Гарри заметной улыбкой. Арктур не мог отвести взгляд. Он видел, как Гарри держит контроль над каждым движением, над каждым дыханием, над каждым шепотом сопротивления в Хогвартсе. Этот Гарри не был тем мальчиком, которого он знал: теперь это был человек, который обрел силу, власть и… страх, который мог посеять одним лишь взглядом. Гарри сделал шаг вперед. Он смотрел только на Арктура. — Поймайте их! Чего вы ждёте?! — бросил Герберт маглам, и они мгновенно среагировали, устремившись к волшебникам, пытавшимся уйти. Гарри поднял волшебную палочку, и из воздуха взвились невидимые нити магии, подбрасывая непослушных прямо в руки его солдат. В ту самую секунду, когда маглы открыли в них огонь, выстрелы раздались один за другим, пули сорвались с места, но так и не достигли цели. Четверо внезапно прямо на их глазах растворились.

***

Пэнси только начала закрывать глаза в своей тёплой постели, уютно укрывшись под одеялом, как вдруг услышала странный звук аппараций. Кто-то стоял прямо на её балконе. Пэнси резко вскакивает, хватает волшебную палочку из тумбочки рядом с кроватью и быстрым движением выпрямляет руку в сторону балкона. Пэнси застыла на месте, сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Легкий ветерок за балконной дверью колыхнул занавески, а в темноте что‑то шевельнулось. Она напряглась, пальцы сжали волшебную палочку до белизны костяшек. — Кто там? — тихо проговорила, но голос звучал решительно, пытаясь перекричать дрожь внутри. Снаружи кто‑то стоял. Пэнси различила контуры. Его присутствие излучало холод, который пробирал до костей. Она сделала шаг назад, ощущая, как холодный пот катится по спине. Волшебная палочка напряженно направлена вперед, готовая к любому движению. Секунда растянулась до вечности. Сжала палочку еще крепче. — Это я. Гарри. — голос прозвучал, как ледяной нож скользнул по комнате. Пэнси вздрогнула. Сердце почти выскочило из груди. Но через секунду в сознании прорезалось осознание. Это был Гарри. Друг её сына. Тот, кого она знала. Страх не сразу ушёл, но сменилась тревожная смесь облегчения и недоверия. Она медленно выпрямилась, удерживая палочку на вытянутой руке, и осознала, что там стоит не враг, а знакомый. — Гарри? — подошла к балкону, и расширила глаза. Удивлению не было предела, ведь друг сына не был таким нормальным. Это точно он? — Гарри? Что происходит? — выдавила она. — Хогвартс… — сказал он, немного наклонив голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — падет по моему велению. Я уничтожу магический мир. Так надо, миссис Паркинсон. Вы должны спасти Элизабет, Астрею, Тома и, самое главное, Арктура. Пэнси ничему не могла поверить. Ей казалось, что сейчас находится в кошмарном сне. — Я подготовил для них убежище, — продолжил Гарри, голос звучал с тихим оттенком заботы. — Четверо найдут там безопасный дом, уютный, далеко отсюда. Никто не сможет их найти. Я лично всё продумал. Он сделал паузу, позволив словам проникнуть в сознание Пэнси, чтобы она осознала масштаб ответственности. — Вы должны вести их туда, — продолжил Гарри. — Я буду обходить их дом. Всё, что нужно, я подготовил заранее. Вы будете их ангелом-хранителем, миссис Паркинсон. Я другим не доверяю. Только вам. Вы должны их спасти любой ценой, когда я нападу на Хогвартс. Её глаза встретились с его глазами, и она впервые увидела в нём холодную, пугающую уверенность. Гарри больше не был больным ребёнком, ведь теперь он стал угрозой для всего, кто встанет у него на пути, и одновременно опорой для тех, кто доверит ему свою жизнь. — У вас нет права на ошибку, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучал ледяной приказ, смягчённый едва заметной заботой. — Каждый шаг имеет значение. Они должны выжить. Только так вы сможете исправить то, что будет в Хогвартсе. Он оставил ей лишь карту. Тонкий пергамент с отмеченным местом убежища. Никаких пояснений, ни одного лишнего слова. Гарри знал: миссис Паркинсон всегда защитит детей. И знал ещё одно, если потребуется, она унесёт этот план с собой в могилу. Он прямо попросил, чтобы тайна осталась здесь. Только между ними. Паркинсон верила Гарри. Верила тому, кто по необъяснимой причине выглядел как живой Гарри Поттер. Словно он действительно вернулся в этот мир, но не для спасения, а чтобы уничтожить. И она, пожалуй, как никто другой понимала, почему. Он почти ничего не рассказал о своём плане, лишь обрывки, но этого оказалось достаточно. Она одобряла его решение, даже если оно было окрашено кровью, потому что знала, что иногда месть - форма справедливости. Когда Гарри исчез, в комнате повисла тишина. Паркинсон аккуратно сложила карту и спрятала её так, словно прятала собственное сердце. Она была готова к большой битве. И когда война разгорится по-настоящему, именно за ней закрепится имя, которое будут произносить шёпотом - Чёрный Ворон.

