Проект «Вспыхни»

У Гарри болела каждая клетка. Он стоял здесь, в этой надоедливой комнате, где они всегда прятались от чужих глаз. Рядом были остальные: Джаспер, Оуэн и Ло, который сидел тихо. Стоя здесь, когда вокруг были несколько людей, которые будут скоро убиты, он не почувствовал не капли раскаяния. Ведь считал, что должен был умереть рядом с теми, кто был на него похож. Ло, который поехал головой из-за любви к нему; Остин-Оуэн, у которого раздвоение личности из-за отчима, у которого не самое веселое детство; Джаспер, у которого отняли возможность выбрать кем ему стать; и наконец он сам, у которого уже до его рождения отняли жизнь. Право быть счастливым, быть как все нормальные люди. Такие люди не могут жить в этом мире. Из-за всего того, что пережили, они никогда не смогут стать нормальными. Они больше не смогут не вредить другим. Им этого уже не понять. И пока корень зля не будет истреблены, то такие люди, как невинные дети, могут из-за них повреждаться. И вновь он проходил через эту комнату, насквозь пропитанную воспоминаниями и болью, уводя за собой Альтаира, которого уже сумел вырвать из цепких, отравляющих объятий влияния Драко. Астрея и Скорпиус были спасены раньше. Теперь же здесь оставались лишь двое. Астория и Блейз. Последние свидетели того, что ещё недавно называлось надеждой. — Вы можете уйти, — произнёс Гарри бесцветно, так, будто эти слова давно утратили для него всякое значение. Астория посмотрела на него. Увидела в его глазах не привычную усталость, а потухший свет, окончательное внутреннее опустошение. В груди у неё болезненно кольнуло. Невидимое лезвие на мгновение коснулось сердца. — Я всё ещё не нашла ответа, — сказала она беспокойно, почти оправдываясь. — Нет никого, кто мог бы разобраться в маховиках времени. Ты забрал всех. Всех, кто хоть что-то понимал в этом. — Если бы ты дал нам возможность искать среди тех, кого поймал, — вмешался Блейз, его голос дрожал от нетерпения и отчаянной спешки, — возможно, мы смогли бы найти выход. Я нашёл одного человека в списках Министерства. Если он… если он окажется хотя бы живым, то… Он осёкся, облизнув пересохшие губы, словно боялся договорить мысль вслух. Гарри поднял на него усталый, равнодушный взгляд. — Делайте что хотите. — он протянул им чёрный браслет. — Этот портключ отправит вас прямо в их логово. Я их всех отпустил. — Ты… отпустил их? — ошеломлённо переспросила Астория, не сразу поверив услышанному. Гарри перевёл взгляд на неё. — Мне больше незачем их держать. Я своё сделал. Они мне больше не нужны. Астория долго, слишком долго вглядывалась в его зелёные глаза и внезапно отшатнулась. — Мерлин… — прошептала она. — Ты уходишь умирать. Ты не собираешься возвращаться… Что сейчас происходит? Она обращалась уже не к нему, а к тем, кто стоял за его спиной, к молчаливым фигурам, заранее принявшим неизбежное. Оуэн закатил глаза и скрестил руки на груди. — Гарри, ты теряешь время, — напомнил он, постучав по циферблату часов на запястье. Тот лишь коротко кивнул. — Мне больше не важно то, что он сделал со мной, прикрываясь какой-то любовью, — тихо сказал Гарри. — Я в это не верю. — он был надломлен так глубоко, так безвозвратно, что у Астории сжалось сердце, но она не осмелилась возразить. — А закончить всё это... теперь уже в ваших руках. Делайте что хотите. И уходите отсюда как можно скорее. Астория ничего не сказала. Но в её взгляде, полном боли и упрямой решимости, читалось безмолвное обещание. Она вернётся. Обязательно вернётся с ответами. Вот только для Гарри это уже не имело никакого значения. Зачем что-то знать человеку, который заранее решил уйти из жизни? Затем он повернулся к Ло. Тот сидел прямо на холодном каменном полу. Тихий, напряжённый, словно зверёк, прислушивающийся к каждому, даже самому незначительному шороху. Его бездонные глаза, изъеденные пережитым, опустошённые и вместе с тем по-детски живые, казались Гарри по-своему прекрасными. Он опустился рядом, боялся спугнуть, и нежно коснулся ладонями его щёк. Ло не вздрогнул. Он сразу понял, чьи это руки. — Ло… — прошептал Гарри. — Да, Гарри? — откликнулся тот сразу, словно ждал. — Я сделал и для тебя портключ. Ло резко выпрямился, будто его ударили током, и весь ощетинился. — В каком смысле? — голос его сорвался. — Ты решил за меня, что я должен жить где-то в безопасности? — Именно так, — ответил Гарри обречённо. — Ты слишком много пережил. Ты настрадался, Ло. Вернись к своим родителям. Я забрал их, да, но не лишил магии. Они ведь всё ещё твои родители. Ло почувствовал, как к горлу подступают слёзы от осознания того, что они живы, что они не стали сквибами, что у него всё ещё есть дом. Но вместе с этим внутри росло нечто куда более сильное, болезненное, отчаянное отрицание. Уйти от Гарри он не мог. Даже мысли такой не допускал. Однажды выбрав остаться рядом с ним, помочь ему, разделить этот путь, он уже не мог свернуть. Этот выбор был сделан давно и отмене не подлежал. — Я не уйду, Гарри, — тихо, но твёрдо сказал он. — Я останусь с тобой. Гарри ощутил, как по всему телу разливается бесконечная, выматывающая усталость от чужих жизней, от чужих судеб, от людей, которые встречались ему на пути и почему-то становились ближе, чем должны были. Решать за них было невыносимо, но он слишком давно так жил. — Ло… — устало прошептал он. — Я уже всё решил за тебя. И ты должен меня послушать. Другого выбора я тебе дать не могу. Я хочу, чтобы ты жил. Ты достоин жизни. Просто… тебе не повезло встретить меня. — он горько усмехнулся. — Хотел бы я понять, почему ты так привязался ко мне, когда я был больным уродом… Нельзя привязываться к людям так мучительно близко. Потому что однажды они уходят. И что тогда станет с Ло, если Гарри к нему больше никогда не вернётся? Если он никогда больше не увидит его? Ло почувствовал, как в груди что-то плавится, словно раскалённый металл. Мысль о том, что Гарри может исчезнуть из его жизни, была невыносимой. Он даже мысленно не позволял себе этого представить. — С ума сойти… — горестно прошептал он, и слёзы хлынули сами собой, — Я не могу, Гарри, понимаешь? Ты правда думал, что я смогу жить в хорошем месте, когда всё это закончится? Когда ты подаришь этому миру покой, избавив его от маглов? Что я не буду скучать? Что не буду каждый день выть и сходить с ума из-за тебя? — он захлебнулся словами, но продолжил: — Да мне плевать, если ты не примешь меня. Плевать, если ты никогда не полюбишь меня в ответ. Я давно с этим смирился. Мне всё равно. Мне лишь бы быть рядом с тобой. Видеть тебя. Оставаться твоим другом. — повернул голову в сторону. — Прости меня, Оуэн… — но ошибся. Оуэн стоял по другую сторону. — Я люблю твоего парня так же, как и ты. Но я не могу остаться в безопасности. Я пойду с вами. Я пойду с тобой, Гарри. Я решил это ещё тогда, в Хогвартсе, когда понял, что чувствую к тебе что-то неправильное. Я сотни раз жалел, что выбрал тебя. Мне было больно не только морально, но и физически. Но будет ещё хуже, если я от тебя откажусь. Если ты думаешь, что мне будет хорошо без тебя, то ты ошибаешься. — Пусть останется, — тяжело сказал Оуэн. Гарри хотел возразить, но замер. Он был поражён этим спокойным тоном, этим решением человека, которого до сих пор не мог выжечь из сердца, как бы ни старался. — Что? — Когда мы уничтожим всех маглов до единого, — продолжил Оуэн, подходя ближе, — мы исчезнем. Спрячемся в другом, хорошем месте. Ты сам мне это обещал, Гарри. — он попытался улыбнуться. — Так пусть и он будет с нами. — Тебе… будет нормально? — тихо спросил Гарри, заглядывая в его тяжёлые глаза. Оуэн медленно закрыл веки и снова открыл их, без слов давая понять, что не возражает. — Хорошо, Ло, — сказал Гарри, взглянув на плачущего юношу. — Ты отправишься с нами. На последнюю войну. — Мы обязательно заживём нормальной жизнью после неё, — улыбнулся Оуэн, мягко сжав его холодную руку. — Нас больше никто не потревожит. Ты обещал, что мы сбежим. — Да, Оуэн, — ответил Гарри. — Я обещаю. После того, как мы их всех убьём, мы сбежим. Они смотрели друг другу в глаза и понимали всё без слов. Они оба лгали. Гарри лгал и знал, что Оуэн об этом догадывается.

