Проект «Вспыхни»

Прошёл год после так называемого геноцида. Сама планета, кажется, продолжала помнить крик тех, кого на ней больше не существовало. Мир стал пугающе тихим. Города стояли разрушенными, а часы продолжали идти, и всё это выглядело так, будто жизнь просто вышла на минуту и забыла вернуться. Магический мир выжил, но выживание не принесло облегчения. Пожиратели были мертвы вместе с Гарри, а волшебники ходили по опустевшей земле, как по огромному мемориалу, где каждый предмет был напоминанием о том, что цена их «победы» оказалась слишком высокой, чтобы её можно было вынести без внутреннего надлома. Никто не праздновал победу. Некоторые пытались строить новое общество. Избрать нового Министра Магии. Вскоре, когда он был избран, волшебники вновь стали жить прежней жизнью, но никто из них по полной мере не радовался. Они глубоко уходили вглубь в своих сердец, помня о том, чего они пережили. Оставшиеся, выжившие волшебники помогали убрать разрушения возвращая былой, красивый город, но на этот раз никто там не жил. Город был пустым. Волшебники по-прежнему занимали старые части города, где раньше жили, чтобы маглы их не нашли. Привычка осталась. Имя Гарри не произносили вслух часто. Но не потому, что его забыли, а потому, что оно жгло. Он стал чем-то большим, чем человек, и чем-то страшнее, чем просто легенда. Остался символом ненависти, доведённой до самоуничтожения, и жертвы, за которую теперь некому было сказать «спасибо». О нём говорили шёпотом, которого невозможно было остановить, и как о последнем человеке, кто ещё помнил, ради чего всё начиналось. Жизнь возобновилась. Астрея не ушла от Альтаира, а если точнее, то она ещё два года провела в психиатрическом крыле больницы Святого Мунго. После всего пережитого её разум не выдержал. Он рассыпался, будто просто отказался дальше удерживать реальность. Она сидела у окон, часами глядя в небо, где больше не было следов магловской жизни, и иногда говорила с теми, кого давно не существовало. Шептала имена, которые врачи записывали как «навязчивые воспоминания», а Альтаир был, как доказательство того, что она всё ещё будет сходить с ума. Он приходил к ней регулярно. Но всегда молча, садился рядом, брал за руку и ничего не требовал ни слов. Астрея то узнавала его сразу, то смотрела сквозь, будто он был частью какого-то сна, но даже в самые тяжёлые дни не отдёргивала руку, и в этом было больше верности. Альтаир видел, как она болезненно собирает себя по кусочкам, как учится снова различать реальность и память, как плачет от истерики, от усталости жить в мире, который не дал ей выбора. Она могла бы бояться Альтаира, но разум решил и принял, что он никогда не был виноватым за то, что с ним сделали. Оправдывая то, что она тоже никогда не была виновата. Эти два года стали для них испытанием. И когда Астрею наконец выписали, она вышла из больницы не исцелённой, но живой, не счастливой, но способной идти дальше, и Альтаир был рядом, как и обещал себе. Блейз, её дедушка, ничего не знал. Для него всё происходящее было обрывками слухов и редкими письмами, в которых слишком многое оставалось недосказанным. А отец Астреи так и не нашёлся. Его имя появлялось в списках пропавших, без даже намёка на направление, в котором стоило бы продолжать поиски. Объявления развешивали, заклинания розыска запускали раз за разом, письма уходили в пустоту, но мир, переживший геноцид, оказался глух к просьбам о возвращении. Ни одно сообщение о том, что его ищут, ничего не изменило. И эта неизвестность оказалась жестче любой смерти. Без могилы, без прощания, с которой можно было бы начать жить дальше. Тарелка, которая всё ещё стояла в невесомости, вначале никуда не исчезла. Она по-прежнему была там, окружая волшебников ещё в самом начале огня, защищая их от угарного газа, от ядовитого дыхания пламени, которое поднималось со всех сторон и заполняло мир удушающей тьмой. Большие огни были повсюду, они пожирали города, леса и небо, но внутри этого хрупкого, продуманного до последней детали купола оставался чистый воздух. И тогда многие из выживших плакали. От осознания того, что Гарри предусмотрел и это. Даже зная, что сам он уже не увидит продолжения, он всё равно подумал о них. О том, чтобы волшебники не задохнулись от газа, исходящего от пожаров. Его защита стала последним жестом заботы. И в этом было что-то невыносимо горькое, ведь мир выжил, потому что он остался человеком до самого конца. Даже если жестоким путем. Элизабет ещё в том году вернулась в тот самый дом, в который клялась себе никогда больше не входить. Тот самый, где они прятались, когда война только-только начиналась. Том с его невероятной заботой и домохозяйством, и Арктур, слишком пугливый и научившийся стать храбрее всех. Дом встретил её не пустотой. Скрип половиц звучал так же, как тогда, будто время еще тогда остановилось. Стены всё ещё хранили следы заклинаний, поспешных, неровных, наложенных дрожащими руками, а воздух казался густым, словно в нём до сих пор висели их страх и отчаяние. Элизабет шла по комнатам медленно, почти на цыпочках. Боялась разбудить прошлое, и каждый шаг отзывался внутри болью. Она не хотела возвращаться сюда, но именно здесь начинался конец всего, и именно сюда её снова привело чувство, с которым невозможно спорить. А еще... А еще Арктур говорил, что непременно сюда вернется. Однако здесь ее встретил Том. Он стоял на улице так, будто никуда и не уходил. Как будто прошёл всего лишь один долгий, изматывающий день, растянувшийся до бесконечности. В нём было что-то пугающе неизменное. Та же осанка, та же привычка держать плечи чуть напряжёнными. Элизабет с болезненной ясностью поняла, что перед ней уже не тот Том, которого она знала в начале войны. Его глаза были слишком взрослыми, как у человека, который видел слишком много смертей. В них не было радости от встречи, а смиренное знание, что она придёт, потому что некоторые дороги неизбежны, какими бы разрушенными они ни были. — Я знал, что ты вернешься, — произнёс он тихо. Элизабет не ответила сразу. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно поднимается та самая боль, которая заполняет собой всё. Перед ней стоял человек, связанный с её прошлым крепче, чем она была готова признать. Человек, который все знает, почему она с животом; почему такая усталая и выстрадавшая. И кажется, он знал и то, что ради чего было сделано все это. — А я не знала, что ты здесь, — наконец сказала она, проливая слезы, — но увидев тебя, я еще убедилась в том, что Гарри обо всем позаботился. Он слабо усмехнулся. — В тот день, когда тебя забрали... — прошептал он, но дальше не стал продолжать, ведь итак все было понятно. Между ними повисла тишина, тяжёлая и плотная, погибшими мечтами и памятью о Гарри, который продумал всё до мелочей, даже их будущую боль. В доме было всё. Детские игрушки, погремушки аккуратно лежали в коробках. На полках стояли медицинские книги, а именно те, когда боишься ошибиться, когда страшно за каждую мелочь, за каждый вдох. Рядом же книги для будущих матерей, особенно для тех, кто становится матерью впервые. С закладками, с пометками на полях, с загнутыми уголками страниц, как будто кто-то уже да нее читал и подмечал. И в этот момент Элизабет поняла. Гарри и это продумал. Он подумал о ней так, как думают только тогда, когда точно знают, что сами там не будут, что им не суждено остаться и проверить, всё ли получилось правильно. Горло сжалось, дыхание сбилось, и слёзы хлынули сразу. Ноги подкосились, и она медленно, бессильно сползла вниз по стене, чувствуя, как холод камня прожигает спину. Она закрыла лицо руками, но слёзы всё равно выходили. В каждом всхлипе было осознание. Он подумал о её страхах, о её неуверенности, о том, что она будет бояться сделать что-то не так, что ей понадобятся книги, подсказки, поддержка, даже если рядом никого не будет. Он заранее оставил ей заботу, потому что сам не мог остаться и дать её живым. — Гарри… — вырвалось у неё почти беззвучно. Её плечи дрожали, спина прижималась к стене всё сильнее. Правда была жестокой и ясной. Гарри знал, что ей будет больно и тяжело, и всё равно сделал это, потому что любовь у него всегда была именно такой, жертвенной, продуманной до последнего вздоха. И в этом доме, полном будущего, которого он сам никогда не увидит, Элизабет плакала по жизни, которую он прожил за неё наперёд, оставив ей лишь продолжать, неся в себе его память, как самое тяжёлое и самое драгоценное наследство.