***

Списки, координаты, маршруты порт-ключей, старые убежища, фамильные дома. Всё это лежало перед Гарри ровными рядами, словно шахматная доска. Первым пал Йорк. Волшебники исчезали с улиц по одному. Лавочник, который закрывал магазин ровно в шесть. Женщина, возвращавшаяся в убежище через переулок. Старик, чья палочка была старше самого города. Их не убивали, а забирали. Маглы лишь забирали тех, кого находили им Пожиратели с разных городов. Гарри был для всех, как антенна, которая просто стоит посреди дорог и находит кто, где прячется. Он всех чувствовал. Умело использовал все свои способности, объясняя маглам, что так умеет только он. Больше никто. Даже Пожиратели были восхищены его талантам. Однако им всем приходилось разделиться. Каждый по одному городу ловили волшебников, которые не умели прятаться. — Живыми, — напоминает Гарри. Грузовики уходили один за другим. Чёрные, без опознавательных знаков, с внутренними камерами, где маги сидели вдоль стен, сжимая палочки, которые больше ничего не значили. В Глазго один волшебник узнал Гарри. — Поттер? — прошептал он с облегчением. — Ты же… ты же за нас? Гарри остановился. Посмотрел на него долго. — Я не Поттер. К утру карта Британии была испещрена отметками. Красные - взяты. Серые - ожидают. Белых оставалось всё меньше.

***

Зона 51 встретила его тишиной. Такой, в которой нет ни ветра, ни эха, ни случайных звуков. Воздух был плотным, стерильным. Гарри шёл по коридору, освещённому ровным белым светом. Всё специально выверено, чтобы человеку не за что было зацепиться взглядом. — Сектор Е, — произнёс сопровождающий. — Всё готово. Дверь открылась бесшумно. Белые клетки тянулись вдоль зала, как соты. Стекло прозрачное, толстое, с выгравированными по краям символами. Не магическими в привычном смысле, а древними. Такими, что резали саму основу дара. В каждой клетке по пять волшебников. Те, кто ещё вчера чувствовал, как дрожит воздух перед заклинанием, как магия отзывается на имя, на мысль, на страх. Теперь они сидели, прижавшись спинами друг к другу, словно тепло чужого тела могло заменить то, что уходило. Мужчины и женщины. В разной одежде и состоянии, но с одинаковыми глазами. Им было страшно. Магия в них ещё была. Она металась, билась о границы ритуала, искала выход и не находила. — Стабильность ритуала девяносто восемь процентов, — доложил ученый. Гарри остановился у первой клетки. Один из волшебников поднял голову. Старик. Седые волосы, тонкие руки, когда-то, возможно, преподаватель. Он узнал Гарри сразу. — Ты… — прошептал он. Гарри смотрел спокойно. По сигналу Гарри активировались символы. Пол клетки засветился мягким, почти ласковым светом. Магия начинала вытекать слоями, как если бы с человека снимали кожу. Все тысячи волшебников одновременно начали истошно орать от адских мучений. Гарри чувствовал их боль, ведь переживал каждый день то же самое. — Фиксируем падение уровня, — сказал голос за спиной. — Связь с источником дара разрывается, но полностью не извлекается. — Естественно. Магия у нас с рождения. Их не так-то просто разделить. Продолжайте делать больно. Считаю, ритуал для одного человека продолжится около недели. Магия - это слой между телом и сознанием. И потому в первые часы её не забирали. Её заставляли кричать. Боль вползла под кожу. От давления их кожа стали краснеть, а через полчаса вовсе стали кроваво-массивными. Магия внутри них отреагировала мгновенно. Вспыхивает, заметается, пытаясь защитить хозяина. И именно это делает хуже. — А-а… — вырвалось у кого-то просто выдохом. — Нет, нет, пожалуйста! — Я не хочу так! Мне больно! Магия билась, как пойманное животное. Каждая попытка сопротивления отзывалась в теле судорогой. Кто-то сжимал позвоночник изнутри. У одного мужчины подкосились ноги. Он рухнул на колени, вцепившись пальцами в пол. Свет в клетке был ярким. Он входил в кожу, в мышцы, в нервы, и каждый раз, когда магия пыталась спрятаться, свет усиливал давление. Крик не помогал. Он только усиливал боль, потому что магия отзывалась на эмоции. Женщина у стены билась головой о стену. — Пожалуйста… — выдавливала она. — Я… я не могу… она… она пожирает... Магия сопротивлялась и делала больнее. Каждый вдох ощущался как чужой. Воздух проходил через грудь, но не доходил до сердца. Сердце билось слишком быстро. У мальчишки лет шестнадцати началась истерика. — Сделайте что угодно! — захлёбывался он. — Убейте! Просто убейте! Но смерть не входила в план. Через несколько часов боль сменилась на исчерпание. Магия выжгла первые резервы, тело начало сдавать. Люди лежали, свернувшись, дрожа, не в силах даже кричать, но стоило кому-то потерять сознание, то клетка усиливала импульс. Им не позволяли отключиться. Потому что магию нельзя отделить от пустой оболочки. Она должна чувствовать, что её ломают вместе с хозяином. К концу первого дня никто уже никто не умолял. Оставались только хриплые, бессловесные звуки и, затравленный, безумный, ищущий хоть что-то знакомое в этом белом аду, взгляд. И тогда пришло осознание. Это начало их адской недели. И магия внутри них это поняла первой. Она перестала метаться, и сжалась, затаилась, как зверь перед медленной смертью. А вместе с ней сжались и они. Гарри не отвёл взгляд. — Продолжайте, — сказал он. — После того, как извлечете полную магию, перевести их в гражданский сектор, — сказал он. Гарри развернулся к выходу. Шёл обратно тем же коридором, не обращая внимание, как крики возобновились. Он совсем не чувствовал вины.