Проект «Вспыхни»

Сообщение пришло под утро, и Гарри, не спавший вовсе, понял ещё до того, как выслушал своих Пожирателей, что мир не дал им передышки и не собирается давать её впредь. Элизабет начала действовать открыто. Будто каждая точка на карте была заранее прожжена у неё в голове. Склады с боеприпасами, узлы снабжения, старые военные хранилища. Гарри сидел неподвижно, склонившись над разложенными схемами и докладами, и с каждой новой строкой всё яснее осознавал, что война идёт без него и одновременно по его воле. Он не стоял на линии огня, не чувствовал отдачи взрывов в груди, не слышал криков и не видел крови, но именно его решения, отданные сухим, почти равнодушным голосом, определяли, какие объекты Элизабет успеет стереть с лица земли, а какие так и останутся целыми. Некоторые точки она всё же уничтожила, но в других местах её будто отталкивало. Заклинания глушились, пути перекрывались, и маглы, поднятые по тревоге, успевали первыми. Они выходили против неё с грубой техникой, с оружием, которое не знало заклинаний, и Гарри, наблюдая за отчётами, ощущал странное, липкое противоречие. Он защищал склады, защищал свой план, но не людей, которые в этот момент гибли по обе стороны. Он не был на войне. Он сидел в тени, в безопасности, за стенами, которые не дрожали от взрывов, и управлял другими, словно фигурами на доске, позволяя одним наступать, другим отступать, третьим же погибать вовремя, чтобы линия фронта не сдвинулась слишком резко. Маглы бились против Элизабет, не зная, что часть их побед - это не результат силы или удачи, а следствие его холодного расчёта, и в этом была особая, почти невыносимая форма власти. Решать, где разрушение допустимо, а где запрещено. Гарри медленно закрыл глаза, и на краткий миг ему показалось, что всё происходящее лишь продолжение той самой клетки, только теперь вместо решёток была война, от которой невозможно укрыться. Она шла, и больше не спрашивала, готов ли он. Она просто выполняла его волю, шаг за шагом, оставляя после себя всё меньше мест, где ещё можно было бы сделать вид, что он лишь наблюдатель. Гарри не оставил Ло в Лондоне. Эта мысль даже не рассматривалась им всерьёз, словно сама возможность разлуки была равносильна предательству, и потому, собрав остатки сил, связей и разрешений, которые ещё подчинялись его имени, он увёз его туда, где расстояние было большое. Штат Невада встретил их сухим, беспощадным воздухом и горизонтом, лишённым укрытий, и в этом было что-то утешительное. Здесь нельзя было спрятаться, нельзя было подкрасться незаметно, нельзя было раствориться в толпе, как это умел делать Джаспер, питаясь тенью и чужой беспечностью. Гарри боялся, что следующий шаг для Ло может быть последним. Он знал, что если оставит Ло там, где не сможет видеть его каждый день и тот едва заметный излом в взгляде, который появлялся, Джаспер найдёт его. Не потому, что Ло был слаб, а потому что Джаспер умел чуять раненых, и на этот раз, в отличие от прежних, он мог не оставить ничего, кроме пустоты. В Неваде Гарри устроил всё так, чтобы мир сузился до нескольких комнат. Даже если здание точно такое же, как в Лондоне. Он почти не спал, сидя ночами у постели Ло, прислушиваясь к каждому изменению дыхания, ловя малейшие признаки ухудшения, и в эти часы к нему возвращалось острое, болезненное осознание того, что власть, которой он распоряжался на расстоянии, была ничтожной перед простой задачей. Сохранить жизнь конкретного человека. Ло часто молчал. В нём жили боль, стыд за собственную уязвимость. Гарри ненавидел эту тишину, потому что в ней слышал отголоски Джаспера, и потому говорил за двоих, что больше не отдаст, не отвернётся, даже если ради этого придётся разрушить всё остальное. И каждый раз, когда за окном пустыня окрашивалась закатным огнём, Гарри ловил себя на мысли, что страх не в том, что Джаспер придёт снова, а в том, что однажды он не успеет. Именно этого он не мог допустить. Именно поэтому Ло был здесь, под его взглядом, под его защитой. Конечно, Джаспер переселился сюда. Это было неизбежностью. Ничего не поменялось. Только сменились координаты, климат, язык воздуха, но не сама суть происходящего. Гарри чувствовал его присутствие, как постоянное давление. Джаспер появился в Неваде так же, как всегда входил в жизнь Гарри. Он не скрывался, но и не лез в открытую конфронтацию, предпочитая существовать на границе видимого. Он следил не столько за телами, сколько за реакциями, за тем, как Гарри напрягается, едва уловив знакомую интонацию в чужом голосе, как меняется его походка, когда инстинкт подсказывает, что он здесь. Ло, разумеется, ничего не знал. Или знал и молчал. Гарри не был уверен, что хуже. Ничего не поменялось ещё и потому, что Джаспер по-прежнему не требовал. И Гарри с горечью понимал, что Невада не стала убежищем. Она стала новой декорацией для той же самой игры, в которой ставки оставались прежними, а право выбора иллюзией. Джаспер не объявлял своих правил. Он просто однажды принёс тяжёлую цепь и положил её на стол так, словно это был самый обыденный предмет в доме, вроде ключей или перчаток. Он не спешил. В этом была его извращённая власть. Ло понял всё раньше, чем Джаспер приблизился. — Ты будешь жить, — сказал Джаспер почти мягко, с той интонацией, от которой по спине пробегал холодок. — Это единственное, что я тебе предлагаю. — Что ты делаешь? — закричал Гарри, который оставил Ло буквально на минуту. Мигом прибежал, и встал напротив к Ло спиной, который сидел на полу. — Я уступил тебе, Гарри, когда собирался его съесть целиком. Теперь уговор должен вступить в силу. Не переживай. Он всего лишь будет моим питомцем, не более. Цепь сомкнулась на шее Ло с резким щелчком, от которого в груди что-то оборвалось. Джаспер водил его по дому, не дёргая, не торопя, словно демонстрировал. Сопротивление здесь даже не предусмотрено как вариант. Иногда он останавливался, тянул цепь чуть сильнее, чтобы напомнить о ней. Ло терпел. Из страха перед тем, что будет, если он перестанет. Он знал цену любого протеста, видел её раньше, чувствовал её чужими криками. Унижение стало постоянным шумом, от которого невозможно укрыться, и самым страшным было осознание, что Джаспер действительно сдерживает обещание. Он не убивает. Гарри видел это. И каждый раз, когда он ловил взгляд Джаспера, в котором читалось самодовольное торжество, он осознавал, что это не просто жестокость ради жестокости. Это демонстрация власти, направленная прежде всего на него. Напоминание о том, что в этой игре Джаспер выбирает форму наказания, и всегда оставляет за собой последнее слово. Так Ло стал заложником не только цепи, но и обещания, которое держало его в живых, превращая само существование в затянувшееся, мучительное ожидание, где каждый шаг по дому отзывался звоном металла и беззвучным вопросом сколько ещё.