***

— Да, так и есть. Гарри не был многословен в своих действиях, намерениях. В начале я был так зол на него, говорил ужасные вещи, совсем не думая, от чего он притащил меня сюда. И не подумал даже спросить, откуда он знает это место. Позже выяснилось, что мама Арктура, — назвав имя погибшего лучшего друга, он немного закусил губы, сделав паузу на несколько секунд. — она... она была заодно с Гарри. Она ему помогала защищать нас от любых бед, но при этом не отговаривала от того, что мы пытались сделать. Она была согласна и с нами, и с Гарри. — А... прости, что спрашиваю, но что с твоими родителями? Ты их смог найти? — Конечно. Они живы. Твой дедушка тоже, Элизабет. Я могу отправить ему Патронус, если хочешь, чтобы он знал, что ты жива. Элизабет замешкалась, услышав об этом, и сразу же покачала головой. — Я не хочу, что он знал, что я жива. Он знает, где ты живешь? Что ты здесь? — Нет. Знаешь, Гарри говорил, чтобы я не рассказал о местонахождений своим родителям, никому. Кажется, он знал, что тебе не захочется кого-то видеть. Она нахмурилась, услышав об этом, и сглотнула большой ком в горле. Он был болезненным. — Мы живешь здесь уже месяц. Мы должны что-то сделать с твоим... с твоим ребенком. Элизабет поджала губы, и вся сжалась. Её плечи едва заметно задрожали. Она с силой сжала ткань платья на животе, словно боялась. — Он ведь всё знал, — продолжила она уже тише, — Знал, что я буду бояться. Знал, что я не смогу сразу… принять это. — она всё же подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Мне кажется, он подготовил меня к материнству лучше, чем я когда-либо смогла бы подготовить себя сама… и от этого… — её губы дрогнули. — От этого только больнее. Она отвернулась, прижимая ладонь к животу уже крепче, будто пытаясь защитить ребёнка от собственной растерянности. — Я боюсь, Том, — призналась она наконец, и голос её стал надломленным, — Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что буду смотреть на него… и каждый раз видеть, кого мы потеряли. Боюсь, что буду любить его слишком сильно… или наоборот, что не смогу любить так, как он этого заслуживает. — закрыла глаза, и слёзы всё-таки сорвались, медленно скользя по щекам. — Но ещё больше я боюсь… — она сглотнула, и дыхание её дрогнуло. — Что если я откажусь от этого ребёнка, если попытаюсь убежать от будущего… тогда всё, что сделал Гарри, всё, через что он прошёл… окажется напрасным. Её пальцы осторожно разгладили ткань на животе. — Я не знаю, что делать дальше, — прошептала она. — Но я знаю, что теперь я уже не имею права жить только ради себя. Том долго молчал. Он слушал её, не перебивая. Том медленно провёл рукой по лицу, задерживая пальцы на переносице. — Народ… — начал он негромко, и его голос прозвучал неожиданно глухо. — Народ никогда не прощает тех, кто остаётся после легенд. Особенно если от легенды остаётся… наследие. Он поднял глаза на неё, и в этом взгляде было столько усталого понимания, что становилось ясно. Он уже прожил этот разговор в своей голове десятки раз, каждый раз надеясь, что реальность не заставит его произнести это вслух. — Они будут искать виновных, — продолжил он медленно. — Будут искать смысл в его смерти. Будут строить из него святого, мученика, символ, всё что угодно… лишь бы не признавать, что он был человеком, который просто хотел, чтобы его близкие жили. — он сделал паузу, тяжело сглотнув. — И если они узнают, что у него остался ребёнок… — он на секунду закрыл глаза. — Они не дадут ему жить спокойно. Его будут рассматривать как продолжение Гарри, как обязанность, а не как живого человека. Он медленно выдохнул, и плечи его слегка опустились. — Поэтому… — голос его стал почти бесцветным, — Я могу стать его отцом. Мы можем заключить брак, — продолжил он, и пальцы его нервно переплелись, словно он сам не верил, что говорит это. — Официальный и законный брак. Такой, который закроет любые вопросы. Такой, который заставит всех поверить, что ребёнок мой. Он перевёл взгляд на её живот, и в этом взгляде мелькнула боль, потому что он прекрасно понимал, чьё сердце на самом деле будет биться в этом ребёнке, и чьё имя ему придётся скрывать под собственной тенью. — Никто не узнает, — тихо сказал он. — Никто не посмеет задавать вопросы. Я смогу защитить его… и тебя. — он замолчал, но затем вдруг усмехнулся. — Забавно, правда? — прошептал он. — Всю жизнь я был тем, кто постоянно злился на Гарри… а теперь мне приходится притворяться тем, кто подарит его ребёнку безопасность. Он поднял на неё взгляд. — Я не прошу тебя любить меня, — добавил он тихо. Он медленно протянул руку, и остановился в нескольких сантиметрах, будто давая ей право решить, будет ли эта рука когда-нибудь поддержкой или останется лишь молчаливым обещанием. — Позволь мне стать щитом для его ребёнка, — прошептал он. Слова Тома осели внутри неё тяжёлым, почти физически ощутимым грузом, разливаясь по груди холодной, вязкой болью. Ей становилось трудно дышать, трудно думать, трудно даже поднять глаза. Её пальцы невольно сжались на ткани платья в области живота. Медленно втянула воздух, но вдох получился болезненным. — Ты… — начала она тихо, но голос сразу дрогнул, и ей пришлось замолчать, опуская голову, пока волосы не закрыли её лицо. Слёзы сорвались неожиданно. — Он… — прошептала она, едва слышно. — Он ведь всё продумал… даже это… правда? Она подняла на Тома взгляд, полный такой растерянной и боли. Казалось, что она ищет в его лице подтверждение, что это не очередной жест Гарри, который продолжает заботиться о них даже после собственной смерти, потому что мысль о том, что Гарри мог заранее знать, какой выбор им придётся сделать, разрывала её сердце на части. — Он знал, что я останусь одна… — голос её сорвался окончательно. — Он знал, что миру нельзя доверять нашего ребёнка… и всё равно… всё равно ушёл… Она зажмурилась, и плечи её дрогнули. — Ты говоришь так спокойно… — продолжила она через несколько секунд, с трудом поднимая взгляд на Тома. — Но я слышу, как тебе больно… Её губы задрожали, и она резко отвернулась. Медленно провела ладонью по животу, и в этом жесте было столько хрупкой нежности. Она пытается коснуться сразу двух сердец: ещё не рождённого ребёнка и памяти Гарри, который останется жить в нём навсегда, независимо от того, какое имя будет записано в документах. — Я боюсь… — призналась она наконец, едва слышно. — Боюсь, что однажды он спросит… кто его настоящий отец… И я не смогу солгать так, чтобы не предать Гарри… но и правду сказать не смогу, потому что тогда предам его безопасность… Она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись уже сильнее. Прошло несколько долгих секунд, наполненных только её тихими всхлипами, прежде чем она снова посмотрела на Тома, и в её глазах всё ещё стояли слёзы. — Ты не обязан этого делать… — сказала она шёпотом. — она медленно потянулась вперёд, и её дрожащая рука осторожно коснулась его пальцев. — Но если… если ты правда готов… жить с этой ложью… защищать его… любить его так, чтобы он никогда не почувствовал, что ему чего-то не хватает… — голос её снова задрожал, но она заставила себя продолжить. — Тогда… я согласна. Она опустила взгляд, и по её щекам снова скатились слёзы. — Только… — прошептала она, сжимая его руку чуть крепче. — Пожалуйста… никогда не позволяй ему забыть, что он появился на свет из любви… какой бы разрушительной она ни была… потому что это единственное, что осталось от Гарри… Её голос растворился в тишине, и она склонила голову, прижимая свободную ладонь к животу.