***

Отсчёт до полного уничтожения был запущен. 03:00:00 Гигантские махины, идеально округлые, похожие на тарелки, наконец вырвались из-под земли одновременно в каждой стране. Для маглов это выглядело бы как вторжение: как прилёт существ из иной галактики, несущих неведомую угрозу. Стальные корпуса вспарывали воздух, стремительно устремляясь к крупнейшим государствам, чтобы зависнуть над ними, неподвижные и всевидящие, в ожидании единственного сигнала. В каждой такой машине находились Пожиратели Смерти, назначенные управлять, наблюдать, ждать. Они знали, что именно им предстоит нажать черту, за которой начнётся геноцид. Они подчинялись приказу Гарри. Человеку, чьё сознание было магически связано с каждым из них, с каждым механизмом, с каждой будущей смертью. Сам Гарри остался в Неваде. Он стоял на земле и смотрел снизу вверх, как одна из тарелок уходит в сторону Соединённых Штатов, уменьшаясь в небе. Внутри находились Маршал Уайт и Карбен Уолт. Те люди, убеждённые, что автор этого грандиозного, превосходного проекта сейчас рядом с ними, под одной оболочкой металла. Они даже не подозревали, что тот, кого они считали инструментом, наблюдает за ними издалека, с холодной, выжидающей ненавистью и тщательно взращённым чувством мести. Рядом с каждым влиятельным маглом находились Пожиратели, контролируя ситуацию, глуша любые сигналы, перекрывая доступ к внешнему миру. Ни единый обрывок информации не должен был вырваться наружу. Мир не должен был узнать о своём конце раньше времени. Трое Пожирателей, самых близких к Гарри, в это время методично уничтожали клетки. Те самые помещения, где годами производились чудовищные эксперименты. Гарри смотрел на это, словно прощаясь. Он видел существ, которых язык уже не решался называть людьми. И всё же ему показалось, что они были рады. Их бездонно-чёрные глаза блестели от слёз, словно от облегчения, словно от счастья, что он, наконец, пришёл, чтобы подарить им смерть и свободу одновременно. Сердце Гарри болезненно сжималось. В этих глазах, и это пугало больше всего, всё ещё теплилось что-то человеческое. Крошечный, искалеченный остаток разума. Он поднял Бузинную палочку. Огонь поглотил их мгновенно. Никто, блять, не кричал! Никто, Мерлин, не дёргался! Хотя огонь - это самая страшная смерть из возможных, они все равно оставались неподвижными, будто давно уже умерли внутри и лишь ждали, когда кто-то поставит последнюю точку. Руки Гарри дрожали, когда он выходил из здания. Вскоре главный штаб был стёрт с лица земли. «Бомбарда Максима» разорвала его изнутри, превращая в огненное месиво. От Зоны-51 не осталось ничего. Оуэн крепко сжимал руку Гарри. Они смотрели на пламя с большого расстояния. — Мне кажется, — прошептал Гарри, глядя в огонь, но словно не видя его, — что я снова вернусь в прежнюю оболочку. — он замолчал, а затем добавил почти беззвучно: — Что ты будешь делать тогда? Ты всё равно останешься? — Я останусь с тобой до старости, до самой смерти, Гарри, — ответил Оуэн спокойно и твёрдо. — Никогда во мне не сомневайся. — Я и не сомневаюсь, — Гарри едва заметно усмехнулся. — Просто… хочу слышать, как ты клянёшься, что не уйдёшь от меня. Ветер поднялся, перебирая его волосы, будто сам мир пытался прикоснуться к нему напоследок. Мир вокруг постепенно терял очертания, превращаясь в размытый фон для мыслей, от которых невозможно было укрыться. — Оуэн, — тихо сказал Гарри, не отрывая взгляда от пламени, — я долго думал о том, что вообще значит жить. — он сделал паузу, словно подбирая слова, — Раньше мне казалось, что жизнь — это борьба. Постоянная, бесконечная. Потом я решил, что это выбор. А теперь… — он едва заметно усмехнулся. — Теперь я думаю, что жизнь — это бремя. Ноша, которую несут те, кто ещё способен чувствовать. Оуэн слушал молча, не перебивая. Его пальцы крепче сомкнулись вокруг руки Гарри. — Люди любят говорить, что каждая жизнь бесценна, — продолжил Гарри. — Но это неправда. Если бы она была бесценной, никто бы не умирал ради идей, ради веры, ради власти. Мы просто привыкли произносить эти слова, чтобы нам было легче. — повернул голову, глядя на Оуэна. — Я видел слишком много жизней, которые превратили в расходный материал. И понял, что хуже смерти может быть только существование без права на выбор. — Ты не отнимаешь у них выбор, — тихо сказал Оуэн. — Ты отнимаешь у них возможность причинять боль. Гарри хмыкнул. — Так всегда говорят те, кто берёт на себя роль судьи. Я тоже так говорю. Но правда в том, что я просто устал. Устал смотреть, как сильные ломают слабых и называют это прогрессом. Устал верить, что всё можно исправить словами. — закрыл глаза. — Иногда мне кажется, что человечество — это эксперимент, который давно следовало завершить. Оуэн медленно вдохнул, словно собираясь с мыслями. — А мне кажется, — сказал он наконец, — что смысл жизни не в том, чтобы быть хорошим или правильным. И даже не в том, чтобы оставить после себя что-то великое. Смысл в том, чтобы быть рядом с кем-то, когда весь остальной мир рушится. — он посмотрел на Гарри. — Если ты ошибаешься, я ошибусь вместе с тобой. Если ты прав, я тоже понесу эту правоту, потому что одиночество страшнее любой смерти. Гарри долго молчал. — Ты понимаешь, — наконец сказал он, — что после всего этого я не смогу вернуться прежним? Даже если мы выживем. Даже если спрячемся. Я уже не человек. — Нет, — мягко возразил Оуэн. — Ты всё ещё человек. Просто человек, который взял на себя слишком много. — наклонился ближе. — Ты можешь быть концом мира. А я буду тем, кто напомнит тебе, зачем ты вообще хотел его спасти. Ветер снова поднялся, и пламя качнулось, словно откликаясь на их слова. — Знаешь, — сказал Гарри наконец, — самое страшное открытие в моей жизни не в том, что люди жестоки. И даже не в том, что мир несправедлив. Самое страшное — это понять, что ничего из этого не имеет значения. Оуэн не ответил сразу. — Когда я был еще ребенком, — продолжил Гарри, не дожидаясь, — я верил, что страдание чему-то учит. Что за болью обязательно следует рост. Что каждое испытание - это шаг к чему-то лучшему. — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли юмора. — Какая удобная ложь. Страдание не делает людей лучше. Оно делает их либо сломанными, либо жестокими. А чаще, и тем и другим. — Ты говоришь так, будто уже вынес окончательный приговор самому существованию, — тихо сказал Оуэн. — Я и вынес, — ответил Гарри спокойно. — Жизнь - это ошибка, которую мы слишком долго пытались оправдать. — повернул голову. — Мы рождаемся без согласия, страдаем без смысла и умираем без ответа. Всё остальное - декорации, чтобы мы не сошли с ума раньше времени. Оуэн сжал его руку сильнее. — Тогда зачем ты всё ещё здесь? — спросил он. — Зачем вообще что-то делаешь, если всё так бессмысленно? Гарри задумался. — Потому что даже в бессмысленности есть что-то, — сказал он наконец. — Есть страдание, которое можно остановить, и есть страдание, которое будет продолжаться вечно, если его не прервать насильно. Я не спасаю мир. Я просто ускоряю его конец. Чтобы он больше никого не мучил. — Это милосердие, — произнёс Оуэн. — Милосердие - самый лицемерный из всех человеческих концептов, — резко перебил Гарри. — Его придумали те, кто хотел чувствовать себя лучше, причиняя боль. И я не милосерден. Магловский мир просто не стоит того, чтобы его продолжать. Наступила долгая пауза. — А я? — спросил Оуэн почти шёпотом. — Я тоже не стою? Гарри долго молчал. Он медленно провёл большим пальцем по его ладони. — Я знаю, что привязываюсь к тебе не потому, что ты даёшь смысл моей жизни, а потому, что без тебя пустота становится слишком очевидной. — Значит, я просто способ не сойти с ума? — горько усмехнулся Оуэн. — Мы все друг для друга именно этим и являемся, — ответил Гарри. — Временными якорями. — И всё же ты боишься остаться один, — сказал Оуэн. — Конечно, — кивнул Гарри. — Потому что одиночество — это момент, когда перестаёшь лгать себе. А я слишком долго жил, убеждая себя, что всё это ради чего-то. — Если после конца магловского мира ничего не останется, — тихо сказал Оуэн, — то зачем вообще доводить его до конца? Гарри посмотрел на него. — Потому что бесконечное зло хуже пустоты. — едва заметно склонил голову. — И потому что, если мир маглов исчезнет, ему больше некого будет ломать. Они снова замолчали. — Если после всего этого останется хоть что-то, — тихо сказал Гарри, — я хочу, чтобы это был ты. Оуэн улыбнулся со слезами на глазах, переводя взгляд с Гарри на огонь, который все еще страшно горел, напоминая им, что конец неизбежен. Что все уже началось. Оуэн знал, что Гарри лжет о том, что он останется живым рядом с ним. Но все равно доверял, не отпускал его руку, оставался рядом с ним.

***

Тарелка двигалась почти бесшумно. Не летела, а скользила сквозь воздух, признавая её право находиться здесь. Внутри не было иллюминаторов, лишь гладкие, матово-металлические стены, в которых отражались приглушённые огни и человеческие силуэты, и от этого казалось, будто пространство бесконечно дублирует само себя. Гарри сидел неподвижно, положив ладони на колени, и смотрел не на стены, не на приборы и даже не на людей напротив, а куда-то сквозь всё это, вглубь собственных мыслей. Оуэн находился рядом, и достаточно далеко, чтобы не нарушать тишину, в которой Гарри чувствовал себя единственно честно. Маршал Уайт и Карбен Уолт расположились напротив. Они выглядели уверенными. Так выглядят люди, которые искренне считают, что контролируют происходящее, даже если находятся внутри чужого замысла. Их лица были сосредоточены. — Удивительно! — произнёс наконец Уайт, нарушив тишину. — Ты создал не просто технологию. Ты создал нечто большее. Он говорил спокойно, с тем самым тоном, которым обычно обсуждают успешный проект. — Не я это создал. А ваши поразительные люди. А я всего лишь дополнил вашу технологию тем, что мы умеем. Магией. Люди увидят это в небе и поймут, что эпоха закончилась. — Гарри медленно перевёл на него взгляд. — Люди всегда думают, что понимают, — ответил он тихо. — На самом деле они просто придумывают объяснения, чтобы не чувствовать страх. Карбен Уолт усмехнулся. — Страх - самый эффективный инструмент управления. Мы это давно знаем. — Именно поэтому всё и пришло к этому, — сказал Гарри. Он слегка откинулся назад, будто разговор не требовал от него ни напряжения, ни эмоций. — Вы всю жизнь строили системы, в которых человек — это функция, а потом удивлялись, почему мир стал таким пустым. Оуэн слушал молча, но посмотрел на Гарри так, словно видел его как человека, который слишком рано понял одну простую вещь. — Вы ведь не ненавидите нас, — сказал вдруг Уайт, внимательно вглядываясь в Гарри. — В вас нет ненависти. — Ненависть предполагает привязанность, — ответил Гарри. — А я давно перестал чувствовать связь с тем, что вы называете человечеством. Тарелка продолжала свой путь, разрезая небо, и никто из находящихся внутри не знал, или не хотел знать, чем именно закончится этот полёт. Но каждый из них чувствовал: мир уже не тот, каким был до того, как эта тишина возникла между ними. — Для человека, которому всего лишь шестнадцать, ты слишком умен, мальчик. — произнес Уайт, смотря на него от чего-то смиренными глазами, хоть в них блестела довольная жизнь. Гарри не ответил, погружаясь в своих мыслях. 