***

— Почему бы нам просто не прикончить этого… не пойми кто? — зло бросил Трэверс, не скрывая раздражения. Гарри медленно повернул голову в его сторону. — Потому что в тот момент, когда меня поймали маглы и доставили к маршалу Уайту, — начал он негромко, — вся страна уже знала, кто я такой. — он сделал паузу. — Они назвали это утечкой информации. Сами до конца не поняли, как именно она произошла. Предположили, что кто-то из маглов предал их, — Гарри усмехнулся одними губами. — А вы знаете, как у них с этим. Любой, кто связан с правительством, подписывает договор о неразглашении. Нарушение прямой путь к смерти. — он прошёлся взглядом по залу. — Всё стало хуже, когда моё демонстративное волшебство перед маршалом Уайтом и тем вторым, — Гарри на мгновение нахмурился, будто имя не имело значения, — сняли на видео. Кто-то выложил запись в сеть. И дальше сеть сделала своё дело. — голос его стал тише. — Если бы этой утечки не было, мы с мистером Ноттом сами справились бы. Мы бы подобрались ближе. Узнали, что именно им известно, насколько глубоко они зашли. Возможно, даже повернули ситуацию в свою пользу. Но теперь… — он развёл руками. — Теперь о нас знают все маглы. Из каждого уголка мира. — он не отвёл взгляда, когда произнёс: — Они видели меня через камеру. Видели, как я использовал магию. Стереть их память о нас больше невозможно. Не о том, что они уже поняли. И именно поэтому, — Гарри чуть наклонился вперёд, — мы не можем просто взять и убить Джаспера. Кто-то хотел возразить, но он продолжил, не давая вставить ни слова: — Для маглов он - высшее совершенство. Их результат адского эксперимента. Если он умрёт, они не поверят ни в случайность, ни в естественную смерть. Даже если мы будем клясться, что он умер сам. Вы ведь сами видели, — добавил он. — Он не похож на них. Его намеренно сделали таким. — Гарри на секунду опустил взгляд. — Его не берёт Авада. Я пробовал. Так что поверьте, я знаю, о чём говорю. Если мы его убьём, тогда… — он слегка улыбнулся, — тогда они уничтожат наш мир за считаные секунды. Гарри замолчал. — Теперь вы понимаете масштаб? Молчание, повисшее после слов Гарри, было непривычным. Первым понял Руквуд. Он стоял у стены, до этого момента привычно отстранённый, с тем выражением лица человека, который давно принял правила игры и не задаёт лишних вопросов. Но сейчас что-то в нём сдвинулось. Он медленно поднял голову и посмотрел на Гарри так, будто видел его впервые. — Значит, — произнёс он медленно, подбирая слова, — всё это… не про месть. Гарри не ответил сразу. Он лишь повернул голову в его сторону. Трэвэрс резко обернулся. — Ты что несёшь? — процедил он. — Он лишает людей магии. Он... — Я знаю, что он делает, — перебил Руквуд, впервые за долгое время повысив голос. — Но я наконец понял зачем. Он шагнул вперёд, не отрывая взгляда от Гарри. — Ты ведь не воюешь с волшебниками, — сказал он почти с благоговейным ужасом. — Ты воюешь с самой идеей мира, в котором магия была привилегией. Ты создаёшь реальность, в которой маглы не смогут нас уничтожить, потому что… уничтожать будет нечего. Корбан побледнел. — Это безумие! — прошептал Яксли. — Нет, — выдохнул Руквуд. — Это стратегия конца маглов. — он сглотнул. — Ты делаешь так, чтобы магический мир стал опять невидимым. Гарри наконец заговорил. — Я был вынужден использовать магию волшебников, — сказал он ровно. — Да, возможно, в этом была месть. Я не стану этого отрицать, но я брал только взрослых, а не подростков. У взрослых магия иная. Такая тяжёлая и силовая. В каждом из них заключён объём энергии, которого хватило бы, чтобы обеспечить целую страну. Проблема лишь в том, что большинство волшебников об этом не знают. Их не учили понимать собственную мощь. Их учили подчиняться системе, а не управлять собой. — он слегка склонил голову, будто признавая очевидный, но неприятный факт. — Я использую эту магию не ради разрушения, а ради завершения. Маглы уверены, что, когда машина будет запущена, я наложу на неё Империус. — Гарри усмехнулся. — Они не знают, каким движением руки накладывается Обливейт. Не знают, что это стирание. — он поднял взгляд. — Когда всё закончится, они не будут нас ненавидеть. Они просто… не будут знать, что мы когда-либо существовали. И никогда не будут нас искать. Он обвёл взглядом всех присутствующих. Яксли резко выдохнул и опустил глаза, словно эта мысль физически придавила его к полу. Кто-то нервно рассмеялся. — Тогда почему этот проект называется «Вспыхни»? — спросил Руквуд, нарушая тягучее молчание. Внутри этого спокойствия уже зрело понимание, чтобы оставить его без подтверждения. — Потому что в самом начале, — произнёс он наконец, — я действительно думал о Обливейт. — он сделал короткую паузу, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но затем всё же добавил: — Но потом я понял, что... Руквуд нахмурился. — И тогда ты выбрал… — «Инсендио», — спокойно закончил Гарри. В зале стало заметно холоднее. Руквуд невольно выдохнул. — Сжечь всё дотла… — произнёс он почти неслышно. Он не отрывал взгляда от Гарри. В его глазах было восхищение. Гарри отвернулся, словно разговор был завершён, словно дальнейшие вопросы уже не имели значения. И в этот момент многие из присутствующих окончательно осознали. Это был не план войны. Это был проект конца эпохи маглов. Потом Гарри сделал шаг вперёд и положил на стол свёрток пергаментов. — Это договор, — сказал он наконец. — С этого момента, — продолжил