***

Срок родов настиг Элизабет неожиданно резко. Боль накрыла её внезапной волной, заставив согнуться пополам прямо посреди комнаты. Она долго молчала, сцепив зубы так сильно, что по вискам проступили тонкие жилки напряжения. Новая схватка ударила по телу с такой силой, что она невольно вскрикнула, схватившись за край стола, пальцы её побелели, а дыхание сорвалось в прерывистый, рваный ритм. Домовой эльф, который годами тихо скользил по дому, оставаясь почти невидимым спутником их существования, появился рядом мгновенно, будто ожидал этого часа каждую секунду. В его огромных глазах отразилась искренняя тревога, перемешанная с решимостью того, кто уже принял на себя ответственность и не собирался отступать. Он говорил быстро, тихо, стараясь звучать уверенно, хотя голос его всё равно дрожал, убеждая Элизабет, что умеет принимать роды, что помогал когда-то в старых магических семьях, что всё будет хорошо, если она позволит ему помочь, если доверится хотя бы ему. Она отрицательно покачала головой, тяжело дыша, и прошептала, что не хочет лишних глаз. Находясь на грани между жизнью и мучительным испытанием, она всё ещё пыталась сохранить остатки той гордой тишины, которой научилась за годы войны и потерь, где каждое чувство приходилось прятать глубоко внутри, чтобы не дать миру возможности ударить ещё больнее. Но боль не спрашивала её согласия, она разрывала тело медленно и беспощадно, волнами поднимаясь от спины к животу, заставляя мышцы сжиматься так сильно, будто они пытались разорвать её изнутри. Элизабет постепенно оседала на пол, цепляясь за ткань своего платья. Эльф осторожно поддержал её. Трепетно помог добраться до комнаты, заранее подготовленной им. С чистыми простынями, нагретой водой. Часы тянулись бесконечно, превращаясь в расплывчатую череду криков, тяжёлых вдохов и почти бессознательных попыток пережить очередную волну боли, которая ломала её тело. Эльф всё время оставался рядом, тихо шептал слова поддержки, осторожно направлял её дыхание. В этих его неуклюжих, но искренних попытках помочь было больше человечности, чем Элизабет когда-либо ожидала увидеть от существа, которое всегда считали лишь тенью чьего-то дома. Когда боль достигла предела, когда она уже почти не различала собственный голос среди собственных криков, эльф с неожиданной твёрдостью приказал ей не сдаваться, не отпускать себя, потому что ребёнок уже здесь. И тогда Элизабет, задыхаясь, сквозь боль, которая казалась вечной, собрала последние силы. Комната наполнилась её последним криком, внезапно всё стихло. Спустя секунду раздался первый слабый, но живой плач ребёнка, прорезавший тишину так резко, что Элизабет распахнула глаза, не веря, что смогла пережить это, не веря, что среди всей этой боли действительно родилась новая жизнь. Она лежала почти без сил, слушая этот плач, и слёзы текли уже беззвучно, а потом эльф взяв ребенка в свои руку, укутав в белый сверток, и осторожно отдал ей. Элизабет сразу же прижала к себе ребенка особой нежностью, и заулыбалась, смотря на того, кто ей помог пережить мучение.

***

— Харрис. — шепотом произнесла Элизабет, и посмотрела на Тома, который пришел с работы, и не ожидал увидеть родившегося ребенка. Элизабет выжила в тот день, когда её тело разрывалось болью, когда жизнь ребёнка буквально вырвали из её уставшей, истерзанной судьбой плоти, но сама боль не покинула её вместе с криком новорождённого. Она лишь спряталась глубже, затаилась в костях, в крови, в дыхании. Казалось она терпеливо ждала часа, когда сможет вернуть свой долг. Первые месяцы после родов она ещё пыталась жить. Она держала мальчика на руках с такой осторожностью, и Том часто ловил её взгляд. Взгляд, наполненный любовью и каким-то странным, заранее смирившимся прощанием, которое он тогда ещё не умел распознать. Но болезнь пришла постепенно, без предупреждения. Сначала это были слабые боли, но странные, не похожие ни на одно известное проклятие, ни на последствия тяжёлых родов. Потом появились приступы, во время которых Элизабет сгибалась, прижимая руки к груди или животу, будто внутри неё что-то ломалось снова и снова, невидимо, но беспощадно. Том приводил домой лучших колдомедиков, которых только можно было найти среди выживших волшебников. Тратил силы, связи... Всё, лишь бы услышать, что её можно спасти, что существует заклинание, зелье или древний ритуал, который вернёт её к жизни, но каждый визит заканчивался всё более тяжёлым молчанием врачей. Однажды самый старый колдомедик долго смотрел на медицинские записи, прежде чем поднять взгляд на Тома, и в его глазах было глубокое сожаление. Он сказал, что Элизабет заболела тем, что среди врачей уже начали называть болезнью Гарри Поттера. Это была не болезнь тела в привычном смысле. Эта болезнь не убивала сразу. Она медленно сжигала человека изнутри, заставляя проживать остаток жизни в мучениях, которые невозможно было остановить. Том слушал, не моргая, словно каждое слово вонзалось в него глубоко. Впервые за долгие годы он почувствовал ту беспомощность, которую всегда презирал. Ощущение, что вся его магия, всё знание мира бессильны перед судьбой. Элизабет знала. Она поняла это раньше него. Она никогда не спрашивала, можно ли её вылечить. Она лишь иногда смотрела на сына так долго, что время вокруг будто останавливалось. Проводила пальцами по его волосам, будто старалась запомнить каждое ощущение, каждую секунду, которую ей позволили прожить рядом с ним. Годы превратились в бесконечную череду ночей, наполненных её тихими стонами, которые она старалась подавлять, чтобы не разбудить ребёнка. Том часто сидел рядом, держал её за руку, чувствуя, как она становится всё холоднее, всё слабее. Она редко плакала. Слёзы появлялись только тогда, когда боль становилась настолько невыносимой, что тело уже не могло удерживать её молчание. И тогда она цеплялась за руку Тома, словно за последнюю опору, и шептала извинения. За то, что не сможет остаться, за то, что оставляет сына, за то, что Гарри, спасая её однажды, всё равно не смог спасти от этой медленной смерти. Через два года её тело окончательно сломалось. В тот вечер воздух в доме был слишком тихим. Элизабет лежала бледная, почти прозрачная, и дыхание её было таким лёгким, что казалось, оно может исчезнуть. Она держала руку Тома и долго смотрела на него. Когда боль в последний раз прокатилась по её телу, она даже не закричала. Лишь резко вдохнула, а потом её пальцы медленно ослабли, и взгляд застыл где-то за пределами комнаты. Том ещё долго сидел рядом, не отпуская её руку. И в ту ночь дом снова наполнился тишиной. Ушла, наконец, из мира та, кто удерживала ритуал, чтобы он сработал. Умерла не Элизабет, а Гермиона Грейнджер. Теперь сработает ритуал, чтобы все, кого Гарри хотел увидеть счастливым, переместятся в счастливую Вселенную.