01:30:45 Тарелка едва заметно дрогнула, и это было не резкое торможение, а скорее ощущение, будто само пространство вокруг внезапно согласилось принять её неподвижность. Гарри медленно поднялся. — Поднимемся наверх, — сказал он негромко. Никто не возразил. Люк открылся бесшумно, и наверх вела гладкая, холодная поверхность, по которой они поднимались один за другим, ощущая под ладонями металл, в котором не было ни тепла, а лишь безразличная прочность. Когда они вышли наружу, их сразу окутал ветер, пронизывающий до костей, напоминающее о том, насколько ничтожным становится человеческое тело, оказавшись над миром. Они стояли на поверхности тарелки. Под ними же центр Соединённых Штатов, переливающийся огнями город, раскинувшийся во все стороны сразу, как сложная, идеально работающая система, не подозревающая о том, что над ней нависло небо, которое больше не является просто небом. Улицы внизу напоминали тонкие светящиеся нити, которые только-только появлялись, автомобили же медленно движущиеся искры, а здания аккуратно расставленные геометрические формы, в которых кипела жизнь. Солнце еще стояло, собираясь уйти. С этой высоты город казался таким красивым. Гарри подошёл к краю и остановился, глядя вниз с выражением, в котором не было ни торжества. Лишь сосредоточенность человека, который слишком хорошо понимает масштаб того, что сейчас произойдет. — Забавно, — тихо произнёс он, — как всё великое становится незначительным, стоит лишь подняться выше. Он смотрел на город, и чувствовал, как нечто изнутри скребет его душу болезненно. — С земли кажется, что ты живёшь в центре мира. А отсюда видно, что это всего лишь точка. Одна из многих. Оуэн встал рядом, позволив ветру трепать волосы, и долго молчал, прежде чем заговорить. — Там внизу, — прошептал он, — люди сейчас думают о самых обычных вещах. О работе, о семье, о завтрашнем дне. Они уверены, что у них есть время. — Время - это самая щедрая иллюзия, — ответил Гарри. — Его всегда кажется больше, чем есть на самом деле. Он медленно перевёл взгляд по горизонту, где светилось прекрасное, светящееся солнце. Маршал Уайт стоял чуть поодаль. С выражением человека, который впервые в жизни видит результат собственных идей не на бумаге и не в отчётах, а в реальности, раскинувшейся под ногами. — Это… впечатляет, — произнёс он с трудом. — Никто и никогда не смотрел на страну с такой позиции. — В этом и разница, — спокойно сказал Гарри. — Вы всегда смотрели снизу вверх. А я сверху вниз. Ветер усилился, а город внизу продолжал жить. Гарри закрыл глаза на мгновение, словно запоминая это ощущение, а затем открыл их снова. Он смотрел на весь город сразу. И мир под ним ещё не знал, что уже находится в точке, где история задержала дыхание. Гарри стоял неподвижно, будто бы боялся, что любое движение разрушит хрупкое равновесие внутри него. Город внизу дышал, и в этом дыхании было всё: надежды, усталость, страхи, маленькие победы и бесконечное желание жить, несмотря ни на что. Он смотрел на эту страну как на совокупность судеб, сплетённых в один неразрывный узор. В его памяти всплывали лица, которых он никогда не знал. Люди, выходящие на работу до рассвета; матери, прижимающие детей к груди; те, кто падал и поднимался снова, цепляясь за свободу, как за последний воздух. Лица людей, прошедших через самое жестокое и унизительное, через насилие, и не только физическое, но и то, что медленно, годами, ломает изнутри, предательство, лишение права голоса, страх, ставший привычкой. Он видел тех, кого били судьбой снова и снова, кого заставляли молчать, стирали их выбор, их право быть собой и всё же они каким‑то непостижимым образом продолжали жить. Они поднимались по утрам с телами, помнящими боль, и с душами, в которых эта боль давно осела тяжёлым осадком, но всё равно находили в себе силы улыбаться, потому, что улыбка стала их последним, упрямым актом сопротивления. В этих улыбках были выстраданное, словно каждый изгиб губ стоил отдельного усилия, отдельного преодоления. И всё же они улыбались детям, случайным прохожим, миру, который так часто оказывался к ним беспощаден. Он видел тех, кто пережил унижение и страх, но не позволил им окончательно определить свою жизнь; тех, кто научился дышать поверх боли, говорить поверх травмы, любить, несмотря на память, которая никогда не даст покоя. Они боролись не громко, а тихо каждым прожитым днём, каждым шагом вперёд, каждым отказом исчезнуть. Их борьба была незаметной, но именно в этой незаметности и заключалась её сила. Они боролись ежедневно, продолжая жить там, где жить было трудно. И именно простая, неослепительная стойкость ранило его сильнее всего. Потому что она доказывала, что даже после самого жестокого насилия человек всё ещё способен жить, чувствовать, и надеяться; потому что она рушила все его оправдания, все попытки убедить себя, что мир уже давно перешёл ту черту, за которой спасения нет. Эти люди жили не вопреки боли, а вместе с ней, неся её, как невидимый крест, и всё равно находили в себе силы быть живыми. И в этом была правда, от которой невозможно было отвести взгляд. Он не мог сказать ни слова вслух. Поэтому он говорил мысленно каждому и всем сразу. Простите меня, — просил он без звука. — Простите за то, что я оказался тем, кто решил вместо вас. За то, что моя усталость оказалась сильнее вашей надежды и борьбы за жизнь. За то, что я увидел мир сверху и перестал верить, что снизу его можно спасти. Ему хотелось объяснить, но не оправдаться, а именно объяснить, как долго он шёл к этому краю, сколько раз пытался остановиться, сколько раз убеждал себя, что ещё можно иначе. Но оправдания рассыпались, не выдерживая тяжести взглядов, которых он никогда не увидит. Ветер ударил сильнее, и в этот момент Гарри почувствовал, как что-то внутри наконец треснуло. Он позволил слезам появиться. Одна, потом ещё одна... Они скользнули по щеке и исчезли в воздухе, так и не коснувшись металла под ногами, словно даже им не было позволено остаться. Вы заслуживали больше времени, — подумал он. — И лучшего мира. И выбора. Простите меня. Я не такой сильный, как вы. Оуэн стоял рядом, молча, и за это Гарри был ему так благодарен. Это прощание должно было быть одиночным. Он медленно выдохнул, будто отпуская что-то последнее, и ещё раз окинул взглядом страну, раскинувшуюся под ним, несломленную до самого конца. — Прости, — едва слышно прошептал он, так тихо, что даже ветер не смог бы унести это слово. И в этот миг Гарри понял, что сколько бы разрушения ни последовало дальше, секунда сожаления и любви к тем, кого он никогда не знал, останется с ним навсегда. 01:00:00 Прозвенел внезапный звонок. Неуместный в этом месте, как будто сама реальность на мгновение споткнулась о собственную беспечность. Уайт, с той самой лучезарной, самодовольной улыбкой человека, уверенного в своей окончательной победе, не подозревая ровным счётом ни о чём, поднял трубку. В это же время Карберт Уолт, тяжело ступая, притащил бутылку вина, чтобы с наслаждением наблюдать, как мир, наконец, склонится у его ног, как живое и сопротивляющееся будет превращено в послушный пепел. Но что‑то в воздухе уже было не так. Маршал Уайт медленно повернулся. Само тело сопротивлялось тому, что должно было предстать его глазам. Лучезарная улыбка начала сползать с его лица, как плохо приклеенная маска, обнажая под собой внезапный, первобытный страх. Его взгляд, будто в замедленной съёмке, остановился на Гарри. Только на нём. На фигуре, которая не должна была здесь быть такой, какой она была сейчас. В руке Гарри находилась волшебная палочка. Та самая деталь, которая рушила всё. Палочки у него не могло быть! Они забрали её! Отняли, изъяли. И всё же она была здесь, но совсем другая палочка. Напоминание о том, что существуют силы, неподвластные ни к кому, ни к чему. Уайт смотрел, не моргая, не в силах отвести взгляд. Казалось, одно лишь движение могло превратить этот момент в окончательный приговор. Телефон выскользнул из его рук и с глухим лязгом ударился о пол. Ветер, поднявшийся неизвестно откуда, словно откликнулся на внутренний надлом, усиливая чувство надвигающейся катастрофы, обостряя каждую мысль, каждое осознание. Жуткие новости ещё не были произнесены вслух, но Уайт уже знал, что мир, который он собирался покорять, только что сделал шаг назад, оставив его на краю бездны. — Тебе сообщили, маршал Уайт? — прохладно, с едкой насмешкой произнёс Гарри, не меняя позы, позволяя словам ползти медленно, как яд по всему организму. Его взгляд был острым, и в нём сквозила уверенность того, кто держит в руках исход всего, что они когда-либо считали властью. Уайт моргнул, и его глаза, широкие от непонимания и ужаса, на мгновение метнулись к Оуэну. И в этот миг он понял, что всё это время они были заодно, и только сейчас, когда палка судьбы оказалась в руках Гарри, эта правда прорвалась сквозь слепоту самоуверенности. И в то же время он едва мог поверить, как долго он не замечал очевидного, как долго слепо плыл по течению чужого замысла. Карбен Уолт всё ещё пребывал в состоянии наслаждения, что мир покоряется его воле. Лишь когда Гарри произнёс слово, он медленно пришёл в себя и, словно вспоминая о собственной миссии, поднял голову, тянулся за бутылкой, готовясь вновь занять позицию триумфатора. — Что с вами, товарищи? — проворчал он, пытаясь вернуть прежний тон, смешивая раздражение с высокомерной эйфорией. — Надо узреть момент, когда мы покоряем весь мир! Поддержи бокал, Уайт! Но Уайт не слушал. Он стоял отрешённый, словно его тело и разум уже не принадлежали ему. Его взгляд был прикован к Гарри, и никакая команда не могли пробиться сквозь ту холодную реальность, которая только что впилась в его сознание. Тишина стала осязаемой. И в ней Гарри чувствовал власть. — Что с вами? — напряжённо спросил Уолт, переводя взгляд с одного на другого. Его тело напряглось, он ещё не понимал, но уже ощущал всей нервной системой. Маршал Уайт, почти автоматически, вытащил из кобуры свой блестящий пистолет. Выстрел раздался мгновенно. Металлический звук, дрожь в воздухе, и пуля пролетела почти на сантиметры от Гарри, не причиняя ему ни малейшего вреда, лишь разрезая пространство между ними. Гарри лишь слегка улыбнулся, и улыбка эта была ледяной. — Вы помните заклинание, — сказал он медленно, растягивая каждое слово, словно смаковал его вкус. — Заклинание защиты от любых внешних угроз. Будь то заклинания, проклятия… или пули. Он почти прошептал последние слова, с явной насмешкой. Уолт остолбенел. Его глаза расширились, взгляд дернулся, пытаясь найти хоть одно объяснение произошедшему. Бутылка вина в его руке чуть дрогнула, и он инстинктивно отпустил её, но движение оказалось слишком медленным. Сердце стучало так, будто каждый удар мог быть последним, а мозг, пытаясь найти логику, только сталкивался с непробиваемой стеной. Гарри оказался для них недосягаем. — Это… это невозможно, — выдохнул он, голос дрожал, срываясь в почти бессвязное шипение. — Как… как такое возможно? Его тело дрожало, руки бессильно опускались, глаза продолжали следить за Гарри с растущим ужасом, смешанным с непониманием. Он впервые почувствовал то, чего боялся больше всего. Полный, абсолютный провал собственной силы, своего контроля, который рушился прямо у него под ногами. Гарри улыбался