Гарри, — мы больше не работаем вместе. В зале прошёл едва уловимый шорох. Они привыкли к тому, что от него всегда следует «но». Что за любым словом стоит крючок. — Вы свободны, — сказал он. — Все. Он обвёл взглядом, знакомые до мельчайших морщин, лица. — Вы можете уйти от меня, — продолжал Гарри ровно. — Не скрываться, не доказывать свою полезность. Просто уйти. Уехать туда, где никто не будет ждать от вас верности. Вы, наконец, свободны. Он сделал паузу, словно давая им время перевести дыхание. — Вы можете выбрать далёкое место, — сказал он тише. — Можете отдыхать, жить, стареть и делать вид, что всё это осталось в другой жизни. Кто-то нервно усмехнулся, но смех вышел глухим и оборвался сам собой. — А если нет? — хрипло спросил кто-то. — Если мы останемся? Гарри поднял взгляд. — Тогда вы пойдёте со мной до конца, — ответил он без прикрас. — А конца я вам не обещаю хорошего. В зале стало холодно. — Я не хочу, — сказал Гарри уже почти шёпотом, — чтобы вы умирали только потому, что однажды выбрали меня. Это был мой выбор тогда. А сейчас должны выбрать сами. Он коснулся пергаментов. — Подпишете и наши дороги расходятся навсегда. Несколько секунд никто не двигался. — Почему? — наконец выдавил кто-то. — После всего… почему ты вообще даёшь нам этот выход? Гарри долго молчал. Потом медленно закрыл глаза и так же медленно открыл. — Потому что я уже знаю, чем это закончится для меня, — сказал он. — И этого достаточно. Мне не нужны попутчики в собственной смерти. Руквуд не взял пергамент. Он смотрел на него так, будто это был, открытая, щедро распахнутая, дверь, дающая шанс выйти из огня и сохранить кожу, имя, остатки жизни. И именно поэтому он не сделал ни шага вперёд. В его глазах не было сомнений. Руквуд давно выбрал свой путь, когда увидел человека похожего на Гарри Поттера. Он медленно поднял взгляд на Гарри, и уголки его губ дрогнули, словно от сдерживаемой улыбки. — Уйти? — повторил он негромко, будто пробуя слово на вкус. — Жить… где-то там долго. — он покачал головой. — Это слишком просто для того, кто понял, что ты делаешь. Руквуд шагнул вперёд к самому Гарри. — Ты не предлагаешь нам смерть, — сказал он с тихим восторгом, от которого у некоторых по спине пробежал холод. — Ты предлагаешь нам смысл. Он выдохнул, и в этом выдохе было облегчение. — Я видел многих волшебников в своих лет. — продолжил он. — Но я снова вижу человека, который заранее принял собственную гибель и сделал из неё инструмент. Ты так похож на Гарри Поттера... Руквуд медленно опустился на одно колено и положил ладонь на край стола. — Я иду с тобой, — сказал он просто. — До конца. Он не подписал договор. Корбан наблюдал за этим молча. Его лицо, обычно жёсткое, сейчас было неподвижным, словно высеченным из камня. Когда Руквуд замолчал, Корбан сделал шаг вперёд и взял перо. Он не стал читать строки. — Мне тоже не нужна передышка, — произнёс он беспечно. Он хотел так звучать. — И не нужен покой, если мир, в котором я должен отдыхать, будет построен на пепле того, что ты пытаешься закончить. Он посмотрел на Гарри прямо. — Ты идёшь туда, где никто не выживет, — сказал Корбан. — Значит, там и моё место. Перо опустилось на стол, но подписи не было. Он отложил его в сторону. — Я остаюсь. Трэвэрс медлил дольше всех. Он стоял, сжимая челюсть, будто боролся с самим собой. Его пальцы дрожали, когда он взял договор, и на мгновение показалось, что именно Он уйдёт. Но потом Трэвэрс резко выдохнул и рассмеялся. — Проклятье, — пробормотал он. — Я всегда знал, что, Мерлин, умру не от старости. — он поднял глаза. — Если выбирать, — сказал он, — то я выбираю умереть не зря. — он швырнул пергамент обратно на стол. — Я с вами. Тишина людей, которые сделали выбор и больше не торгуются с судьбой. Гарри смотрел на них долго. — Тогда, — сказал он наконец, — назад дороги больше нет. Руквуд улыбнулся. — Тем и прекрасно. Гарри стоял неподвижно, словно любое движение могло выдать то, что происходило внутри него на самом деле, и лишь медленное, выверенное дыхание удерживало его от того, чтобы плечи не дрогнули, а горло не сжалось слишком предательски, так, как сжимается оно только перед самым первым, самым позорным всхлипом. Он чувствовал, как слёзы подступают. Это были не слёзы слабости и не слёзы раскаяния. Это были слёзы человека, который вдруг понял, что за ним пошли не потому, что их принудили, а потому что они сами захотели. Он сжал пальцы так сильно, что ногти впились в кожу ладоней, оставляя полумесяцы боли, потому что физическая боль всегда проще, чем эта боль, разливающаяся где-то за рёбрами, там, где есть сердце. Гарри не позволил себе опустить голову. Не позволил закрыть лицо руками. Он знал, что стоит сделать хоть одно из этих движений и плотина рухнет. Он смотрел на Руквуда, на Корбана, на Трэвэрса, и в этом взгляде было всё сразу. Благодарность, которую он не мог озвучить, вина, которую он никогда не искупит, и тихая, почти детская мольба к самому себе не запомнить их именно такими, живыми, решившимися, потому что память делает потери невыносимыми. Глаза его предательски блеснули, но он заставил себя моргнуть медленно, будто это была просто пыль или усталость, будто не мир только что сузился до нескольких фигур, добровольно вставших рядом с ним на краю. Он сглотнул. Выпрямился ещё сильнее. "Плакать потом", сказал он себе. "Если будет потом." А пока он позволил себе лишь одно. На короткое мгновение задержать взгляд.