***

Харрис рос так, будто сама судьба, устав от бесконечных трагедий, решила хотя бы в одной жизни подарить кому-то простое, чистое счастье. С каждым годом его черты становились всё отчетливее, и в них было невозможно не заметить знакомое сочетание. Растрёпанные тёмные волосы, которые упрямо отказывались лежать так, как их укладывали, светлая кожа и глаза того самого глубокого, прозрачного зелёного оттенка, который когда-то заставлял людей либо верить, либо бояться. Многие смотрели на мальчика слишком внимательно и долго. Но Том всегда прерывал подобные взгляды резкой, почти холодной уверенностью, утверждая, что Харрис его сын, рождённый от Элизабет. В его голосе звучала такая непреклонность, что предпочитали больше не задавать вопросов. Сам Харрис рос ребёнком удивительно живым, шумным, наполненным светом, который невозможно было притушить ни строгими замечаниями, ни осторожными попытками Тома воспитать в нём сдержанность. Он смеялся громко, искренне, бегал по дому, переворачивая книги, случайно сбрасывая предметы с полок и тут же с обезоруживающей улыбкой обещая всё исправить, хотя через несколько минут уже увлекался чем-то новым, забывая о прежних клятвах. В нём была та редкая лёгкость, которая появляется у детей, никогда не знавших войны. Способность радоваться дождю, находить приключения в обычных прогулках и задавать бесконечные вопросы о мире, словно он действительно был создан для того, чтобы его изучали с восторгом. И что было особенно поразительно, Харрис рос абсолютно здоровым, крепким ребёнком. Когда пришло время отправляться в Хогвартс, он воспринимал это как долгожданное приключение, о котором мечтал с тех пор, как впервые услышал рассказы о школе. Он ходил по дому с письмом в руках, перечитывая его снова и снова. Том, обычно скрывающий эмоции за непроницаемой сдержанностью, невольно позволил себе редкую, почти незаметную улыбку. В Хогвартсе Харрис быстро стал тем, кого невозможно было не заметить. Не из-за того, что он был так похож на Гарри, а благодаря собственной натуре. Он легко заводил друзей, смеялся громче всех в Большом зале, с одинаковым азартом участвовал и в уроках, и в шалостях, умудряясь совмещать искреннюю любознательность с тем детским безрассудством, которое делает юность живой и настоящей. Преподаватели отмечали его редкую способность чувствовать магию как естественную часть мира. Его абсолютно все любили. Он писал домой длинные письма, наполненные восторгом от новых знаний, описаниями друзей, смешными историями о неудачных экспериментах и победах на занятиях. В каждом письме неизменно повторял, как сильно он счастлив. И, возможно, именно это было самым болезненным и одновременно самым прекрасным. Харрис жил той жизнью, о которой когда-то мечтал тот, кто отдал за неё всё, не оставив после себя ничего, кроме памяти, которая тихо продолжала существовать в его зелёных глазах и в его беззаботном, сияющем смехе. Том любил его так сильно, что уже подзабыл - он не его сын. Делал все, что он скажет, но и при этом воспитывал. Навещал гроб Элизабет вместе с сыном. Они прожили прекрасную жизнь в дали от всего, оставаясь в том доме до самой смерти.

Там, где тебя больше не будет.