всё шире, но без радости. — Тот день, когда вы поймали меня… — произнёс он негромко, — уже тогда я вошёл в игру, где вы с самого начала оставались всего лишь пешками. Я позволил вам думать, будто вы держите нити, будто власть в ваших руках. Я дал вам это чувство. Оно вам было необходимо, как наркотик. — он чуть наклонил голову. — Знаете, почему вы проиграете в любом случае? — продолжил он, выдерживая паузу, от которой у Уолта перехватило дыхание. — Потому что вы никогда не были единым целым со своим народом. Гарри обвёл взглядом город внизу. — Вы всегда смотрели на них как на ресурс. — сказал он тише, но каждое слово резало острее ножа. — Как на цифры, отчёты, статистику потерь. Вы говорили о свободе, не зная, что это такое. О безопасности, не понимая, что её нельзя построить на страхе. Вы никогда не слышали их дыхания, не чувствовали их боли, не жили их жизнью. Он перевёл взгляд обратно на Уайта и Уолта. — Народ терпит, — медленно произнёс Гарри. — Народ выживает. Народ поднимается даже тогда, когда его ломают. А вы… вы всегда были отдельно. Именно поэтому вы уже мертвы, — закончил он спокойно. — Просто ещё не осознали этого. В этот момент Уолт понял, что проигрывает. — Что ты собираешься сделать? — огрызнулся Уолт, теряя терпение, потому что все это не может быть правдой. Гарри дал ему такое сладкое ощущение, что будет править целым миром, а потом так жестоко отнять, именно здесь и сейчас, когда мир под твоими ногами. Как же это так жестоко! — Мы пережили две битвы, господа, — произнёс Гарри, улыбка его была едкой, — и знаете, к чему я клоню? Дело не в магии. Дело в том, что никто и никогда не смог сломать мой народ. Ни страх, ни предательство, ни жестокость. Ни вы. Уолт громко рассмеялся, с этой смешной уверенностью, что насмешка может защитить от страха. — Именно этот народ тебя погубил, разве нет? — хохотал он, стараясь заглушить растущее чувство ужаса, — они же тебя ненавидели! И вдруг ты пытаешься их спасти? То же мне… чертов герой! Гарри шагнул ещё ближе. Его голос стал почти шёпотом, но каждое слово сотрясало пространство: — Да, ненавидели, — тихо, но твёрдо произнёс он, — но тебе не понять, что значит отдать душу ради того, чтобы остальные могли остаться живыми. Они видят гораздо дальше, чем вы. Потому что ненависть не ломает того, кто выбирает жить ради чего-то большего. Мой народ сделал свой единогласный, осознанный выбор на моё ведение и согласился рискнуть собой ради жизни тех, кого вы считаете волшебниками, которые ничего не стоят. Он замолчал. Уолт впервые ощутил дрожь от осознания того, что власть, которой он так гордился, на самом деле никогда не принадлежала ему. — Хочешь сказать, что те, кто кричал от мучительной боли в этой клетке, добровольно отдали тебе свою магию? — шокировано произнес Уолт. Маршал чуть пошатнулся, и в глубине души пробралось странное, почти болезненное восхищение тем, кто отдал почти что свою душу ради жизни близких. Отдадим свою душу! — кричали они, сквозь боль и агонию, сквозь слёзы и отчаяние. И как жаль, что тогда никто из тех, кто наблюдал, не понял этого. Не понял, что настоящая сила в том, чтобы быть готовым отдать всё, чтобы другие жили. — И теперь, — добавил он почти шепотом, — их магия живут в каждом моём действии, в каждом решении. А вы… никогда не сможете понять. — Все места, где находилось военное вооружение, летающие машины, узлы управления, всё уничтожено, — раздался за их спинами спокойный, будничный голос Руквуда. Он возник прямо из воздуха, словно был частью самой магии, растворённой в пространстве. — И те, кто ещё мог бы запустить мощное оружие, больше не представляют угрозы. Слова упали тяжело, как камни в бездонную воду. — Что?.. — надломленно выдохнул Уолт. Его лицо побледнело, губы задрожали. — Все?.. Такого не может быть. Это невозможно. Они всё равно вас собьют. Всегда найдётся кто-то. Всегда! В его голосе ещё теплилась истеричная надежда. — Я не сдамся, — произнёс он ровно, стальным голосом, — пока не перебью всех, кто способен нам навредить. Всех, кто считает, что может решать, кому жить, а кому исчезнуть. Он поднял палочку. Маршал Уайт дёрнулся. Инстинктивное движение загнанного зверя. Он шагнул к краю тарелки, словно высота и пустота под ногами вдруг показались ему меньшим злом, чем то, что стояло перед ним. — Нет, — спокойно сказал Гарри, почти устало. — Я не дам тебе сброситься вниз. Магия вспыхнула мгновенно. Пространство словно сжалось. Уайт и Уолт замерли, прикованные невидимыми цепями, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже отвернуть взгляд. Их тела больше им не принадлежали. Гарри смотрел на маршала так, будто между ними лежала годы боли, крови и чужих сломанных жизней, которые он носил в себе, как тихое и личное наказание. — Я тебя сам убью, — сказал он. — Я так давно об этом мечтал. — он печально улыбнулся и едва заметно покачал головой, — Я обещал Остину, — продолжил он, — что убью тебя к чёртовой матери. Его голос начал ломаться. — Ты такой мерзкий… — выдохнул он. — Ты сам прошёл через ад. Ты знаешь, что такое страх, беспомощность, боль. И всё равно стал тем, от кого сам должен был бы бежать. Тем, кого следовало бы остановить. Он зажмурился, и слёзы, горячие, тяжёлые, сорвались сами, оставляя жгучие дорожки на лице. — Ты вредил детям… — голос сорвался окончательно. — Их было так много, что я перестал считать. Я больше не могу держать их лица в голове. Маленькие, сломанные, напуганные… и никто не пришёл вовремя. Никто им не помог! Маршал расхохотался. — А значит, Оуэн достоин? — протянул он с насмешкой, прищурившись. — Ты считал, скольких он убивал по моему приказу? Скольких отправил на смерть, не задавая вопросов? М? — он наклонил голову, словно наслаждаясь каждым словом. — Ты лицемерен, Гарри. Ты уничтожаешь нас, уничтожаешь «виновных», но вместе с ними и невинных людей в каждой стране. Ты ничем не лучше меня. Слова повисли в воздухе, как кровь на руках. Гарри вздрогнул. Как будто что‑то окончательно оборвалось. — А он и не будет жить… — сломано произнёс он, и в этом голосе не осталось силы, только пустота. — Я и его сам убью. Оуэн дёрнулся, будто земля ушла из‑под ног, будто он действительно сорвался с огромной высоты и разбился о камни сердцем. Было больно от подтверждения того, о чём он давно догадывался, но до последнего не позволял себе произнести вслух. Слова Гарри раздавили. Он смотрел на него так, словно пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб лица, потому что вдруг понял, что прощание началось задолго до этой минуты. Маршал замолчал. Его смех оборвался так же внезапно, как и начался. Он больше не говорил, потому что понял мотив. Понял замысел. Понял, что перед ним стоит не мститель. Перед ним стоял человек, который решил стать последней жертвой собственной войны. Гарри медленно опустил взгляд. — Я не выбираю, кто достоин, — тихо сказал он, скорее себе, чем им. — Я просто не оставляю никого после себя. Гарри не собирался жить в мире, который собирался переписать. Он собирался исчезнуть вместе с ним, забрав с собой всех, кого любил, и всю вину, которую больше некому было нести. Он шагнул вперёд. Ветер рвал его одежду, но он стоял твёрдо. А палочка в его руке была продолжением руки, а рука продолжением приговора. Сделал короткое, точное движение. Магия вспыхнула на долю секунды, беспощадная, как лезвие. Маршал Уайт рухнул, уже лишённый возможности говорить, смеяться или оправдываться. Его власть, его голос, его имя — всё оборвалось в один миг, так же внезапно, как когда‑то обрывались жизни по его приказу. Гарри опустил руку. Голова Уайта плавно покатилась в сторону. Обещание данное когда-то давно сбылось. Оуэн стоял неподвижно, бледный, с застывшим взглядом. Крик Уолта разорвал пространство, истошный, лишённый человеческой меры, полный животного ужаса перед внезапной и окончательной смерти. Он смотрел на бездыханное тело, из которого ещё сочилась кровь. Гарри не стал ни говорить, ни смотреть на него дольше необходимого. Он избавился от Уолта так же бесстрастно и механически, как избавляются от назойливой мухи. Тишина накрыла платформу почти оглушительно. И именно тогда, незаметно, между ног трёх Пожирателей показалась голова Ло. Всё это время он прятался за ними, сжавшись, будто пытался стать меньше самого себя. Теперь он медленно двинулся вперёд, не поднимая взгляда, пока не оказался рядом с Гарри, и сел у его ноги. По‑детски, словно в этом простом жесте было больше веры. И в этот миг для Гарри всё изменилось. Теперь… теперь начиналось самое тяжёлое. Не убийства врагов, не разрушение миров, не принятие роли палача — с этим он уже смирился. Самым невыносимым становилось другое. Поднять палочку, чувствуя, как она вдруг тяжелеет в руке, словно вбирая в себя весь смысл произносимого, и произнести смертельное заклинание, глядя на тех, кто стоял рядом с ним добровольно. Глядя на Ло, прижавшегося к его ноге, будто он всё ещё мог быть спасён. Глядя на Оуэна, и видел любовь, боль, приговор, всё сразу. Рука Гарри дрогнула за это время. Он понял, что убивать врагов легко, но убивать тех, кто выбрал тебя, кого ты сам любишь, это была цена, которую не может оплатить ни одна победа. — Я же просил тебя остаться в безопасном месте… — проговорил Гарри, и его голос дрожал так страшно, словно каждое слово давалось ему через боль, разрывающую грудь изнутри. — Я просил тебя уйти. А ты не послушал. И теперь тебе… теперь тебе умирать от моих же рук. В этом надломленном шёпоте было больше ужаса. Ужас человека, который внезапно понял, что именно это и было его самым сокровенным страхом, тщательно загнанным в самую глубину. Ло медленно поднял голову. Только сейчас до него дошло. Он должен был принять спасение. Должен был уйти тогда, когда Гарри дал ему этот шанс, когда ещё можно было выбрать жизнь, не отягощённую чужой кровью и чужим приговором. Если бы он знал. Если бы хоть на мгновение понял, что своим присутствием становится для Гарри не опорой, а последним грузом, последним якорем, тянущим ко дну, он бы ушёл. Без споров. Он бы выбрал одиночество, лишь бы не быть тем, кого Гарри будет вынужден убить. Но он не знал. Он не знал, что Гарри собирался умереть. Не знал, что эта дорога не ведёт в «после», что у неё нет продолжения. Ло медленно, с усилием поднялся на колени и посмотрел на него снизу вверх так, как смотрят на человека, которого любят слишком сильно, чтобы обвинять. — Если бы я знал… — тихо произнёс он, — Я бы ушёл. Клянусь. Я бы не позволил тебе нести это. Гарри зажмурился. Слёзы снова хлынули. — Я не хотел… — прошептал он. — Я не хотел, чтобы ты стал частью этого. Я хотел, чтобы хоть кто‑то выжил. Хоть кто‑то не смотрел на меня в последний раз так, как ты сейчас. Ло едва заметно улыбнулся. — Но я рад, что был рядом, — сказал он. — Даже если конец такой. Я выбрал тебя не ради жизни. Я выбрал тебя ради тебя. Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Гарри открыл глаза, и в них было всё сразу: любовь, вина, отчаяние и понимание того, что пути назад не существует. Палочка в его руке дрожала, словно сама магия сопротивлялась этому выбору. — Я могу это сделать за тебя. Голос Джаспера раздался внезапно, словно просочился сквозь сам воздух. Гарри, Ло, и Оуэн, и трое Пожиратели резко вздрогнули. Никто так и не смог привыкнуть к его появлениям. Он всегда возникал не вовремя. Гарри на мгновение прикрыл глаза. — Нет… не стоит, — сказал он тихо и поднял взгляд. Джаспер стоял перед ним беспечный, расслабленный, но с ног до головы залитый кровью своего отца. В его лице не было ни тени раскаяния. Лишь удовлетворение, как у человека, который наконец‑то завершил давно начатое. — Я благодарен тебе за то, что нас никто не услышал, — произнёс он почти весело. — Прекрасная всё‑таки у вас магия. Одно движение и мир становится глухим. — он криво усмехнулся. — Мой отец долго пытался попросить у меня прощение. Так старался… — Джаспер пожал плечами. — Как же похуй. Во мне нет ни сострадания, ни сочувствия. Забавно, правда? Тупица забыл, что именно он меня таким и сделал. Думал, раз он мой отец, я дрогну. Что смягчусь. Что не убью его. — он наклонился чуть вперёд, и в его глазах мелькнула тень чего‑то первобытного. — Благодаря тебе, Гарри, — продолжил он, — за то, что ты сдержал своё обещание, я смог его съесть. Именно так, как он меня учил. Есть безвинных людей. Гарри открыл рот, но не успел сказать ни слова, Джаспер оказался быстрее. — Нет, — перебил он мягко, но твёрдо. — Ты меня не убьёшь. Не обременяй себя этим. Я вижу, тебе и так тяжело. А я… — он кивнул в сторону пустоты за краем тарелки, — в любой момент могу просто спрыгнуть. И именно в этот момент раздался сухой, механический звук. Щелчок часов. Оуэн поднял руку и выключил таймер, посмотрев на Гарри. 00:00:00. Время пришло. Тарелка дрогнула, сдвинулась с места, и пространство вокруг словно изменило плотность. Внизу города, улицы, дома, окна с горящим светом, люди, которые спокойно жили свои дни, не зная, что их жизнь уже закончилась. Сверху опустился, безликий, равнодушный, не различающий виновных и невиновных, огонь. Гарри стоял неподвижно. Слёзы медленно текли по его лицу, и в них не было истерики. Мир внизу сгорал. А вместе с ним и всё, что ещё удерживало Гарри по эту сторону жизни. Страны загорались одна за другой, будто их поджигали изнутри, будто сама земля вдруг вспомнила о древнем огне, спавшем в её костях. Горели поля, превращаясь в волны золы, города в призрачные силуэты из пламени и дыма, дороги в раскалённые шрамы, тянущиеся к горизонту. Огонь был повсюду. Он стекал по стенам домов, заполнял улицы, поднимался к небу, словно хотел дотянуться до самой пустоты и оставить на ней след. Пламя переливалось оттенками янтаря, меди и багряного, дым ложился слоями, как туман над утренними реками. Казалось, будто сама планета горит от усталости, сбрасывая с себя целые эпохи, жизни, имена, истории, превращая их в пепел без прошлого. И лишь редкие точки оставались нетронутыми. Там, где стояли Пожиратели, где проходила защита Гарри, огонь словно натыкался на невидимую стену, терял форму, осыпался искрами и исчезал, не оставляя даже копоти. Эти места выглядели чужеродно. Зелёные, тёмные, живые, они казались ошибкой в новом порядке мира, пятнами уцелевшей реальности на обугленной коже планеты. Оттуда можно было видеть всё. Как горит страна за страной, как рушатся границы, как исчезают различия между столицами и окраинами, между великим и незначительным, потому что огню было всё равно. Он не различал языков, флагов, веры, он просто шёл вперёд, и каждый его шаг стирал ещё один кусок прошлого. Гарри стоял и смотрел, не отводя глаз. В отражении пламени его лицо казалось высеченным из камня, но внутри всё рушилось так же неотвратимо, как города внизу. Он знал, что это точка, после которой назад дороги уже нет, потому что пепел не помнит, чем он был раньше. Планета горела, а над ней стояла тишина. Все магловское человечество уже перестало существовать. Теперь очередь за ними. За теми, кто выжил. За теми, кого он сам пощадил. Мысль была ясной, холодной, почти кристально чистой, и от этого становилась ещё страшнее. Если он не сделает этого сейчас, прямо сейчас, в ту секунду, пока в груди ещё живёт жёсткая, режущая уверенность, пока сердце не успело испугаться самого себя, то он не сделает этого никогда. Потому что стоит руке дрогнуть, стоит взгляду задержаться дольше положенного, стоит позволить воспоминаниям просочиться сквозь броню решимости, и всё рухнет. Сила его покинет, воля рассыплется, а время, необходимое, чтобы вновь собрать себя в целое, окажется непозволительно долгим. Он знал это о себе слишком хорошо. Поднять палочку на Оуэна было самым тяжёлым из всего, что ему доводилось делать. Именно потому, что он знал его, видел, понимал, чувствовал его присутствие в своей жизни, как чувствуют старую боль, давно ставшую частью тела. Гарри стоял, собирая себя по кускам. Он не позволял себе сожалеть, не позволял сомневаться. Сейчас существовали только мгновение и выбор, который нельзя было отложить. Либо он станет тем, кто доводит начатое до конца, либо останется посреди пепла. Гарри произнёс это шёпотом, так, будто слова могли рассыпаться в воздухе, если сказать их громче, будто сам мир не заслуживал слышать подобные признания: — Ты ведь знал, верно… что решаясь убивать тех, кто причиняет людям зло, ты не останешься живым? Оуэн поднял на него взгляд. Он опустился на колени. В его глазах было болезненное понимание, от которого сжимается горло. Он знал. Знал с самого начала. И именно это знание сейчас давило сильнее. — Я всё принимаю, Гарри, — сказал он тихо. Он склонил голову, обнажая шею. Оуэн знал, что если продолжит смотреть в его глаза со всей своей любовью, то Гарри не сможет убить. Что ему станет тяжело. Поэтому отпустил голову, и просто ждал. И всё же именно этот жест, согласие без сопротивления, сломал Гарри окончательно, разломил сердце надвое. И всё‑таки он поднял палочку, потому что если медлить, если позволить себе ещё хоть одну мысль, то рука дрогнет, и тогда он уже не сможет. Ни сейчас, ни никогда. Но мир, будто издеваясь, снова вмешался. Воздух разорвался чужим присутствием. Гарри отпрянул, широко раскрытыми глазами уставившись на тех, кого здесь, быть не могло вовсе. Оуэн сквозь зубы выругался, понимая раньше всех, что время, которого и так не осталось, снова украли. — Постой, Гарри! — отчаянно закричала Астория, и её голос был надорванным, сорванным слезами, слишком живым для этого места, а глаза же красными, будто она выплакала всю ночь. Позади неё Блейз держал палочку, направленную на Драко. И в этом было нечто особенно мучительное, ведь держал оружие против лучшего друга. Драко же не смел поднять голову. Пожиратели инстинктивно сдвинулись ближе к Гарри, сомкнув круг. — Презренный Драко Малфой, к чему ты пожаловал? — ядовито прошипел Корбан, и в его голосе сквозило презрение, но даже оно было надломленным, потому что происходящее выходило за рамки привычного зла. Драко не ответил. Он не поднял головы, не нашёл в себе сил огрызнуться или оправдаться. Казалось, он плачет. — Гарри… — Астория плакала уже открыто, не скрываясь, словно больше не имело смысла беречь лицо или голос, — ты должен всё узнать. Прошу тебя… дай нам время. Он ответил не сразу. Слова, когда они всё-таки сорвались с его губ: — Времени предостаточно. И в тот же миг он поймал себя на странном, тревожащем ощущении. Его тянуло к Драко. Чем-то глубже, словно между ними существовала невидимая нить, натянутая сквозь годы, сквозь ошибки и чужие решения. Оуэн почувствовал то же самое и нахмурился, будто инстинкт подсказывал ему. Здесь скрыто нечто опасное, не подвластное силе. Астория сделала шаг вперёд, голос её дрожал, но в нём появилась странная ясность. — Мы всё разузнали. Всё, о чём мы только догадывались… теперь встало на свои места. Гарри, ты — Хранитель Времени. Это должен был быть ты. Не Драко. Почему? — прошептала она, будто спрашивала не его, — Я не могу понять, почему всё сложилось именно так… но Драко, кажется, украл это. Но неосознанно. Он не знал, что делает. Он ведь… — голос сорвался, — он тебя любит. Потому и пошёл на это, даже не понимая, во что превращает твою жизнь. И не только твою. Но и жизнь Тома. — она резко подняла взгляд, словно боялась услышать ответ, но не могла не спросить: — Где он? Том… Где он сейчас? Он хоть жив? Гарри стоял неподвижно, будто врос в землю. Он не понимал ничего, ни одного слова, ни одной связи, потому что имя Тома Мракса всплыло в этом разговоре как нож, воткнутый в прошлое, и откуда вообще взялось это безумие? Хранитель Времени, кража? Что вообще здесь происходит? Каким боком здесь Том. Каким боком здесь Драко. Каким боком здесь он сам. Мир, который он только что уничтожил, оказался лишь верхним слоем, и Гарри почувствовал растерянность. — Я ничего не понимаю, — сказал он коротко, будто каждое лишнее слово могло окончательно разрушить то хрупкое равновесие, на котором ещё держался его разум. Астория смотрела на него так, словно видела сразу все его отражения — юного, сломанного, озлобленного, уставшего, и того, кем он ещё мог бы стать, если бы время хоть раз оказалось к нему милосердным. — Гарри… — её голос был тихим, но в этой тишине звучала глубина. — Я не знаю, какую по счёту жизнь ты живёшь. Но я знаю одно: эта должна быть предпоследней. Он вздрогнул. Она шагнула ближе, и теперь Гарри видел, как дрожат её руки. — Ты — Хранитель Времени. Ты единственный, кто должен был помнить. И именно поэтому… — она тяжело вдохнула, — именно поэтому твоё мучение должно закончиться. Драко всё это время стоял неподвижно, словно лишённый не только голоса, но и права существовать в этом разговоре. Его голова была опущена, плечи сгорблены, будто на них лежала тяжесть не одного, а сотен прожитых не им жизней. — Он носил это вместо тебя, — сказала Астория почти шёпотом. — Всё это время. Даже не понимая до конца, что именно держит у сердца. Он просто знал, что должен. Потому что любит тебя. И потому что украсть твою судьбу оказалось для него единственным способом тебя спасти. С этими словами она резко, почти судорожно, рванула цепочку с шеи Драко. Маховик времени поплыл в воздухе, вращаясь, тихо звеня. Гарри смотрел на него, и внутри всё сжималось, потому что это ощущение было знакомым до боли. Как возвращение утраченной части самого себя, словно сердце вдруг узнало свой собственный ритм после долгих лет тишины. Маховик коснулся его ладоней. И в этот момент мир вокруг будто замер, потому что время, наконец, узнало своего хозяина. Когда холодный металл маховика сомкнулся в ладонях Гарри, время перестало быть линией. Оно взорвалось в нём сразу всеми направлениями, обрушилось лавиной прожитых и непрожитых жизней, и память, которую он столько раз терял, щадя себя, вернулась не постепенно, а жестоко, сразу, без милости, без предупреждения, словно кто-то сорвал повязку с давно гноящейся раны. Он вспомнил всё. Не одну жизнь, а реально все. Каждую попытку спасти своих друзей. Гермиону и Рона. Каждый раз, когда выбирал иной путь, надеясь, что в этот раз будет иначе. Каждый мир, где он верил людям и каждый, где отрекался от них. Каждый раз, когда любил, и каждый раз, когда эта любовь превращалась в причину конца. Воспоминания проходили сквозь него, как огонь через стекло. Он видел себя ребёнком, юношей, чудовищем, спасителем, тираном, мёртвым и снова живым; видел, как жизни рушились из-за его решений и как рушился он сам, вновь и вновь доходя до одной и той же точки. Точки, где уничтожение казалось единственным способом остановить