***

Они остались наедине по велению Гарри, который появился в городе Лос-Анджелас. Пэнси стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела в отражение стекла, где силуэт Гарри угадывался за её плечом. — Ты их защищаешь? — спросил он наконец. — Тома. Арктура. Элизабет. Пэнси не обернулась. — Защищаю? — повторила она тихо. — Ты говоришь так, будто это простое действие. Гарри сделал шаг ближе. — Я спрашиваю, стоят ли они за твоей спиной так же, как вы стоите за моей. Она наконец повернулась. В её взгляде было усталость человека, которого слишком долго заставляли выбирать между неправильными вариантами. — Том, — сказала она медленно, — был ребёнком, который слишком рано понял, как выглядит конец иллюзий. Арктур же человеком, который всю жизнь верил, что контролирует хаос, пока не оказался его частью. А Элизабет… — она на мгновение запнулась, — Элизабет просто родилась не в то время и не в том мире. Гарри смотрел на неё внимательно, не перебивая, но напряжение в его лице стало жёстче. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть, — тихо сказала Пэнси. — Я защищаю их от бессмысленной смерти. Ты ведь сам это знаешь. Он отвёл взгляд, будто её слова задели что-то слишком точное. — Мне нужно знать, — сказал он наконец, и голос его был ровным, но под этой ровностью скрывалось напряжение, — в безопасности ли они. Не в теории, не «насколько это возможно», а на самом деле. Достаточно ли вы сделали, чтобы война до них не дотянулась. Пэнси не сразу ответила. Она стояла неподвижно, словно каждое слово, прежде чем быть произнесённым, должно было пройти через неё целиком, через всю ту часть, которая была матерью задолго до того, как стала участницей этой войны. — Я буду как мать. — сказала она медленно. Она подняла на него взгляд. — Я не защищаю их от тебя, Гарри. Я защищаю их внутри войны. Есть разница. Я не вывожу их из мира, я вывожу их из линии огня. Я делаю так, чтобы ни один приказ, ни одна героическая глупость не сделала их статистикой. Он медленно кивнул, принимая каждое слово. — Они на передовой, — продолжила Пэнси тише. — Арктур, мой сын, — голос дрогнул. — ведёт людей в бой, а Элизабет носит на себе знаки, по которым в неё будут целиться, Том… — она на мгновение замолчала, — Том слишком рано понял, что выжить иногда важнее, чем быть правым. Гарри сделал короткий вдох. — Я контролирую это не из жестокости, — сказал он. — Я контролирую это, потому что если что-то пойдёт не так, я должен знать сразу. Я не хочу узнавать об их смерти из докладов. Пэнси едва заметно смягчилась. — Я знаю, — сказала она тихо. — Именно поэтому я всё ещё здесь и говорю с тобой. Между ними повисла пауза. — Тогда ответь мне прямо, — сказал Гарри. — Сейчас. В эту минуту. Они живы? Пэнси посмотрела на него печальными глазами, в которых отражались усталость и затравленность. — Они в штате Невада. Они последовали за тобой, Гарри. Боюсь, война с ними все же начнется... Он прикрыл глаза на мгновение. Внутри всё сжалось, будто мир внезапно стал слишком тесным. Он знал эту точку, знал каждый её риск, каждую линию напряжения, и потому понимание пришло мгновенно, без надежды на самообман. Если они здесь, значит, тень войны уже легла на их плечи. — Значит… — начал он и замолчал, потому что продолжение не требовало слов. Пэнси не отвела взгляда. В её глазах не было упрёка. Только обречённое согласие с тем, что некоторые вещи невозможно удержать, даже если держишь их обеими руками. — Я пыталась, — сказала она тихо, и в этих двух словах было всё. Бессонные ночи, сорванные планы, компромиссы, за которые платят собственным сердцем. — Но они сделали выбор. Они пошли за тобой. Чтобы тебя остановить. Гарри медленно открыл глаза. Внутри что-то окончательно встало на своё место. — Тогда война действительно начнётся, — произнёс он глухо. Он выпрямился, и в этом движении исчезла вся прежняя мягкость. Осталась только ясность. — Если они здесь, — продолжил он, — пусть война ползёт куда угодно. Пэнси едва заметно вздохнула. — Ты не сможешь защитить всех, — сказала она. — Я и не собираюсь, — ответил Гарри спокойно. — Я защищаю тех, за кого несу ответственность. — он замолчал, а затем добавил тише, почти для себя: — И если война всё же дотянется до них… значит, я сделал недостаточно. — Почему бы тебе им не рассказать о своем плане? — Не зачем. — сухо ответил, скрывая внутреннюю боль. О том, что он зря на них злился, но ход давно уже выбран. Незачем теперь жалеть. — Они сделали выбор, а я свой, миссис Паркинсон. А ваша задача защищать их от меня. Я не просил вас скрываться от них, и делать свои дела под чужим именем. Именем Черного Ворона. Но вы выбрали такой путь. Чтобы они сами научились принимать решения. — И если произойдет неизбежная война, то, боюсь, они проиграют. Уведите их скорее отсюда, когда они приблизятся слишком близко. Не дайте им попросту отдать свои жизни там, где не стоит бороться. Идите к ним, и объясните, что война с маглом не принесет им победу. Однако Пэнси ничего не стала обещать. Гарри же понял в этом взгляде, что женщина не станет их останавливать. А это значит, что его бывшие лучшие друзья умрут. Пэнси встретила его взгляд сломленными глазами. Гарри почувствовал, как в груди сжалась тяжёлая, каменистая боль. Она не станет их останавливать, не вмешается, не станет тянуть за собой Арктура, Элизабет и Тома в безопасное место, пусть даже единственной причиной, по которой он сам держал их под своей защитой, была именно эта обязанность. — Я… — начала Пэнси тихо, её голос сорвался. — я сделаю всё, что могу, чтобы они выжили… но не могу вмешиваться так, как ты думаешь. Не могу остановить ход войны ради одного, пусть даже любимого, ребёнка. Гарри ощутил, как в нём слабо дёрнулась надежда, но она тут же распалась, как ледяная глыба, разбивающаяся о камни. Он понимал, что она выбирает путь ответственности перед остальными, а не перед отдельными фигурами, пусть даже её собственными детьми. — Почему вы не хотите защитить… Арктура? — его голос дрожал, ломался на полусловах, и внезапно, предательским образом, слёзы хлынули, горячие и невольные, безжалостно обнажая всю глубину боли, которую он старался спрятать годами. — Он же… он же ваш сын, миссис Паркинсон… Пэнси не отвернулась. Любовь к сыну остаётся, но она бессильна перед неизбежным, перед цепочкой событий, которую никто, ни один маг, ни один магл, не в силах разорвать. Гарри ощутил, как внутри него сжимается что-то живое, трещит, ломается, но он выпрямился, сдерживая рыдания, сжимая кулаки так, что ногти вонзились в ладони, и с горечью понял, что иногда, чтобы вести других к спасению, приходится принимать смерть тех, кого любишь.

***

Пожиратель, стоя в полумраке штабного зала, медленно и тяжело перевёл взгляд с Гарри на остальных присутствующих, и голос его, едва дрожа от напряжения и скрытой гордости за проделанную работу, разливался по комнате длинными, размеренными предложениями, словно тщательно выверенными строками в заклинании: — Прошу учесть, — начал он, удерживая внимание всех взглядом, — что в ходе последней операции, тщательного наблюдения и сложного манипулирования, мы обнаружили, что один из врагов, представляющих собой волшебника, был введён в состояние полного подчинения посредством Оборотного зелья и фактически находился в пределах зоны, идентифицированной как «51», под нашей полной юрисдикцией и наблюдением, что позволяло нам не только отслеживать каждое его движение, но и управлять его проявлением в пространстве, предназначенном для изоляции и испытаний, таким образом обеспечивая абсолютную безопасность операции и возможность предугадать ход любых его действий. Он сделал короткую паузу. — И, — продолжил он, едва сдвинув бровь, — могу заверить, что этот метод позволил нам извлечь необходимые данные, установить связи и проследить цепочку взаимодействий противника, не подвергая опасности ни один из наших активов и не вызывая подозрений у наблюдателей, чья недооценка нашей осведомлённости стала самой большой слабостью их позиции. — Как много лишних слов, — нахмурился Гарри. Тот Пожиратель поник, и отпустил голову. — Я понял, кто это был. Это Арктур. Оуэн пошевелился, и напрягся, всматриваясь в холодное лицо напротив. — Мне казалось, они в не досягаемости этого места. Мистера Нотта ты отправил в безопасное место, где он может добраться к дочке. Но где он, если они уже тут? — Ты волнуешься о моих друзьях? — улыбнулся Гарри, переводя на него свой любопытный взгляд. Оуэн замер, а потом отвел взгляд. — Нет, совсем нет. Просто они для тебя важны. — И ты реально не ревнуешь как в былые времена? — Ревную. Сильно. Но что поделать? Ты приказал мне быть взрослее. Гарри удовлетворённо улыбнулся, и затем посмотрел уже на своих Пожирателей. — Мистер Нотт... Я обещал себе, что больше не буду за ним следить, хоть и... был мне как папа... Он меня как своим сыном не считал, так что... — он сглотнул огромный ком в горле.— Я его отпустил. Однако он был казнен за измену. Маглы... они отследили его местонахождение, и... — его глаза прослезились. — и убили. Подумали, что он предает нас. Что идет к врагам. Гарри закрыл глаза, ощущая, как ком в горле всё плотнее сжимает его горло, и на мгновение его тело дрогнуло, словно сопротивляясь притяжению невидимой тяжести, тянущей его к отчаянию. Он хотел крикнуть, чтобы весь мир услышал его боль. — Он был… — наконец выдавил он сквозь сдавленные зубы, — он был мне как папа… хотя… никогда не был… Но теперь его нет. И я… я отпустил его...Я не хотел, чтобы он... Оуэн молча кивнул, и Гарри почувствовал, как рука друга на его ладони стала чуть теплее, почти как оберегающий щит. Гарри сделал глубокий вдох, стараясь втянуть в лёгкие хоть что-то, что заменяло бы утрату. Словно воздух сам превратился в острую боль, в память о том, кто уже никогда не вернётся. — И всё, — прошептал он почти невнятно, — всё, что я могу… — его голос дрогнул, и Гарри сжал зубы, чтобы не сорваться на слёзы, — это… продолжать идти вперёд.