Том очнулся резко, будто его вырвали из глубокой, удушающей бездны. Воздух ворвался в его лёгкие судорожным вдохом, чужим, непривычно лёгким, и именно это ощущение первым заставило его замереть. Тело не напоминало о том теле, в котором он только что умирал, прижимаясь к Гарри. Он сидел за преподавательским столом, пальцы машинально сжимали перо, оставляя на пергаменте неуклюжую кляксу, и Том просто смотрел на неё, словно пытался понять, где именно заканчивается сон и начинается новая, невыносимо реальная жизнь. Комната была залита мягким вечерним светом, скользящим по высоким окнам кабинета Защиты от тёмных искусств, и вокруг него находились книги, учебные свитки, аккуратно разложенные артефакты. Всё свидетельствовало о том, что он только начал преподавать. И именно это осознание заставило его резко вскочить, едва не опрокинув стул. Он с ужасом провёл ладонями по лицу, ощущая гладкую кожу, отсутствие той тяжести, которую он нёс в теле Остина-Оуэна всего несколько мгновений назад… или целую вечность, если считать все прожитые жизни. Перед глазами всё ещё стояло лицо Гарри. Искажённое слезами, и Том почти физически ощутил, как его снова прижимают к груди, как в тот последний миг, когда он умирал, не подозревая, что смерть станет исполнением ритуала, который они когда-то создавали вместе, смеясь, споря, веря, что смогут это сделать. — Нет… — едва слышно сорвалось с его губ, и это слово прозвучало так, будто он пытался остановить уже произошедшее. Память возвращалась лавиной, беспощадной, дробящей сознание на тысячи осколков. Том резко схватился за край стола, потому что ноги предательски подкосились, и в висках загудела мысль. "Ритуал… действительно сработал." Он переродился. Он получил новую жизнь, чистую, спокойную, свободную от той бесконечной череды перерождений, которая терзала их обоих. Но Гарри… Гарри больше не вернётся. Это знание врезалось в сознание, что Том согнулся пополам. Они ведь планировали иначе. Они строили ритуал, чтобы спасти друзей, чтобы подарить Гарри жизнь, в которой он сможет смеяться без страха, любить без потерь, существовать без вечной обязанности жертвовать собой ради чужого счастья. И вместо этого Гарри отдал всё. Даже право на перерождение, чтобы остальные могли жить. Он закрыл глаза, и перед ним вновь возник последний момент. Объятия, в которых Гарри держал его, словно пытался запомнить ощущение его тепла перед тем, как исчезнуть навсегда. И впервые за все прожитые жизни Том почувствовал бездонную, парализующую пустоту, в которой не было ничего, кроме осознания, что он получил именно ту жизнь, которую вообще-то должен был прожить Гарри, а не он. Только жить в ней теперь придётся без человека, ради которого она вообще имела смысл. — Профессор? — прозвучал тонкий, осторожный голос, в котором сквозило не столько любопытство, сколько искреннее человеческое беспокойство, от которого Том невольно вздрогнул, словно его вырвали из вязкой темноты воспоминаний. Он не хотел поднимать голову. Не хотел сталкиваться с этим голосом, который казался до боли знакомым. Но медленно, почти обречённо, он всё же поднял взгляд. Перед ним стояла Гермиона Грейнджер. Такая растрёпанная, с непослушными волосами, которые образовывали на голове целое беспорядочное гнездо. Решительный вид, с глазами, в которых горела та самая неугасимая жажда понимать, исправлять и спасать мир, даже если мир упорно сопротивлялся спасению. Рядом с ней сидел Рон Уизли, лениво опершись локтем о парту, и в его позе сквозило привычное равнодушие человека, который, несмотря на свою искренность и преданность, предпочитал не вдаваться в сложности, если их можно было просто переждать. — С вами всё хорошо? — спросила Гермиона, чуть наклонив голову, — Я могу позвать колдомедика, если вам необходимо. Том смотрел на неё чуть дольше, чем следовало, позволяя воспоминаниям медленно распускаться внутри него, как ядовитые цветы. Каждая жизнь в которых эта девочка всегда такая юная, всегда такая храбрая, неизменно становилась тем редким светом, который не позволял миру окончательно погрузиться во тьму. Для Гарри. «Она всегда была такой…» — подумал он с усталой нежностью, которая напугала его самого своей неожиданностью. Он едва заметно покачал головой, возвращая лицу выражение спокойной профессиональной уверенности. — Всё в порядке, мисс Грейнджер, — произнёс он мягко, позволяя голосу звучать ровно и уверенно. Он повернулся к доске, чувствуя на себе десятки внимательных взглядов, в которых смешивались любопытство, уважение и осторожное восхищение, возникающее у учеников перед преподавателем, который, казалось, обладал знаниями, выходящими далеко за пределы учебников и школьной программы. Том говорил спокойно, объясняя природу щитовых чар, рассказывая о том, как магия подчиняется не силе, а намерению, как страх способен разрушить даже самые древние заклинания, и как воля мага иногда становится единственным барьером между жизнью и неминуемой гибелью. И пока он говорил, класс постепенно погружался в тишину, в которой каждый ученик ловил его слова так жадно, будто они могли однажды спасти их собственную жизнь. В какой-то момент Том поймал себя на том, что наслаждается этим ощущением. Он всегда хотел преподавать. Болезненно понимает, что жертва Гарри и его сделала счастливым, исполнив то, что он хотел в первой жизни. Да всегда! — Профессор? — снова осторожно позвала Гермиона. Он обернулся и позволил себе лёгкую улыбку, которая показалась ученикам дружелюбной. Урок продолжился. Слова текли плавно, знания всплывали в его памяти сами собой. Звон колокола прозвучал неожиданно резко, разрушая хрупкую тишину, и ученики начали собирать вещи, переговариваясь вполголоса, уверенные, что их шёпот остаётся незамеченным. — Он такой классный, — пробормотал Рон, закидывая сумку на плечо. Гермиона лишь коротко кивнула, но её взгляд задержался на Томе чуть дольше остальных. Когда класс окончательно опустел, Том медленно опустился на стул, позволяя плечам впервые за всё время расслабиться, и закрыл глаза, ощущая, как воспоминания вновь поднимаются из глубины сознания. Ритуал сработал. Он выжил. Он снова был молод. Он снова находился в Хогвартсе. Месте, которое когда-то было его домом, и, возможно, единственным местом, где он когда-либо чувствовал себя настоящим. А Гарри… Мысль оборвалась. Он поднялся и подошёл к окну, за которым мягко падал снег. Смотрел на падающие снежинки долго, пока губы сами не разомкнулись, позволяя сорваться имени. — Гарри… — Где Гарри? — раздался отчаянный голос позади него. Том резко обернулся, и слова застряли где-то в горле. Потому что перед ним стоял человек, которого он возненавидел так глубоко и яростно. Драко Малфой выглядел так, будто время не смело его касаться. Та же бледная кожа, в которой словно навсегда застыло аристократическое холодное достоинство, те же светлые волосы, аккуратно уложенные, как если бы каждая прядь подчинялась строгим правилам его рода, и те же серые глаза. Он стоял в дверном проёме, тяжело дыша, будто бежал через весь замок. — Где Гарри? — повторил он, и в его голосе было оголённая тревога человека, который чувствует надвигающуюся катастрофу, но ещё отчаянно надеется, что ошибается. В груди Тома что-то болезненно сжалось. — Неужели ещё не понял? — ядовито произнёс Том, и слова сорвались с его губ. Он видел, как лицо Драко побледнело ещё сильнее, как едва заметно дрогнули его губы, как пальцы, сжатые в кулак, побелели от напряжения, но тот продолжал стоять, не отводя взгляда, словно был готов принять любую боль, лишь бы услышать правду. И именно это разозлило Тома сильнее всего. Ему хотелось швырнуть в него проклятие, которое заставило бы Малфоя