бесконечную боль. Он согнулся пополам, будто позвоночник больше не мог держать вес этих жизней, и из горла вырвался сдавленный, нечеловеческий звук. И в тот же миг рядом рухнул на колени Оуэн. Потому что время, вернув Гарри его судьбу, вернуло и его самого. В Оуэне что-то рвалось изнутри с той же беспощадной силой. Имя, которое он носил сейчас, треснуло, рассыпалось, как маска, и из-под него поднялось другое. Старое, тяжёлое, проклятое, имя, которое он ненавидел, но которое всегда жило в нём, как тень под кожей. Том Реддл. Он вспомнил, как был другим. Холодным, ослеплённым страхом смерти, жадным до контроля, отчаянно ищущим бессмертие, потому что никогда не знал, что такое быть любимым. Вспомнил, как каждый раз шёл рядом с Гарри, под разными жизнями и судьбами, и каждый раз влюблялся, даже не понимая, что это один и тот же человек, одна и та же душа, одно и то же проклятое притяжение. Он вспомнил, как становился его врагом. Как становился его оружием. Как становился причиной его гибели. И как в этой жизни, впервые, стал тем, кто был готов умереть ради него, а не вопреки ему. Боль была такой, что невозможно было вдохнуть. Она рвала грудь, ломала рёбра изнутри, потому что теперь они оба знали правду. Они не были случайными спутниками. Они были связанными во времени, проклятыми друг другом, обречёнными встречаться снова и снова, пока один из них не наберётся сил разорвать этот круг или уничтожить всё окончательно. Гарри поднял на него взгляд, мутный от слёз и воспоминаний, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни обвинения, только бесконечная усталость того, кто слишком долго нёс мир на своих плечах. Оуэн-Том сжал руками голову, словно пытался удержать её от разрыва, и прошептал с надломом: — Как же больно... — Том... Две души, которые не могли существовать друг без друга. Два выбора, каждый из которых заканчивался кровью. Два человека, которые любили и именно этим разрушали мир. И только тогда, когда боль достигла той тишины, время нанесло последний, самый жестокий удар. Ло. Он всё это время сидел рядом. Ло не чувствовал конца. Он не ощущал смерти так, как должны были ощущать её все остальные. И тогда воспоминания, прорезавшиеся сквозь маховик, сложились в одну невыносимо ясную линию. Том… создавая крестражи, никогда не выбирал вещи просто так. Ло был частью души Тома, вынесенной наружу, очищенной от жестокости, от амбиций, от ярости, оставленной только с одним-единственным качеством, способностью любить без условий, без власти, без желания обладать. Гарри медленно повернул голову, и мир будто снова треснул, потому что Ло смотрел на него тем же лицом, каким смотрел всегда. Преданным, тёплым, живым, не знающим, почему он так отчаянно привязан, но никогда не сомневавшимся, что иначе быть не может. — Нет… — выдохнул Гарри так тихо, будто если произнести это громче, истина станет необратимой. Оуэн- Том понял всё в тот же миг. Он замер, словно его пригвоздили к полу, как человек, который внезапно осознал, что именно он сделал, пусть и не в этой жизни, пусть и неосознанно. — Я… — его голос сорвался. — Я не думал, что он станет живым... — произнес надломлено Оуэн-Том. — Ты всегда так говоришь, — устало, почти нежно ответил Гарри, и в этой фразе было больше веков, чем слов. — Но ты всегда это делал. — Гарри? — осторожно позвал он. — Я его крестраж, верно? Эти воспоминания... Я его кольцо. И вот это было хуже всего. Гарри опустился на колени, будто земля больше не могла держать его стоя. Это сломало их обоих. Тома и Гарри. Том закрыл лицо руками. И теперь выбор снова стоял перед Гарри. Убить Тома - это значит убить Ло. Оставить Ло - это значит оставить Тома. Замкнутый круг, который время измывательски называло судьбой. Это была не та боль, что ломает кости или рвёт плоть, нет, тело ещё держалось, стояло, дышало, но внутри, глубже груди, там, где человек обычно называет себя я, словно что-то треснуло сразу во всех направлениях, и каждая трещина тянулась в отдельную жизнь, в отдельную смерть, в отдельную ошибку, совершённую им же самим. Ему казалось, что сердце больше не бьётся. Оно сжималось, как кулак, с каждым сокращением вдавливая в него воспоминания, имена, лица, судьбы, которые он не имел права забывать, но так отчаянно хотел. Дыхание становилось рваным, поверхностным, будто лёгкие отказывались принимать воздух. Самое страшное было память. Она уже выла, а в том месте между рёбрами, где боль становилась почти физической, тянущей, режущей, словно кто-то медленно, методично вытаскивал из него нить за нитью, не давая ни потерять сознание, ни умереть, ни закрыться от происходящего. Он чувствовал Ло. И от этого боль становилась невозможной. Осознание, что тот, кого он защищал, за кого решал, кого пытался спасти, всё это время был связан с самым тёмным узлом его судьбы, разрывала его на две несовместимые истины, каждая из которых была одинаково невыносима. Слёзы текли сами, подчёркивая беспомощность. Он не мог их остановить, как не мог остановить дрожь в руках, в плечах, в самом существовании, будто тело пыталось развалиться, лишь бы не удерживать эту правду целиком. Гарри опять согнулся под невидимым весом, и на мгновение ему показалось, что если он ещё чуть-чуть проживёт в этой боли, то просто исчезнет, сотрётся, как стираются имена на надгробиях, за которыми больше некому приходить. Но он оставался. Потому что боль не отпускала. Потому что именно она теперь держала его в этом мире, как последнее доказательство того, что он всё ещё жив, всё ещё чувствует, всё ещё несёт ответственность за всё, что сотворил… и за тех, кого всё ещё не смог спасти. И тогда память добила его окончательно. Он не спас Гермиону и Рона ни в одной из жизней, ни в одном из вариантов, ни в одной из временных складок, куда он отчаянно нырял, надеясь вырвать у судьбы хоть крохотную поблажку. Хоть и неосознанно. Они всегда оказывались рядом с ним. Смеющиеся, упрямые, живые, слишком живые для мира, который он притягивал к себе, как бурю, и каждый раз расплачивались за это своей кровью. Они страдали не потому, что сделали неправильный выбор, а потому что просто были лучшими друзьями Гарри. И именно это было самым жестоким. Гермиона с её упрямой верой, с руками, дрожащими от усталости, но всё равно поднимающими палочку, с голосом, который ломался от боли, но никогда от сомнений. Рон со своей неловкой преданностью, с привычкой закрывать собой, с последней улыбкой, брошенной Гарри так, будто всё происходящее пустяк, не стоящий внимания. Они умирали слишком долго. Слишком мучительно. В каждой жизни. Будто судьба назло издевался над Гарри. Слишком несправедливо для тех, кто без раздумий отдавал жизнь за него. Гарри снова согнулся. Боль не отступала. Она разрасталась, питаясь каждой вспышкой памяти, каждым кадром, где он снова и снова видел, как они падают, как зовут его по имени, как тянутся к нему, а он не успевает, никогда не успевает. Воспоминания не уходили перед глазами. Они врезались, как ножи, один за другим, не оставляя ни секунды передышки, и душа его рвалась на куски. И тогда из него вырвался вопль. Не человеческий, вырванный из самой глубины, из того места, где уже нет слов, нет смысла, нет времени, а есть только чистая, оголённая боль. Это был крик, от которого невозможно не заплакать, даже если не знаешь его причины. Крик, в котором слышались все утраты разом, вся усталость веков, вся безнадёжность попыток всё исправить. Пожиратели дрогнули. Они уронили слёзы, не понимая, почему, но видя, что перед ними ломается человек. Том-Оуэн плакал тоже. — Семь минут! — сорвался на крик Гарри. Он сжимал живот так сильно, словно хотел удержать что-то внутри, но физическая боль давно исчезла. Осталась только та, что не лечится ничем. — Всего лишь семь минут… Мы не успели… Они были бы живы, если бы смогли переждать семь минут, Том! Он кричал, разрывая глотку, и это был крик не обвинения. Это был крик отчаяния человека, который слишком хорошо знал, как мало иногда нужно, чтобы жизнь осталась жизнью. Том не выдержал. Он рухнул рядом, и его рыдания смешались с голосом Гарри, потому что теперь он тоже знал. Эти семь минут были не просто временем. Они были границей между спасением и вечным повторением. — Мои драгоценные друзья… — прошептал Гарри, уже почти без голоса, словно каждое слово вытекало вместе с кровью. — Гермиона… Рон… Они бы сейчас жили… хорошей жизнью… И в этих словах было всё. Любовь, вина, бесконечная тоска по тем, кто никогда не должен был умирать ради него, но умирал снова и снова, потому что любил. — Ты помешал нам, Драко, зачем? Зачем ты это сделал тогда? Я же просил тебя оставаться на месте, в своей комнате. Почему ты не послушался? Драко медленно поднял голову, и посмотрел так печально, что нес на себе всю вину этого мира. — Я лишь хотел проверить... что вы... что вы не вместе... Гарри уронил голову вниз от услышанного, и затрясся от рыдания. Том сидел уже в застывших слезах, и смотрел на Драко. — Ты не понимаешь какую ужасную ошибку ты совершил, когда решился управлять временем вместо того, чтобы отдать нам. Ты не понимаешь что ты сделал. — Значит, круг разорван. Значит, мы можем вернуться назад. Туда, где всё ещё можно спасти. Где вы будете вместе. Где никто больше не умрёт из-за ошибок времени. — с надеждой сказала Астория, словно пыталась спасти собственное дитя. Из-за ее слов, они вдруг внезапно что-то важное вспомнили. Они вспомнили первую жизнь. Ту, с которой всё началось. Ту, которую время никогда не отпускало. Это было задолго до войн, до разрушенных миров, до крови под ногами. В той реальности, где Гарри ещё верил, что счастье можно создать, если заплатить за него правильной ценой, и где Том ещё не был чудовищем, а был взрослым мужчиной, которого спас Гарри, отдав ему крестраж внутри него самого. Том был тогда нормальным, не потерявшим голову из-за власти. Они стояли тогда в круге ритуала, выжженном на камне древними знаками, настолько старыми, что сама магия дрожала от их присутствия. Воздух был густым, как перед грозой, и каждый символ пульсировал, впитывая в себя намерение, боль, жертву, потому что это был не ритуал силы, а ритуал ответственности. Он не прощал ошибок. Ни малейших. Ритуал был прост и невыносим. Если кто-то вмешается, если линия круга будет нарушена, если намерение хотя бы на миг дрогнет, то вся боль, от которой они пытались убежать, не исчезнет, а разольётся по времени, разорвав Гарри на бесконечное множество жизней, каждая из которых будет проживать последствия одной-единственной ошибки. Они знали это, но все равно приняли это, потому что были уверены, что никто им не помешает. Потому что цена была ясна. Если ритуал будет завершён правильно Гарри отдаст одну жизнь, и взамен появится другая Вселенная. Тёплая, тихая, лишённая жестокости, где Драко, Гермиона и Рон будут жить долго и счастливо, не зная войн, не зная крови, не зная боли, где они будут смеяться над пустяками и стареть спокойно, не подозревая, что когда-то кто-то умер, чтобы они могли так жить. И в той Вселенной должен был быть и он сам. Не избранный, а просто человек. Они создавали убежище от судьбы. Они создавали мир для любви. И всё шло правильно. До последнего вдоха. До момента, когда круг уже замыкался… …и дверь открылась. Драко. Молодой, напуганный, запыхавшийся, движимый