***

Гарри стоял в затемнённом коридоре, где холодный бетон стены отдавал эхом каждый его шаг, и в груди его стучало сердце, громкое и глухое, словно барабан, предупреждающий о последнем решающем ударе. Он видел Хью сквозь стеклянные панели, неподвижного и сосредоточенного, словно охотник, который ещё не осознаёт, что сам стал жертвой. Каждый его вдох отдавался болезненной тяжестью, потому что Гарри не хотел этого. Не хотел убивать человека, который в своё время был лишь школьником. Он понимал, что война была на грани завершения, что маглы одержали верх, и что каждый шаг здесь, внутри зоны 51, мог стать последним. Его руки сжали палочку, из неизбежности, из необходимости остановить того, кто мог разрушить всё, что он строил ради сохранения волшебного мира. Сердце Гарри рвалось, стуча в висках, крича, чтобы он отступил, чтобы позволил Хью уйти, потому что в глубине души он всё ещё видел в нём человека, а не врага. Но время не ждало. Хью сделал шаг вперёд, не подозревая, что на линии огня стоит Гарри. Человек, который сам прошёл через боль, потерю, предательство и теперь был вынужден принять тяжёлое решение. Гарри вздохнул, глубоко и медленно, словно вычерпывая силу из самого воздуха, и произнёс заклинание. Свет вырвался из палочки с клеймом неизбежности, пронзив Хью, и на мгновение Гарри увидел в его глазах отражение того же страха, который сам чувствовал в душе, той самой неуверенности, которая не давала убивать по-настоящему легко. И когда тело Хью рухнуло на пол, Гарри остался стоять неподвижно, глядя на него, ощущая, как в груди разливается одновременно и облегчение, и безмерная пустота, потому что он знал, что это была победа, но победа, для которой пришлось пожертвовать не только "врагом", но и частью самого себя, той человечностью, которую он отчаянно пытался сохранить среди хаоса и разрушения.

***

Гарри стоял и смотрел. Глаза напряжённо вглядывались в небо, где серые силуэты самолётов разрезали облака, оставляя за собой шлейф дыма и разрушения, и среди этого хаоса он видел её... Пэнси Паркинсон, взмывшую в воздух. Так отчаянно, словно пыталась своими руками остановить лавину войны, но теперь была лишь мишенью для летящих пуль и магловской техники. Внутри Гарри всё сжалось, горечь прокатилась по груди, но наружу он не позволял этому вырваться. Ни шорох слёз, ни дрожь плеч, ни предательский вздох не выдали бы того, что сердце рвалось от боли, что душа кричала от бессилия, ведь маглы могли это увидеть, и любой проявленный страх, любая слабость стоили бы мгновенной смерти или разрушения всего тщательно выстроенного плана. Он сжал кулаки, так что костяшки побелели, а пальцы впились в ладони. Тихая боль от того, что любимый союзник и человек, которому он доверял, уничтожен прямо на его глазах, а он не имел права вмешаться открыто. Взгляд Гарри оставался холодным.А внутри него всё кричало и горело. Сердце же требовало действий. И так он стоял, словно камень, в то время как небеса наполнялись свистом пуль, а сердце медленно покрывалось ледяной пленкой сдерживаемой горечи, которую никто, кроме него самого, никогда не увидел бы.

***

Ему пришлось действовать мгновенно. Опуская палочку, он произнёс заклинание с земли, которое усыпило Элизабет, делая её движения плавными. Позволив падению быть безопасным, но при этом настолько драматичным, чтобы казалось, будто она рухнула намертво с высоты. И в этот момент Гарри видел всё. Как её тело подчиняется его воле, как падение превращается в спектакль, где жизнь сохраняется лишь благодаря его вмешательству. Он остался на месте. Всё, что он сделал, было ради того, чтобы сохранить её, и каждая секунда осознания этой ответственности давила на него так, как не давило ничего в его жизни, ни страх, ни боль, ни предательство.

***

Гарри внова просто стоял и видел, как Арктур, непокорный и решительный, подбирается к центру здания, где сосредоточены все стратегические запасы и техника, каждое окно которого светилось оранжевым жаром напряжения и магии. Внутри него всё сжалось так резко, что казалось, что сердце вот-вот разорвётся на куски, но снаружи он сохранял каменное лицо. Понимал, что он не может кричать, не может бежать, не может остановить, потому что решение уже принято, а гибель неизбежна. Взрыв разорвал тишину, огонь и дым поднялись в небо, превращая здание в горящую тучу, в которой невозможно было различить что живо, а что уже стало частью пламени. Гарри почувствовал, как внутри него срывается плотина эмоций, слёзы, гнев, бессилие, но снаружи он стоял неподвижно, держа себя в железном кулаке, потому что знание о том, что маглы смотрят и могут видеть, не позволяли показать слабость. Он плакал внутри беззвучно, каждой клеткой, каждым ударом сердца, потому что понимал цену выбора Арктура. Понимал его храбрость и жертвенность, но ещё сильнее понимал, что сам не смог защитить его, что не смог дать ему другой путь. Эти слёзы были горьким признанием власти, которая требовала жертв, жертв дорогих людей, и каждое мгновение наблюдения за дымящейся руиной превращалось в пытку, в которую он погружался без права на облегчение. Он закрыл глаза, ощущая, как мир сжимается вокруг него, как пепел и огонь отражаются в его памяти.