кричать, ломаться, задыхаться от боли, пока он не почувствовал бы хотя бы тень того отчаяния, которое Гарри носил в себе все эти жизни. Ему хотелось стереть с этого лица возможность существования в этой жизни. Но он не сделал этого. Пальцы Тома едва заметно дрогнули. Потому что Гарри бы этого не захотел. Эта мысль ударила его. Драко сделал шаг вперёд. — Я... я его везде обыскался... — прошептал он, и голос его предательски сорвался, будто каждое слово царапало горло изнутри. — Он ведь здесь... да, Том? Здесь все... Где же он? Последние слова прозвучали почти неслышно, но Том услышал их отчётливо. Он смотрел на Малфоя долго, пытаясь запомнить выражение его лица. — Гарри больше не вернётся, — произнёс он наконец, и понял, что собственный голос дрожит. Драко замер. Он просто застыл, будто время внезапно остановилось. — Ты врёшь… — тихо сказал он спустя несколько долгих секунд. Том медленно покачал головой. Серые глаза Малфоя потухли сразу. Он опёрся рукой о дверной косяк, ноги внезапно перестали его слушаться, и тяжело вдохнул, но воздух, казалось, не доходил до лёгких, застревая где-то в груди болезненным комком. — Не… врешь? — спросил он почти шёпотом, не поднимая взгляда. Том закрыл глаза на долю секунды. Перед ним вспыхнули воспоминания. — Нет, — ответил он тихо. Драко медленно сполз по стене, позволяя себе опуститься на холодный каменный пол, и впервые за всё время Том увидел, как его плечи задрожали, как он закрыл лицо руками, словно пытался спрятаться от реальности, которая разрушала его изнутри. Том стоял неподвижно, наблюдая за этим молча, чувствуя, как ненависть, которую он так бережно носил в себе, медленно растворяется, уступая место чему-то гораздо более тяжёлому и болезненному. И страшному осознанию того, что они оба любили одного и того же человека. И ни один из них не смог его спасти. — И ты это сделал. — произнес Том, позволяя себе убить его словами, если не получится убить в прямом смысле. Драко посмотрел на него непонимающее. — Ты его уничтожил во всех смыслах, Драко Малфой, когда вмешался в этот ритуал. Гарри просил тебя довериться, и дожидаться там, где тебя оставили, но ты не послушался. Ты никогда не слушался. Я тебя еще тогда предупреждал, что твое непослушание и недоверие к Гарри приведёт тебя к разрушению. Ну, теперь ты доволен? — Я не понимаю... Ритуал работал должным образом... Мы всегда перерождались, когда я нажимал на... — Ты не был частью того ритуала, Драко. Никто из нас. Гарри был тем, кто это создал, а я тем, кто ему во всем помогал. Ты знаешь, что Рон с Гермионой погибли от рук Дамблдора, и тогда отчаянный поступок Гарри заставил его это сделать, чтобы вернуть своих друзей. Мы сперва пытались их воскресить, и у нас это получилось, но причина в том, что умершие не могли жить. Они уже были мертвы. Мы решили, что сделаем другой ритуал, где они уже оживают полноценно, и смогут уже жить хорошей, счастливой жизнью. В эту Вселенную должны были переместиться Гермиона, Рон, Гарри... и ты, Драко. Драко медленно поднял голову. — Что… ты сказал? — спросил он глухо, и в его голосе впервые появилась настоящая трещина. — Ты должен был жить, — произнёс Том, — Жить счастливо. Гарри хотел этого для тебя больше, чем для самого себя. Драко замер. Он перестал дышать, перестал двигаться, перестал даже моргать, словно его тело просто забыло, как существовать дальше, если сказанное окажется правдой. — Это… невозможно… — прошептал он, едва слышно качая головой. — Он… он ...меня… он… — Он любил тебя, — резко перебил Том, и в его голосе впервые за всё время прорвалась ярость, горячая и почти неконтролируемая. — Любил так сильно, что готов был создать для вас троих Вселенную, где вы, Мерлин, счастливы. Серые глаза Драко расширились, и в них появилась паника. — Нет… ты врёшь… он… — Он строил для тебя вселенную, где ты никогда не узнаешь, что такое потеря, — продолжил Том уже тише, — Где ты будешь жить рядом с ним, с Роном, с Гермионой… где вы все будете обычными, счастливыми людьми, где никто из вас не будет помнить ни войну, ни кровь, ни жертвы, которые он приносил ради вас. Драко резко вдохнул, будто захлебнулся воздухом, и медленно покачал головой, прижимая ладонь к груди. — Тогда… тогда почему всё это произошло?.. — его голос сорвался, рассыпаясь на хриплые обрывки. — Почему мы всё равно… почему он… Том сделал шаг к нему, и выражение его лица стало холодным. — Потому что ты вошёл в круг ритуала, — произнёс он тихо, — В самый последний момент. Когда всё уже было почти завершено. Когда оставалось лишь закрепить заклинание и отправить вас в ту жизнь, которую он создавал годами. Драко побледнел так сильно, что казалось, ещё немного и он просто исчезнет, растворится в собственном ужасе. — Я… я не знал… — прошептал он, и губы его задрожали. — Я думал… я думал, он скрывает от меня правду… я хотел убедиться, что он… Он резко замолчал, потому что слова внезапно потеряли смысл. — Ты хотел убедиться, что он не влюблен в меня, — закончил за него Том устало. — Ты всегда требовал доказательств любви, которую он и без того отдавал тебе целиком, без остатка. Драко закрыл глаза, и по его щекам медленно покатились слёзы. — Когда ритуал был нарушен, — продолжил Том уже почти шёпотом, — он изменился. Магия не может просто исчезнуть. И тогда ритуал решил, что если Гарри не сможет отправить вас в новую вселенную… он отдаст за это свою жизнь. Такова была сделка самого Гарри между ритуалом. Надо всегда чем-то жертвовать. В той жизни он был таким уставшим, ты даже не можешь это представить. От всей боли, от того, что ты ему вообще не доверял, от того, что рядом с ним не были его лучшие друзья. Он думал, что, если ритуал как-то нарушится, то для того, чтобы непременно свершилось, надо было отдать еще чью-то жизнь. И он отдал свою. Он заключил такую сделку. Ты не мог этого знать, потому что должны были держать это в секрете. Гарри просил тебя просто доверится... Но ты этого не сделал. Тишина между ними стала оглушающей. — Из-за тебя он должен был умирать снова и снова, — тихо добавил Том, опуская взгляд. — В каждой жизни. Пока не получит обратно маховик времени… чтобы попытаться закончить ритуал… чтобы всё равно спасти вас. Почему? Почему, Драко, ты не отдал маховик времени? Ты же ведь даже не знал ради чего вообще создавался такой маховик! Почему ты вообще воспользовался этим? Драко задохнулся, словно его ударили невидимой рукой, и резко согнулся вперёд, сжимая пальцами волосы. — Я посчитал, что… — прохрипел он, и каждое слово давалось ему так тяжело. Он выталкивал его сквозь сжатые рёбра, сквозь ту боль, которая уже давно перестала быть просто чувством и стала состоянием души. — Что это возможность начать новую жизнь… где я смог бы… где я… смог бы… быть с ним счастливым… Думал, что… в каждой новой жизни… он, наконец, сможет полюбить меня… а не тебя… Он говорил, задыхаясь, запинаясь, ломаясь прямо посреди фраз. Том горько усмехнулся. Резким движением он вскинул палочку и швырнул проклятие. Так, чтобы заклинание ударило в стену рядом, расколов его с сухим треском, чтобы воздух содрогнулся, чтобы сам звук стал выражением той ярости, которую он больше не мог удерживать внутри. Вспышка разорвала пространство сбоку от Драко, крошка осыпалась на пол, и глухой удар эхом прокатился по стенам. — Он так тебя любил, Драко! — выкрикнул Том сорванным голосом. — Так безоговорочно, так слепо, так отчаянно, что готов был переписать само время, саму реальность, лишь бы ты больше никогда не узнал, что такое страх и потеря, а ты… ты своим недоверием разрушил то, что уже держал в руках! Драко сидел, не двигаясь. Слова проходили насквозь, оставляя после себя пустые, обожжённые отверстия, через