не злым умыслом, а страхом потерять. Он не знал. Он не мог знать. Он просто открыл дверь и сделал шаг внутрь круга, ломая линию, нарушая равновесие, врываясь в магию, которая не терпит свидетелей. И мир треснул. Ритуал не сорвался, а просто извратился. Он принял жертву, но исказил её смысл. Гарри не умер тогда. Он был распределён. Разорван на бесконечность жизней, каждая из которых должна была прожить боль той первой ошибки, пока он не вернёт себе маховик времени. Ключ, якорь, доказательство того, что он всё ещё Хранитель. И завершить уже начатое. Нажать на круг внутри маховика. И теперь они вспомнили главное. Если ритуал нарушен, то Гарри обречён умереть навсегда. Он больше не переродиться. Гарри медленно закрыл глаза, и слёзы стекали уже беззвучно. — Нет... — прошептал Том, голос его был пустым. Он понял всё. Понял, что Гарри не выбирал страдание. Он уже был выбран. Понял, что все их попытки спастись были лишь отголосками той первой ошибки. Понял, что Драко, Гермиона и Рон действительно получили своё счастье, но не в этом мире. А Гарри… Гарри остался платить. За желание, чтобы его любимые жили без боли. И время, жестокое и беспристрастное, приняло этот договор, не прощая, не забывая, не отменяя. Осознание обрушилось на Тома как наказание. Его будто разорвали изнутри воспоминанием, таким ясным и таким нелепо-обыденным, что от этого становилось только больнее. Тёплый свет в комнате той первой жизни, усталость после долгих расчётов, выжженный на полу круг и они двое... такие живые, ещё надеющиеся, ещё смеющиеся над тем, что сейчас кажется самой жестокой насмешкой судьбы. Они шутили. Глупо, по-человечески, от усталости и страха, потому что иначе было невозможно выдержать тяжесть ритуала. «Если вдруг что-то пойдёт не так, — говорил тогда Гарри с кривой улыбкой, — пусть лучше отправят тебя вместо меня. Ты ведь не часть ритуала. Ты просто… присмотришь за ними. За Гермионой, за Роном. Чтобы у них всё было хорошо». «Не говори глупостей», — отвечал Том, закатывая глаза, — «Я нужен здесь Розье. Куда он без меня?». «Тогда отправишься вместе с ним.» «Гарри. — без улыбки сказал Том. — Ты должен быть счастлив со своими друзьями. С Драко. А я останусь здесь, как мы и договаривались. Я здесь буду править миром. Здесь нет Дамблдора, Снейпа, никого, кто мне помешает. Мы же их всех убили ради этого ритуала. Кто, если не ты заслуживает это счастье, когда именно они делали тебе столь много боли из-за меня. Теперь ты избавился от них, и можешь смело идти за счастливой жизнью.» «Именно поэтому и говорю, что ты отправишься вместо меня, если что-то пойдет не так, иначе мое место может занять какой-то человек. Ведь ритуал должен отправить вместо меня кого-то другого. Но я уверен, что все сработает, Том. Я хочу, чтобы сработал, так что я ни в коем случае не допущу, чтобы ты был вместо меня» «Том рассмеялся. — Так вот почему хочешь отправить именно меня! Понятно, Гарри. Тогда смело сделай свой ритуал. И сделай так, чтобы все прошло идеально, а то я буду счастлив, а ты нет!» Они смеялись. Потому что были уверены, что ритуал сработает. Что Гарри отправится Вселенную, где, наконец-то, проживет счастливую жизнь без боли. Что будет самым простым волшебником, и будет жить вместе с друзьями, видя, как они счастливы, а главное умирают от старости. Потому что магия не должна быть жестокой до абсурда. Потому что мир, в котором ошибка наказывается вечной смертью одного человека, это слишком даже для тьмы. И вот теперь Том сидел здесь, и понимал, что всё случилось наоборот. Он должен был стать тем, кто остается вместе с Розье в первой жизни. Он ведь тот, кто не был центром ритуала, кто лишь помогал, поддерживал, держал равновесие. Но уйдет Гарри. Тот, кто был сердцем. Тот, кто был жертвой. Тот, кто больше всех заслуживал жить в той вселенной. Том медленно поднял на него взгляд, и в нём было только адская, беспомощная боль, от которой хотелось выть, рвать кожу, ломать собственное существование. Слёзы текли сами, и он не пытался их остановить. — Это… это должен был быть не ты… — выдохнул он, и голос сорвался, как рвётся нить. — Не я должен быть... сч...счаст...ливым... Он протянул руку к Гарри, будто хотел схватить его за плечи, удержать, и замер, потому что уже никак. — Ты… — он задыхался. — Ты больше всех заслуживал счастья. Ты. Не я вместо тебя. Ты сам. Я дол-жен... б-был... вернуться... в первую нашу... ж-жизнь... Слова резали горло, потому что каждое из них было правдой, от которой невозможно укрыться. — Мы же просто шутили… — прошептал Том, почти по-детски, почти сломано. — Это… так не должно было случиться. Так нельзя... Нет, так... так нельзя, Гарри... понимаешь? Он закрыл лицо руками. Потому что понял, что самым страшным наказанием оказалось не бессмертие, а жить вместо того, кто должен был жить. И Гарри молчал. Потому что в этом молчании было больше принятия, чем в любых словах. Астория слушала их, и с каждой секундой в груди у неё нарастало тревожное, липкое чувство. Понимание, что правда, которую она сейчас слышит, оказалась тяжелее, чем она могла бы себе представить. Она смотрела то на Гарри, согнувшегося, будто под невидимым грузом, то на Тома, чьё лицо было искажено болью, которую невозможно сыграть, и впервые в жизни чувствовала себя лишней, стоящей на пороге тайны, за которую платят жизнями. — Что-то не так?.. — её голос прозвучал тихо, — Гарри? Что вы вспомнили? Том резко вдохнул. Гнев, чёрный и густой, как яд, поднялся в нём мгновенно. Истеричной злостью того, кто наконец понял, кто именно сломал всё, ради чего он жил веками. Его взгляд метнулся к Драко и в этом взгляде было столько обвинения, что его хватило бы на десяток приговоров. Он хотел закричать. Хотел сказать всё. Про круг. Про дверь. Про семь минут. Про жизнь, украденную у Гарри. Но не успел. Гарри выпрямился резко, слишком резко для человека, только что корчившегося от боли. Его лицо стало пугающе спокойным. — Не надо, — коротко сказал он Тому, не глядя на него. Том понял. И в ту же секунду Гарри поднял палочку. Заклинание сорвалось с его губ. — Авада Кедавра! Свет ударил и тут же погас. Драко рухнул вперёд, лицом вниз. Его тело дёрнулось и замерло. Тишина стала оглушительной. Астория вскрикнула и отшатнулась, прижав руку ко рту, не веря глазам, потому что она ожидала чего угодно, но не этого. Том медленно повернулся к Гарри. — Гарри… — выдохнул он. Гарри не смотрел на тело. Он смотрел куда-то сквозь него. — Он всё равно будет счастлив, — глухо сказал Гарри. — В той Вселенной, которую я создал. Он опустил руку, и палочка задрожала. — А я… — он едва заметно усмехнулся. — Я просто сделал свое дело. Том закрыл глаза. Блейз с трудом удерживал Асторию за плечи. Она дрожала вся, словно мир под ней окончательно потерял опору, и любовь к Драко, не желающая умирать даже после его смерти, рвалась наружу криком, который она так и не смогла выпустить. — Что всё это значит?.. — выдавил Блейз, глядя на Гарри так, будто надеялся найти в его лице объяснение. Гарри повернулся к нему медленно, и на губах его появилась слабая, тёплая улыбка. — Рад тебя видеть, Блейз, — сказал он тихо. — Правда рад. Я тебя помню. Каждую твою версию, каждый выбор. Ты прожил нормальную жизнь… и это редкая удача. Эти слова сильно по нему ударили. Блейз побледнел. — Гарри… — голос его дрогнул, сломался. — Я не понимаю… — И это хорошо, — почти ласково ответил Гарри. — Значит, всё было не зря. Он повернул голову к Оуэну. Тот уже отчаянно качал головой, словно пытался вытряхнуть из воздуха саму мысль о том, что сейчас должно произойти. — Нет, — зашептал он, делая шаг вперёд. — Нет, нет, нет, Гарри… Пожалуйста. Давай просто… давай вместе умрём от старости. Тихо. Как обычные люди. Я буду рядом. Я помогу тебе прожить хорошую жизнь. Мы исчезнем отсюда. Ты заслужил это больше всех. Гарри закрыл глаза на мгновение, будто позволил себе представить это. Годы, дом, тишину, утро без боли, вечер без воспоминаний. А потом открыл и эта возможность рассыпалась пеплом. — Знаешь… — он выдохнул с кривой, почти светлой усмешкой. — Я так долго решался тебя убить, Оуэн. — он сделал шаг вперёд и поднял палочку. — А сейчас… — голос его стал удивительно спокойным, — я нашёл причину. Том замер. — Когда знаешь, — продолжил Гарри, — что после смерти ты будешь непременно счастлив, то убивать становится легче. Он легко и счастливо улыбался. Но Том видел другое, что за этой улыбки была такая боль, что ею можно было утопить целый мир. — Гарри… — слёзы снова потекли. — Пожалуйста. Давай просто вместе жить. Я не хочу счастья без тебя. Не ценой твоей смерти. Гарри посмотрел на него долго. В этом взгляде было всё. Первая жизнь, круг, нарушенный шаг, семь минут, Гермиона, Рон, бесконечные смерти, и одна-единственная Вселенная, где они смеялись и не знали, что такое боль. — А я хочу, — тихо сказал Гарри. — Чтобы ты был счастлив. По-настоящему. Хоть раз. Гарри вдруг перестал держаться. Это было не красиво. Всё, чем он столько жизней прикрывал свою боль, рассыпалось в одно мгновение. Палочка дрогнула и опустилась, плечи ссутулились, будто на них одновременно обрушился вес всех прожитых лет, и он согнулся почти пополам, задыхаясь от рыданий, которые рвались из груди так, словно его душу разрывали руками. — Ты не понимаешь… — вырвалось у него сквозь слёзы, хрипло и сорвано. — Ты даже представить не можешь, как я хотел… как я безумно хотел в первой жизни просто быть обычным. Он судорожно втянул воздух, но тот обжигал лёгкие, не принося облегчения. — Я не хотел быть избранным, — голос срывался, а слова путались. — Я хотел просыпаться утром и думать о глупостях. Хотел спорить с Гермионой из‑за ерунды, смеяться с Роном до боли в животе… Я хотел, чтобы мы просто жили. Чтобы у нас были проблемы, но нормальные, человеческие, а не такие, за которые расплачиваются жизнями! Он поднял на Тома мокрое лицо, и в этом взгляде была такая отчаянная, детская тоска, что сердце сжималось. — Я так хотел жить счастливо… — прошептал он. — Хотел возвращаться в гостиную, хотел дурацкие праздники, хотел стареть рядом с ними. Хотел любить и быть любимым, не оглядываясь каждую секунду, не считая, сколько нам осталось. Гарри всхлипнул, почти подавившись следующими словами. — Я любил его, Том… — голос стал тише, надломленнее. — Я любил Драко. А по‑настоящему. Я хотел с ним жизнь. Обычную. Я хотел засыпать, зная, что завтра будет просто ещё один день, а не новая смерть. Том шагнул к нему, но остановился, будто боялся разрушить это признание. — И знаешь, что самое страшное? — Гарри засмеялся сквозь слёзы, и этот смех был невыносимым. — Я ведь думал, что если пережить ещё немного… ещё один ритуал, ещё одну боль… то дальше обязательно будет свет. Что это всё цена за счастье. Он прижал ладонь к груди. — А оказалось, что я сам опять стал ценой. Всегда. В каждой жизни. Я платил собой за их счастье… и продолжал верить, что когда‑нибудь мне тоже разрешат пожить. Том вновь не выдержал. Слёзы покатились по его щекам, он смотрел на Гарри так, словно видел перед собой не человека, а разбитую, израненную душу. — Гарри… — прошептал он и хотел сказать, что он заслуживает жизни, но говорить не стал, потому что это чистой воды издевательство, когда знаешь, что он умрет, и больше не проснется. — Это