***

Его лицо было самым холодным и безжалостным, каким только можно представить. Рядом стоял узкоглазый мужчина с пышными волнистыми волосами и красивыми, почти резкими чертами. Остин-Оуэн. Человек с длинными волосами и широкой, уродливой улыбкой, губы которой казались надорванными, словно рот был разрезан дальше, чем позволяла природа. Он был в костюме клоуна. Гарри стоял, напряжённо стиснув зубы, словно каждая мышца его лица пыталась удержать бурю, которая разгоралась внутри. Болезненное понимание того, что на него возложена непосильная ноша, которую невозможно разделить или переложить на кого-то другого. Внутри него что-то сжималось. Горечь от того, что слова о Элизабет, о её будущем и о том, что с ней собираются сделать, режут его сердце, обжигая, и невозможность поднять голос, чтобы встать на её защиту, не разрушив всю стратегию, которую он так тщательно выстраивал. — Сойка. Та самая волшебница, которая едва не перебила всю мою армию и уничтожила десятки моих убежищ, где были скрыты боеприпасы и смертоносные машины, предназначенные для военного переворота. — вперёд вышел Карберт Уолл.

— Эта девушка действительно сильнее многих волшебников, — заметил Оуэн. — Предлагаю отдать её мне, — облизнулся Джаспер. — Джаспер, тебе не хватает уже пойманных волшебников? — усмехнулся Оуэн. Гарри понимал, что сопротивление может стоить больше, чем он готов отдать. Гарри ловил себя на том, что его сердце кричит, что пальцы невольно дрожат, но он сдерживает каждый жест, каждый вдох, каждую слезу, словно это тонкое, едва заметное прикосновение могло выдать внутреннюю катастрофу. Джаспер в ответ лишь криво ухмыльнулся. — А что тогда предлагаете? — Я считаю, вы должны… — Оуэн обратился прямо к маршалу Уайту, — совокупляться с ней, чтобы она родила вам наследника-волшебника. С её силой ваш ребёнок станет поистине могущественным, разве не так? — произнёс он, с едва заметной улыбкой, поворачивая голову уже в сторону Гарри. Тот едва кивнул серьезным лицом. И всё же согласие с «выбором» Джаспера и маршала Уайта, которое он формально даёт, это было решение, рожденное из боли и необходимости, из того понимания, что если бы он отказался, последствия могли бы быть куда более катастрофическими, куда более страшными для Элизабет и для всех, кого он когда-то считал под своей защитой. И в этом тихом внутреннем сражении он чувствовал, как Оуэн, своим спокойным присутствием и ненавязчивой поддержкой, словно невидимым щитом, удерживает его от окончательного разрушения. Без него Гарри не смог бы скрыть весь ужас, который буквально разрывал его изнутри. — У нас многие известные волшебники рождались полукровками. Такие, как получится у вас с Сойкой, почти всегда оказывались сильнее и могущественнее чистокровных. — сказал Гарри отстранённо и перевёл взгляд на Уайта, в глазах которого вспыхнул неподдельный интерес. — Да, у вас действительно может выйти сильный союз, учитывая её силу. — Я против, — внезапно рассмеялся Джаспер, вмешиваясь в их разговор. — От чего же? — стиснул зубы Уайт, который искренне ненавидел Джаспера. — От того, — продолжил Джаспер, — что по слухам, что мне известны, Сойка - это бывшая лучшая подруга нашего союзника Гарри Вуда. Почему бы ему её не отдать? Как вы на это посмотрите? Гарри - настоящий, сильнейший волшебник, которого даже армия волшебников не смогла победить, а она - такая же. Их союз был бы самым внушительным. К тому же Сойка родит вам наследника. После этого вы непременно отдадите её мне. Я уже знаю, что с ней сделаю. Гарри с едва заметной улыбкой на лице повернулся к Джасперу. — Ты правда этого хочешь? Не будешь меня ревновать? — Ревновать? Боже, Гарри, за всё это время ты должен был понять, что во мне нет никаких чувств, кроме любопытства. — Поэтому и спрашиваю, ведь я достаточно узнал, — вставил Гарри и посмотрел уже на маршала. — Решение будет за вами, маршал Уайт. А мы непременно это выполним. Все трое взглянули на него. — Я согласен с выбором Джаспера. Таким образом, ты ещё раз докажешь, что ты верен нам, Гарри. Что ты нас не обманешь. Каждое его согласие, каждая фраза, произнесённая без тремора в голосе, была актом героизма. Героизм, который никто вокруг не видел, но который он сам ощущал во всей полноте. Гарри лукаво улыбнулся ему в ответ и протянул руку. — Я докажу, что смогу.