которые утекало всё, чем он был раньше. Его плечи медленно опустились, спина согнулась. Он был раздавлен осознанием. Он поднял голову. — Хватит… — прошептал он едва слышно. — Прекрати… Его губы дрожали, дыхание сбивалось, и казалось, что ещё немного, и он просто рассыплется. Том смотрел на него долго, но в его взгляде больше не было ненависти. Только бездонное горе человека, который видел, как величайшая жертва была принесена напрасно. — Ты хотел, чтобы он выбрал тебя, — произнёс Том, — А он уже выбрал. Задолго до того, как ты решил ему не доверять. Тишина после этих слов была плотной. И в этой тишине сидят двое. Один, потерявший любовь, а другой, потерявший того, кто его взаимно любил. Сидели напротив друг друга, связанные одной трагедией, одной ошибкой и одним именем, которое больше никто из них никогда не сможет произнести без боли. — Я не должен был быть здесь. Я должен был остаться в первой жизни, но из-за тебя… — он оборвал себя, словно собственные слова стали ножом, который он не захотел вонзать глубже, потому что рана и без того была жестокой. Голос Тома звучал устало и глухо. — Я должен был остаться там, рядом с Розье, — продолжил он, — с моим лучшим другом и самым преданным последователем, который исполнял любое моё желание. Я ему обязан больше, чем признавал при жизни… и иногда думаю, как он закончил свой путь, когда узнал, что меня больше нет. — он слабо усмехнулся. — Я хотел захватить магический мир, перекроить власть, посадить на пост Министра того, кем мог бы управлять. — медленно произнёс он, — Ирония в том, что я получил куда больше власти, чем мечтал… и ни в одной из прожитых жизней так и не почувствовал настоящего удовлетворения. Ни победы, ни триумфа, ни сладости превосходства. Всё рассыпалось в руках, как пепел. Теперь… — он поднял тяжёлый взгляд, — я здесь лишь для того, чтобы смотреть, как живут лучшие друзья Гарри. Вот всё, что мне осталось. Драко не отвечал. Он сидел неподвижно. — Тебе скоро полегчает, — сказал вдруг Том неожиданно мягко. Драко вздрогнул и поднял на него опустошённые глаза. — Ритуал ведь был создан ради вашего счастья, — продолжил Том, — Значит, он доведёт дело до конца. Со временем ты забудешь Гарри. Не сразу, а основательно, медленно. Ты не вспомнишь ни его голоса, ни его рук, ни того, ради кого был готов ломать время. Всё исчезнет, будто этого никогда не было. — он сделал паузу, и в ней прозвучало невыносимое. — Я тоже забуду, — добавил он уже шёпотом. — Такова цена правильно завершённого счастья в этом ритуале. Он не оставляет памяти о жертве. Он всё забирает. Без остатка. И между ними повисло страшное понимание, что самая великая любовь их существования будет стёрта так тщательно, что однажды они смогут дышать, но уже не будут знать, почему когда-то им так не хватало воздуха. — Почему ты так легко об этом сообщаешь? — разозлился Драко. Злость вырывалась сквозь грудь, в которой уже не осталось сил. Том медленно поднял на него взгляд. В этом взгляде было столько пережитых смертей, что одна человеческая вина тонула в них, как камень в чёрной воде. — Легко? — переспросил он тихо, и угол его губ дрогнул в подобии саморазрушающей усмешки. — Ты называешь это лёгкостью, потому что ещё не понимаешь, что такое помнить слишком много жизней и ни в одной не иметь права остаться. Когда память - это не дар, а нескончаемая пытка, в которой тебе снова и снова показывают один и тот же момент. Как человек, которого ты… — он запнулся на долю секунды, — …как человек, которого ты любил, идёт на смерть, зная, что его забудут те, ради кого он умирает. Драко вздрогнул, будто его ударили. — Не смей, — прошептал он. — Не смей говорить так, будто только ты один страдал. — Я и не говорю, — ответил Том уже жёстче, — Я говорю, что ты разрушил все, не разобравшись в том, как это устроено. Ты вошёл в круг, когда тебя просили не входить. Ты потянулся к времени, когда тебя просили довериться. Ты выбрал собственный страх вместо него, и именно это убило его. — Я хотел быть с ним, — сорвался Драко, — Хотел хоть в одной жизни не быть лишним, не быть тем, кого держат на расстоянии, кому не доверяют до конца, кого выбирают после… после тебя. Я думал, если мир перезапустится, если всё начнётся заново, он посмотрит иначе на меня. Том закрыл глаза на секунду, будто эти слова причинили ему физическую боль. — Он уже любил тебя, — сказал он глухо. — Настолько, что переписал структуру ритуала ценой собственной судьбы. Ты даже не понял, какую победу держал в руках, и сам же её растоптал, потому что не поверил, что можешь быть выбран без кражи времени. Драко побледнел. — Прекрати… — выдохнул он. — Ты ничего не понимаешь! — Нет, — тихо ответил Том. — Ты должен дослушать. Потому что это единственное наказание, которое тебе действительно достанется. Забвение. Ты проживёшь долгую, возможно счастливую жизнь, и никогда не узнаешь, чьей кровью она была оплачена. Ты будешь смеяться, любить, дышать и ни разу не почувствуешь, что кого-то катастрофически не хватает. Забудешь того, кто построил для тебя такую счастливую жизнь! — Я не хотел разрушать! — выкрикнул он. — Хотел дать нам шанс! — Себе, — мгновенно поправил Том. — Ты всегда говоришь «нам», когда имеешь в виду только себя. Ты вторгался в чужой ритуал, который не понимал даже наполовину. — Я любил его! — Ты любил быть выбранным, — отрезал Том. — Это разные вещи. Любовь - это когда верят слову и остаются за дверью, даже если сердце рвётся внутрь. Одержимость - это когда ломают жизнь и называют это чувствами. — С какого черта ты вдруг заговорил о любви? Ты же Волан-де-Морт, который никогда не знал любовь! Ты в каждой жизни мучил Гарри! — Да, — произнёс он негромко, но так тяжело, будто признание было камнем, — я был чудовищем. Во всех жизнях. Я мучил его, ломал, толкал к краю, проверял на прочность. — Том сделал шаг ближе, — Но ты ошибаешься. Гарри показал мне, как можно быть любимым и любить в ответ. Драко судорожно усмехнулся, почти со злостью. — Удобная исповедь. После того как он умер. — После того как я умирал рядом с ним, — жёстко поправил Том. — Снова и снова. В разных телах. В разных вариантах конца. — Не смей ставить себя рядом с ним! — голос Драко сорвался. — Ты был его врагом! — Был, — спокойно согласился Том. — А потом стал тем, кто остался, когда другие исчезли. История длиннее, чем твоя обида, Малфой. — наклонился чуть ближе, и слова его прозвучали почти шёпотом. — Ты думаешь, любовь - это чистота? Нет. Иногда любовь - это когда ты видишь человека насквозь. Его страх, ярость, ошибки, его безумные решения, и всё равно идёшь рядом, даже если по дороге теряешь собственное Я. — Ты называешь это любовью? — прошептал Драко. — Я называю это выбором остаться, когда выгоднее уйти, — ответил Том. — А ты выбрал ворваться, когда тебя просили подождать. Вот и вся разница между нами. Драко задохнулся от ярости и боли. — Ты не имеешь права говорить о нём так, будто знал его лучше меня! — Я знал, как он плачет, когда никто не видит. Я знал, как он врёт, когда говорит, что справится. Я знал, в какой момент он решает умереть ради других, и улыбается при этом, чтобы им не было страшно. — голос Тома впервые дрогнул. — А ты знал, как он просил, чтобы ты просто доверился. Ненавидь меня сколько хочешь, — тихо добавил Том. — Это хотя бы честное чувство. Но не смей говорить, что я не любил. Я заплатил за это всем. Том сделал шаг к двери, потому что больше не мог с ним разговаривать. Так сильно его возненавидел, что больше не хотел стоять рядом с ним, не то, что обмолвиться словечками. — Поздравляю, Малфой. Ты добился невозможного. Ты получил мир, где можешь быть счастлив. И после короткой паузы добавил шепотом: — Без него.