несправедливо. Это чудовищно несправедливо. — Вот именно, — Гарри поднял на него взгляд, полный боли. — Но если в этом мире справедливости не существует… тогда пусть хоть кто‑то будет счастлив. Пусть они будут. Хотя бы там. Хотя бы без меня. Он закрыл лицо руками, и его снова сотряс рыдающий, бесконтрольный плач. Плач мальчика, который слишком рано понял, что мечты не всегда сбываются, даже если ты готов отдать за них всё. Том опустился рядом, не касаясь, но оставаясь рядом, как и обещал когда‑то, в самой первой жизни, ещё до круга, до ритуала, до боли. — Прости меня, — прошептал он сквозь слёзы. — Прости, что я позволил этому случиться. Прости, что не смог спасти тебя. Гарри покачал головой, не поднимая лица. — Ты был единственным, кто всегда был со мной, — выдохнул он. — Даже когда я умирал. Даже когда забывал. И за это… спасибо. И в этих словах было больше любви и прощания, чем в любой клятве. Мгновение растянулось, будто время само замерло, и мир держал дыхание. Гарри не сказал ни слова, не издал ни звука. Только его руки обвили Тома в слабых, но настойчивых объятиях, которые казались последним жестом заботы и прощания одновременно. Сердце Гарри сжималось, слёзы текли по щекам, но он не отводил взгляд. И в этом молчаливом объятии, когда Том ещё ничего не понимал, не подозревал, Гарри направил внутреннюю, беззвучную силу. Заклинание, которое не требовало слов, лишь присутствие его намерения, полного боли и решимости. Сначала Том ощутил лёгкое давление, странное тепло, будто сердце обожгли изнутри, и взгляд его помутнел. Он открыл глаза, чтобы что-то сказать, но из уст не вышло ни слова. Всё было слишком поздно. И в тот миг, когда всё в мире дрожало от их общих воспоминаний, когда душа Гарри кричала о несправедливости жизни, заклинание сработало. Том ощутил, как свет постепенно гаснет внутри него, как жизнь утекает бесшумно, словно вода сквозь пальцы, и мир потерял одного из своих самых трагических свидетелей. Гарри продолжал держать его, но тело Тома стало лёгким. И тогда осознание пришло болезненно. Любовь, дружба, все прожитые вместе жизни теперь окончательно разрывались, растворяясь в тишине, оставляя только боль и пустоту, которая осталась только на Гарри. Слёзы не прекращались, рыдания становились едва слышными, но внутри него был не только ужас, но и странная, горькая ясность, чтобы подарить счастье остальным, он готов был платить самой дорогой ценой. Следующим был Ло, который принял смерть без истерики, плача, без прощания, потому что понимал, что для Гарри будет в разы больнее. Он ведь остается совсем один со своими разрывающими болями. — Мы ничего не понимали, верно? — произнесла Астория, все еще обнимая Драко. Гарри тяжело поднял на них свой взгляд. — Вам лучше стоит уйти. — хрипло с шепотом произнес он. — Я останусь здесь, и упаду вместе с тарелкой. Оставьте меня, пожалуйста, одного. Астория не хотела уйти. — Ты была самой лучшей женой для Драко. — шепнул Гарри. — Он знает об этом. Он тебе благодарен, просто... — Просто он не знал, что ты любил его в ответ, да? — сдержанно произнесла она. — Я не могу его винить в содеянном. Я слишком устал для этого. — уже мертвым голосом произнес Гарри, и присел на краю тарелки, свиснув ноги вниз. — Прощай, Гарри. — прошептал Блейз, уводя Асторию отсюда подальше. Им предстоит зажить своей жизнью. Но Астория забрала тело Драко, чтобы похоронить, а Гарри внутри хотел, чтобы он остался. Однако ничего не сказал, думая, что так даже лучше. Хватит уже этой мучительной боли. С него хватит. Он действительно слишком устал. Та самая вязкая усталость души, которая накапливается не годами, а жизнями, и давит изнутри, словно на грудь положили само время, заставляя сердце биться через боль, через воспоминания, через бесконечное «снова». Возвращение памяти обрушилось на него не щадя, всей массой прожитых смертей, утрат и несбывшихся надежд, и это было не просто тяжело - это было невыносимо. Когда каждая мысль режет, каждое воспоминание кричит, а от боли невозможно ни отвернуться, ни забыться. Пожиратели сидели вдалеке, неподвижные, терпеливо ожидая того момента, когда Гарри опустит тарелку вниз к земле, к смерти, которую все они приняли как последний акт этого бесконечного кошмара. Никто не говорил. Джаспер, который всё это время стоял в стороне, слушая их разговоры, впитывая каждое признание, каждую боль, как губка впитывает кровь, наконец медленно опустился рядом с Гарри. Он сделал это без резких движений, словно боялся. Гарри взглянул на него. Он усмехнулся, едва заметно. — Не думал, что умру вместе с тобой, Джаспер. Ответ прозвучал не сразу. Джаспер смотрел перед собой. — Я Абраксас Малфой, — безжизненно произнёс он. Эти слова показались такими тяжелыми. Имя, которое принадлежало прошлому, которое должно было остаться в истории, оказалось живым, дышащим, сидящим рядом, и от этого осознания становилось особенно ясно. Ничто в этой истории не шло так, как должно было идти. Гарри не ответил сразу. Он медленно опустил взгляд, чувствуя, как очередная волна усталости накрывает его с головой. Он поднял взгляд. — Ты человек нашего прошлого… — повторил он тише, словно пробуя фразу на вкус. — Особенно прошлого Тома. И всё же ты здесь. Такое не должно было случиться. Абраксас усмехнулся краем губ. — Когда ты умер в предыдущей жизни, — начал он, и в этих словах не было трагического надрыва, — мы поклялись, что вернёмся за тобой. Что не позволим тебе исчезнуть окончательно. Что пойдём туда, где ты переродишься, куда бы это ни было. Мы не думали о последствиях. Мы никогда ни о чем не думали. Мы просто… сделали это. — он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным воспоминаниям, и продолжил уже тише: — Мы продали свои души. За право попасть в ту оболочку, в какую нас впустят. Мне было всё равно, кем я стану. Это тело… эта жизнь… они не имели значения. Но когда воспоминания вернулись… — он посмотрел на Гарри прямо, не отводя взгляда, — Гарри, кажется, я действительно тебя любил. Слишком сильно. Сильнее, чем должен был. Гарри улыбнулся. Эта улыбка была похожа на отблеск далёкого солнца, которое уже никогда не взойдёт, но всё ещё греет память. — Наверное, — сказал он тихо, — это единственная моя жизнь, где я любил тебя одного, Абраксас. Не Тома, а именно тебя. Абраксас нахмурился, словно пытаясь понять то, что не укладывалось ни в одну из прожитых им жизней. — Почему? — спросил он. — Почему так получилось? Гарри выдохнул, будто этот вопрос вскрыл старую рану, которая никогда и не заживала. — Потому что ты Малфой, — ответил он просто. — А я всегда любил Драко. — он опустил взгляд, пальцы едва заметно дрогнули. — Но я не мог любить его самого в каждой жизни. Не после того, как он украл маховик времени. Не после того, как не отдал его, зная или не зная, чем это для меня обернётся. Ритуал… — Гарри горько усмехнулся. — Он словно насмехался надо мной. Он сделал так, что вся моя любовь к Драко была обращена к Тому. Только к нему. Возможно, как наказание. — он поднял глаза вновь. — А потом в предыдущей жизни я встретил тебя. Ты не был частью ритуала. Тебя не существовало в первой жизни. И именно поэтому я смог полюбить тебя так, как любил Драко Малфоя. — Тогда ты его сильно любил, но не так грязно, как любил Тома, я прав? Наше отношения были самыми светлыми. — Спасибо, что подарил мне эту возможность... — Как ты, Гарри? Я спрашиваю, хоть и ничего не чувствую из-за того, что живу в этом теле. — Я... Мне до сих пор невыносимо больно... — прошептал Гарри. — Я не могу свыкнуться с мыслью. О том, что не увижу своих друзей. Они так... они всегда так рано умирают... — Мне жаль, Гарри. — стеклянно ответил Абраксас-Джаспер. А потом вовсе взял его руку, и крепко сжал. Гарри и Джаспер легли на край металлической поверхности, ноги свисали в пустоту, а мир под ними стал ничем, серой бездной, в которую они вот-вот должны были упасть, оставив позади всё, что когда-либо знали и любили. Тарелка сорвалась вниз, и воздух за её спиной взвился вихрем. Ветер ударял в лицо Гарри, свистел в ушах, срывал волосы с лба и пронзал кожу холодом и остротой, будто каждый порыв ветра был отдельным уколом, отдельной болью. Металл под ними дрожал от скорости, а мир под ногами превратился в стремительное, хаотичное размытие. Джаспер крепко держал руку Гарри, пальцы сжимали её так, будто пытались передать не только силу, но и обещание, и всю ту горькую, почти невыносимую любовь, что долго копилась между ними, без возможности вырваться наружу. Гарри ощущал этот хват, эту надёжность, этот последний мост к миру, который ещё не погиб вместе с ним. Он вздохнул, но вдох был уже наполнен огнём и холодом одновременно. — Джаспер… — закричал он, голос дрожал, — я… слишком устал… Джаспер крепко держал Гарри за руку, но даже его хватка не могла остановить то, что уже неслось вниз с непреклонной жестокостью гравитации. Пальцы скользили по ладони, пытаясь удержать хоть что-то реальное в этой мгле скорби и ужаса, и Гарри чувствовал, как каждая клетка его тела сжимается от адской силы ускорения, от ощущения неминуемой смерти, от сознания, что это падение конец всего, что он любил. Гарри закрыл глаза, но видения не отпускали. Мелькающие лица друзей, воспоминания о потерях, муки и радости всех прожитых жизней. Всё это смешалось в череду вспышек, которые били по нервам сильнее, чем ветер, сильнее, чем ускорение. Внутри него было пусто и одновременно переполнено, как будто душа пыталась вместить сразу все страдания мира, всё, что он не смог исправить, всё, что потерял. Он слышал, как Джаспер что-то говорил рядом, но слова растворялись в гуле ветра, стали частью бешеного вихря, который не щадил ничего, не давал шанса на последнюю мысль, на прощание. Лишь рука Джаспера, крепкая и тёплая, была точкой опоры в этом безумии падения. Мир под ними приближался с ужасающей скоростью, и каждая секунда растягивалась до вечности, превращаясь в мучительную симфонию страха и неизбежности. Сердце Гарри билось в груди так, будто пыталось вырваться наружу. И когда тарелка достигла критической высоты, Гарри вновь закрыл глаза, ощущая, как всё тело сжимается от предвкушения боли, от осознания, что он больше никогда не почувствует смеха Рона, советы Гермионы, не услышит дыхания Драко, не сможет вновь встретиться с Томом или Ло. Всё это мгновения, которые уходят навсегда, растворяясь в тишине и пустоте. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь утрату, он мысленно прошептал прощание со всем миром, со всеми, кого любил, кого пытался защитить, кого не смог спасти. Каждая клетка тела, каждая мысль, каждый вздох были наполнены горем, которое невозможно было описать словами. Когда падение стало мгновением, когда дыхание и сознание слились с холодным воздухом, Гарри почувствовал, как конец, наконец, становится реальностью. Джаспер всё ещё держал его руку, и это было всё, что ему нужно в данный момент. И тогда, когда тело Гарри сделало последний рывок вниз, его сердце остановилось, а душа растворилась в тишине, оставляя лишь память о том, что он любил, страдал и жил до самой невозможной грани, до конца, который был одновременно трагичным и неизбежным. Перед самым столкновением Гарри нажимает на маховик времени, чтобы его любимые, наконец, обрели свое счастье. Прощайте. Я сделал всё, что смог.