***

Гарри говорил спокойно, мягко, и со стороны это могло показаться редким моментом человеческой близости. Но внутри него в это время разворачивалось куда более сложное и болезненное движение, чем позволяли себе увидеть его лицо и голос. Он чувствовал, как каждое слово, обращённое к Джасперу, проходит сквозь него самого, задевая старые, давно не зажившие слои памяти, потому что, рассказывая о чужой боли, невозможно не соприкоснуться со своей. Гарри знал, что он не оправдывает Джаспера и не прощает его. Он лишь говорит то, что давно понял. Что этот человек не стал чудовищем по своей природе, а медленно ломали, пока в нём не осталось ничего, кроме искажённого способа выживания. И от этого понимания в груди поднималась тяжесть, потому что маглы конструируют своих врагов, создают тех, кем потом с ужасом пугают друг друга, а Джаспер оказался одним из тех, кто выжил ценой собственной человечности. Гарри ловил себя на том, что ему приходится буквально удерживать внутри сострадание, не позволяя ему перерасти в слабость. Говоря Джасперу, что тот слишком много страдал, чтобы стать тем, кем от него ожидали, Гарри ощущал странную, почти невыносимую двойственность. Он хотел, чтобы эти слова были услышаны, и в то же время понимал, что этим он словно снимает последнюю иллюзию, за которой Джаспер мог прятаться. Потому что если ты не просто монстр, а человек, искалеченный ожиданиями и болью, то ответственность становится глубже. Внутри Гарри было тихо и больно. Усталое понимание того, что мир довёл их обоих до таких разговоров. И, продолжая говорить ровным голосом, он отчётливо осознавал, что он делает это не для Джаспера и даже не для себя, а потому что если перестать называть вещи своими именами, тогда война окончательно перестанет иметь границы. И именно этого он боялся больше всего. — Знаешь, Джаспер, — начал Гарри негромко, — я долго пытался понять, почему ты именно такой. Джаспер приподнял бровь, криво усмехнувшись. — Обычно на этом месте меня называют извращённым ублюдком. — лениво ответил он. — Продолжай. Мне даже интересно, чем это закончится. Гарри посмотрел на него внимательно. — Ты слишком рано понял, что такое боль. — сказал он. — И тебя заставили говорить на нём, даже когда ты ещё не знал слов. Улыбка Джаспера дрогнула едва заметно, но он быстро вернул её на место. — Ты думаешь, меня просто толкнули, и я покатился? — спросил он с притворным интересом. — Нет, — спокойно ответил Гарри. — Я думаю, тебе предложили выбор тогда, когда выбора уже не существовало. Джаспер хмыкнул. — Это попытка манипуляции?— заметил он. — Нет, — ответил Гарри сразу. — Это попытка сказать правду. Тебя слишком долго ломали, чтобы ты стал тем, кого они хотели видеть. — Ты прочитал всю информацию про меня? — спросил Джаспер, вглядываясь в лицо Гарри пристально. Он отвёл взгляд. — Не сразу, — наконец сказал он. — Я… я знал, что мне станет невыносимо больно от того, что я могу узнать о тебе. Есть знания, которые калечат не хуже пыток. Я долго оттягивал этот момент. Джаспер молчал. Внутри него, вопреки самому себе, вспыхнула нелепая, почти постыдная надежда, что-то на душе дрогнет. Но тишина осталась тишиной. — Я не могу читать твои мысли, — продолжил Гарри тише. — Ты не такой, как остальные. И я не мог пойти привычным путём. Мне пришлось смотреть иначе. — он сделал паузу, будто собирался с силами. — И всё же я пересилил себя. Джаспер заметил, как у Гарри дрогнули ресницы, как в глазах появился блеск, который он мгновенно попытался скрыть. — Тебя не просто ломали, Джаспер, — сказал Гарри. — Тебя переделали. Я видел всё… глазами твоего отца. Слово отец упало между ними, как что-то непозволительное. Джаспер раздражённо фыркнул, губы его скривились. — Ничего ты не знаешь, Гарри, — бросил он резко, с привычным презрением. Гарри покачал головой. — Ты думаешь, я просто слышу мысли? — тихо спросил он. — Нет. Я вижу. Я видел всё. То, каким ты был, маленьким, худым, потерянным рядом со своими братьями и сёстрами, ребёнком. Вас было пятеро. Вы все были там. Когда ваш отец начал эксперимент, он сам сознательно вас отдал этим людям. И сам следил за показателями. Джаспер замер. — Ты не просто так ешь человеческое мясо, — продолжил Гарри, и голос его впервые дал трещину. — Ты стал таким не из жестокости. Тебя вынудили, Джаспер. В этом… эксперименте первым не выдержал твой старший брат. — он болезненно сглотнул. — Он умер от голода через несколько недель. Потому что не смог. Потому что его ломали, заставляя есть человечину. После его смерти вы… — Гарри на мгновение закрыл глаза, — вы стали есть, потому что хотели выжить. Джаспер молчал, но плечи его напряглись. — Твоя старшая сестра умерла следующей, — продолжил Гарри почти шёпотом. — от отравления. Её желудок не выдержал. Она физически не могла. Ты мучался в этой клетке двенадцать лет. А когда начался финальный этап, на втором году умер брат и ещё одна сестра. На третьем же последняя. — он посмотрел на Джаспера прямо. — А ты выдержал. Двенадцать лет. После этого ты уже не был человеком в привычном смысле. Ты стал единственным удачным результатом. Ты смог убить сотни, потому что твой голод больше не был человеческим. Потому что тебя сломали до такой степени, что иначе ты бы просто умер. Тишина между ними стала почти оглушающей. — Ты стал таким не просто так, Джаспер, — сказал Гарри уже совсем тихо. — И если бы мир был честным, знаешь, он должен был уничтожить не тебя, а тех, кто решил, что имеет право создать тебя. Джаспер долго не отвечал. А потом впервые за всё время его улыбка исчезла совсем. Не издал ни звука. Его лицо осталось тем же. Но Гарри увидел. Он увидел это глубже. В том, как вдруг потускнел взгляд Джаспера, как зрачки расширились, от той точки, где сознание больше не справляется и передаёт всё на уровень, который нельзя контролировать. Слёзы выступили медленно, но они не сопровождались ни всхлипом, ни судорожным вдохом, ни дрожью. Они просто появились и покатились вниз, оставляя тонкие, блестящие дорожки по неподвижному лицу, которое так и не изменилось, словно тело отказывалось признать происходящее. — Ты плачешь, — сказал Гарри тихо. Джаспер не ответил. Он, казалось, даже не моргнул. — Я знаю, — продолжил Гарри, делая шаг ближе, но не прикасаясь, — ты этого не чувствуешь. Ты не ощущаешь боли так, как чувствуют её другие. Твоё тело давно научилось выживать. Но душа… — его голос стал ниже, мягче, — душа не подчиняется тем же правилам. Её нельзя переписать экспериментами. Её нельзя заставить замолчать навсегда. И сейчас она просто не выдержала. Слёзы продолжали течь. В этом было что-то пугающе, словно плакало не чудовище, а тот самый мальчик, которого когда-то закрыли в клетке и заставили выбрать между смертью и тем, что хуже смерти. — Это не слабость, Джаспер, — добавил Гарри. — Это доказательство того, что ты всё ещё жив. Даже если ты сам в это не веришь. Джаспер наконец моргнул. — Ты пришел в наш магловский мир, как вы, волшебники, любите говорить, чтобы уничтожить все темное, верно? — прошептал Джаспер, всматриваясь в его глаза. — Но это означает, что уничтожишь и тех, кто не заслуживает смерти. Гарри едва заметно кивнул, и перевел взгляд в сторону, словно что-то там увидел. Нечто далекое и недостижимое. — Я все это осознаю, но все же выбрал этот путь. Пока живы такие люди, как они, невинные всегда будут страдать. Их заставят делать плохие вещи или же заставят страдать всю жизнь. Мы, волшебники, можем забыть о плохих воспоминаниях, а вы, маглы, будете страдать всю жизнь. Пока в один день не решите уйти или же болезненно отпустить то, от чего вы умираете в душе каждый день. Я все видел. Я видел ваше спортивные занятия, где люди, которые потеряли свои конечности, продолжали жить дальше, занимаясь тем, чем хотят. Разве это не прекрасно? Они... такие победители по жизни. А потом я прогулялся по улице какого-то города, и посмотрел... увидел их воспоминания, и понял, что все женщины на этом свете когда-либо пострадали от мужских рук. Но, знаешь, много и тех мужчин, которые пострадали и от самих мужчин. Насильники - это всегда отцы, братья или же незнакомые мужчины. Страдали даже младенцы, дети. Сколько бы люди не мучались в среде таких ужасных людей, они находили в себе силы дальше жить. Я был так восхищен их самоотверженностью. Однако... я решил, что этому миру нужно отчиститься от грязи. — Твой проект... подразумевает о конце маглов? — спросил Джаспер, подходя к нему ближе. — Я бы назвал это освобождением. — повернул к нему голову, и мягко улыбнулся. — Ты пришел, чтобы освободить и меня, ведь умереть сам по себе я не могу. Я понял, что твой проект - это сжечь все. Я понял это ещё тогда, когда ты заговорил о проекте. «Вспыхни». — Ты ошибаешься в одном, — сказал он негромко. — Я не пришёл за тобой. Джаспер прищурился. — Я пришёл за миром, в котором такие, как ты, не должны были появиться вовсе, — продолжил Гарри, и каждое слово ложилось тяжело, будто он вытаскивал их из собственной груди. — Я не считаю тебя грязью. Я не считаю тебя ошибкой природы. Ты просто конечная точка человеческой жестокости. — он сделал паузу, будто давая себе время не сорваться, не сказать лишнего. — Освобождение, о котором я говорю, — это не смерть ради смерти. Это конец цепочки. Конец мира, который снова и снова создаёт палачей, жертв и чудовищ, а потом делает вид, что не понимает, откуда они взялись. Джаспер усмехнулся одними губами. — Милосердно. — Я и не отрицаю, — тихо ответил тот. — Во мне есть жестокость. Но в отличие от них… — он на мгновение поднял глаза вверх. — я знаю, зачем она мне. — он снова посмотрел на Джаспера, и взгляд его был удивительно мягким для человека, решившего судьбу миров. — Я не хочу, чтобы ты умирал, потому что ты — монстр. Я хочу, чтобы ты перестал быть заложником боли, которая никогда не была твоим выбором. Джаспер молчал. Гарри сделал шаг назад, и добавил уже тише, почти для себя: — И если для этого мир должен вспыхнуть, я приму этот грех на себя. Джаспер долго смотрел ему вслед. А потом впервые за долгое время не улыбнулся.

***

Комната Джаспера была пропитана тяжёлым, вязким воздухом, в котором смешались металл, лекарства и что-то ещё липкое, от чего у Гарри с самого порога свело желудок, будто тело вспомнило раньше разума. Его вырвало резко болезненно, так, что он едва успел наклониться, вцепившись пальцами в край стола, и дрожь прошла по нему волной. Выбивало дыхание, оставляя после себя только хрип и слёзы, которые потекли сами. Он задыхался от возвращающихся чувств, от того, как безразличие, навязанное зельем, рассыпалось внутри него, словно тонкий лёд, и под ним вдруг открылась вся глубина того, что он сделал. Гарри сполз на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и его трясло уже открыто, всем телом, будто каждая мышца протестовала против памяти, которая возвращалась рывками. Ему захотелось завыть от того, что чувствует. Он закрыл лицо руками, но это не помогло. Слёзы всё равно находили дорогу, и в этих беззвучных рыданиях было так много боли. Он не мог произнести её имя вслух. Язык не слушался, горло сжималось так, что болит и немеет. Осознание пришло как медленное, беспощадное давление. Он только что сделал ужасное с телом своей лучшей, но бывшей подруги. Только что вышел с ее комнаты, и спрятался в комнате Джаспера, в которой находился и он сам. Оуэн стоял в стороне, не вмешиваясь, понимая, что сейчас любое слово будет лишним, а Джаспер наблюдал молча, с тем странным вниманием, от которого Гарри становилось только хуже. — Я… — выдохнул Гарри, но голос сорвался. Он снова согнулся, прижимая ладони к животу, словно пытался вытолкнуть из себя саму память, саму версию себя, на которую он больше не мог смотреть без отвращения. И где-то глубоко внутри, под болью и тошнотой, под стыдом и усталостью, росло понимание, от которого было ещё страшнее, что он сделал ровно то, от чего он сторонился. Сделал то, что он всю свою жизнь ненавидел. — Гарри... — все же подошел Оуэн, и неким сожалеющим взглядом, опустился рядом. Не обнимал, не говорил поддерживающих слов, потому что они были лишними. Ему станет хуже, если сделает что-то из этого, поэтому просто сидел рядом, вслушиваясь в то, как он рыдает.

***

Гарри поднял голову и посмотрел сначала на Оуэна, затем на Джаспера, будто собирая их взгляды в одну точку, в один последний узел, который уже нельзя было развязать, а потом на своих Пожирателей. — Время пришло. Механизмы были запущены. — сказал он негромко, но так, что слова легли в воздух тяжёлым металлом. — Дальше тянуть нельзя. Мне надо спасти Элизабет, и это можно сделать только сейчас. Когда эти маглы празднуют из-за того, что думают, сегодня все свершится. Оуэн напрягся, едва заметно выпрямился, словно это имя вернуло его в реальность. — Через… эту комнату? — уточнил он, бросив взгляд на стены Джаспера, на пол. — Да, — кивнул Гарри. — Здесь пространство искажено достаточно, чтобы нас не отследили. Здесь нет камер и ничего другого. Отсюда мы сможем аппарировать. Я отвезу её туда, где её не найдут. Где она точно выживет. Том тоже будет там. Он замолчал на секунду. Джаспер усмехнулся, и криво улыбнулся. — Забавно, — протянул он. — Ты говоришь о спасении одного человека в ту же минуту, когда собираешься сжечь всех остальных. Гарри повернул к нему лицо. — Нет, все волшебники, которые стали сквибами, были отправлены в безопасное место. Их никто больше не достанет. Джаспер медленно втянул воздух. — А как вы это сделали? Их же слишком много. И маглы, которые их проверяют. — Думаешь, мы сидели все это время сложа руки? — усмехнулся Руквуд. — Браслеты в их запястьях, они не просто сдерживали их. Они были портключами. И сами волшебники знали про это. Сегодня мы открыли канал, и они смогли трансгрессировать. Маглы ничего не поймут. Мы их заколдовали, чтобы не доложили. — Вы все продумали. — глаза расширились у Джаспера. — Вы никогда не были в наших руках. Я смею полагать, что и я... — Я тебе все объяснил, Джаспер, еще в тот день. Я не хотел тебя убивать. Хотел дать тебе выбор: отомстить своему отцу или же доложить про нас. Хотя второго ты все равно не смог бы сделать. Мы всегда были на шаг впереди. — Даже после того, что я натворил с Ло? — посмотрел на Ло, который слушал их и молчал. — На кону стоит многое, Джаспер, и я готов был лишиться дорогими мне людьми, чтобы достичь до цели. Он сделал шаг вперёд. — Тарелки поднялись, — продолжил Гарри. — Все уже в небе. Они ждали этого сигнала годами. Машины теперь запущены. Теперь я могу использовать Империус так, как они от меня ждали. — Значит… — начал Оуэн, но не договорил. — Да, — спокойно закончил Гарри. — Они заработали. Все до одной. Он провёл рукой по лицу, будто стирая остатки человека, которым когда-то был. — Ты уверен, что у нас все получится? — тихо спросил Оуэн. Гарри усмехнулся одними губами. — Нет.