***

Том всё чаще ловил себя на том, что задерживается в классе дольше необходимого. Потому что в этих стенах, наполненных юными голосами и неосторожным смехом, происходило то редкое и хрупкое чудо, которое он когда-то пытался завоевать силой. Гермиона Грейнджер сидела всегда чуть впереди остальных, как будто сама тянулась к знанию всем дыханием. Её перо двигалось быстро и точно, она задавала вопросы, в которых было больше размышления, чем любопытства, и иногда, когда она поднимала голову, чтобы возразить или уточнить, в её глазах зажигался тот самый упрямый свет, который, как Том помнил сквозь чужие жизни и стёртые эпохи, никогда не позволял ей сдаться даже тогда, когда сдаваться было бы разумнее. Рон Уизли, напротив, сидел чуть в стороне. Неловкий, высокий, шумный, с рассеянным вниманием и неожиданно точными ответами, которые вырывались у него из внутреннего чутья. Он ворчал на задания, путался в формулировках, забывал даты и термины, но всякий раз, когда Гермиона начинала горячо что-то объяснять, смотрел на неё так, будто мир на мгновение становился проще. Том видел это раньше, чем они сами. Он замечал, как Гермиона раздражается, когда Рон шутит слишком грубо. Как Рон краснеет, когда она хвалит его даже за мелочь. Как их споры становятся длиннее. Любовь редко начинается с нежности. Чаще она начинается с задетой гордости и странной, необъяснимой вовлечённости. Однажды вечером, когда коридоры уже опустели, в дверь его кабинета осторожно постучали. — Войдите, — спокойно произнёс он. Гермиона вошла быстро, прижимая к груди книги. Сделав несколько шагов, остановилась, собираясь с мыслями, которые, очевидно, разбегались быстрее, чем она успевала их строить. — Профессор… можно спросить не совсем по предмету? — Самые важные вопросы почти никогда не по предмету, — тихо ответил он. Она выдохнула и заговорила сразу. Сбивчиво, сердито, словно защищала диссертацию против невидимого оппонента. Она жаловалась на Рона. На его несобранность, на глупые шутки, на то, что он «совершенно не понимает очевидных вещей». На то, что он «может быть невероятно добрым, и совершенно невыносимым в одну и ту же минуту», и чем дольше она говорила, тем яснее становилось, что говорит она вовсе не о недостатках, а о том, что в нее уже начало зарождаться. Том слушал молча, не перебивая. Гермиона могла в любое время к нему зайти, и начать любую тему. Профессор стал для двоих, Гермионе и Рона, надежным взрослым другом. — Скажите честно, мисс Грейнджер, — наконец произнёс он мягко, — если бы он стал идеальным, он всё ещё был бы вам так же… небезразличен? Она замолчала, словно наткнулась на невидимую стену. — Я… не знаю, — призналась она тихо. — Зато я знаю, — сказал Том. — Вам важно, что он всегда встанет рядом, когда страшно. Гермиона медленно опустила книги на край стола. — Но он ничего не понимает. — Понимает, — едва заметно улыбнулся Том. — Просто не тем языком, которым говорите вы. Попробуйте прямо говорить. Мужчины его склада часто не понимают то, что чувствуют. Она смотрела на него внимательно, будто запоминая. — А если… если я ошибаюсь? — Я уверен, что вы нисколько не ошибаетесь, — спокойно ответил он. Когда она ушла, Том ещё долго сидел неподвижно, глядя в темнеющее окно, и в груди его жила странная, тихая боль. Мир всё-таки работает. Люди всё так же влюбляются. Все идет так, как должно было быть, но как же сильно не хватает... Кого? Том нахмурился, осознав, что на мгновение забыл того, кого обещал не забыть.

***

В тот день, когда солнце едва коснулось золотых окон Большого зала, наполняя его мягким светом, Том проходил сквозь ряды учеников. Его глаза, привыкшие к тишине кабинетов, невольно искали знакомые лица, и вдруг они встретились с теми самыми голубыми глазами, которые он так долго ждал. С глазами Розье, спокойными, уверенными и одновременно полными странного внутреннего пламени. Слух о новом преподавателе уже разнесся по залу, и Голос Великого зала возвысился, объявляя, что на факультет магических полетов принят новый учитель, который будет обучать учеников искусству управления метлой. Том заметил, как ученики переглядывались, шептались и прищуривались, пытаясь разглядеть черты нового наставника, а сердце его сжималось от странного сочетания ожидания и тревоги. Розье стоял там, ровно и величественно, и в тот момент Том понял, что прошлое, настоящее и будущее соединились в этом мгновении, когда два человека, пережившие свои войны, встретились снова в мире, который так и не мог быть простым. Ученики оживленно шептались, когда Розье шагнул вперед, держа в руках длинную, идеально отполированную метлу. Его движения были спокойными, выверенными, но в каждом жесте сквозила та внутренняя сила, которую невозможно было скрыть, и Том ощутил, как в груди его загорелось старое, болезненное чувство уважения и восхищения, которое переродилось вместе с ним в эту новую жизнь. Том сделал шаг навстречу Розье, и в его груди ворвалась одновременно ностальгия, боль и облегчение. Осознание, что среди этих стен, можно снова встретить человека, который не помнит первую жизнь Тома, где они были, как не разлей вода. И все же он почувствовал ужасную боль, ведь Гарри отправил его сюда, даже если шутил. Видимо думал, что Тому нужен тот, кто будет рядом с ним.

***

Том наблюдал за взрослением тех, кого он не любил, но вынужден ради Гарри, чувствуя в груди ту острую, немыслимо горькую боль, что с каждым днем он уходил из его памяти, оставляя лишь тени воспоминаний и болезненное чувство утраты. Он видел, как Гермиона, с каждым годом становясь все более мудрой, рассудительной и непоколебимой, училась принимать решения для всего магического мира, а Рон, с его привычной шутливостью, бесстрашно и со всей преданностью вступал в ряды мракоборцев, защищая тех, кто не мог защитить себя. Том ощущал одновременно гордость и безмерную скорбь, понимая, что Гарри уже не рядом, и что их счастье, каким бы оно ни было, стало плодом его собственного забвения. И вот пришел день, когда Гермиона и Рон соединили свои жизни. Том, стоя в стороне, наблюдал, как их смех и тепло переплетаются. Он видел одновременно и надежду, и боль, потому что это счастье было рождено без Гарри, без того, кто некогда был центром всех их миров. Гермиона, поднявшись к вершинам власти, стала Министром магии, а Рон, как мракоборец, стоял на страже мира, защищая невинных и сражаясь с теми, кто угрожал их спокойствию. Сердце Тома, несмотря на радость за их судьбу, оставалось разорванным на части, потому что он знал. Гарри, который был истинной связью между ними, теперь навсегда исчез, и даже счастье этих жизней не могло залечить ту пустоту, которая вечно осталась внутри него. Он ощущал, как память о Гарри постепенно ускользает, словно песок сквозь пальцы. И каждая попытка удержать его образ превращалась в мучительное напряжение. В такие моменты Розье постоянно находился рядом. Неотступная опора, излучая привычную грубоватую, шутливую уверенность и бесконечную преданность, которая, казалось, была встроена в каждое его движение. Даже если Том теперь уже не был тем, за кем можно было следовать, Розье продолжал оставаться его живой нитью, которая связывала его с реальностью, с настоящим, с тем миром, где он мог хоть как-то удержать остатки себя. И каждый раз, когда Том пытался вспомнить Гарри, его разум натыкался на холодную стену забвения, и именно присутствие Розье давало ему странное, горькое облегчение. Кто-то рядом, кто-то остаётся настоящим, кто-то, кто знает его слабости и его боль, даже если сердце всё глубже погружалось в мрак пустоты, оставленной уходящей памятью. Время неумолимо двигалось вперёд, и когда сын Гермионы и Рона повзрослел, вступив в ряды учеников Хогвартса, Том ощутил, что память о Гарри окончательно растворилась, но вместе с этим исчезнувшим образом осталась обязанность. Чувство, которое не имело имени, но требовало исполнения. Защищать этих людей, охранять их, быть невидимым стражем над их жизнями, независимо от того, что он уже не помнил того, ради кого всё начиналось. И став крестным отцом их ребёнка, он принял на себя невидимую ношу. Всегда готовый вмешаться, если мир вновь проявит свою жестокость. Хоть память о Гарри ушла навсегда, долг остался, и это чувство, подобно тени, шло за ним, обвивая каждый его шаг. — Знаете, профессор, — однажды обмолвилась Гермиона, сидя с ним за одним столом, когда вокруг суетилась её дочка Роза. Уже повзрослевшая, унаследовала интеллект матери. — Иногда у нас появляется стойкое ощущение того, словно мы кого-то важного забыли. Том опустил взгляд на аккуратно сложенные книги перед собой, чувствуя, как внутри него что-то болезненно сжалось. Он глубоко вдохнул, пытаясь заглушить странное трепетное чувство, которое он уже давно не мог назвать именем. Память о Гарри, растворившаяся в бездонной пустоте, оставила лишь это тёплое, тревожное эхо. — Да… — сказал он, тихо, едва слышно, — бывает, словно душа помнит то, что разум забывает, и иногда остаётся только это ощущение… что кто-то, кого мы любили и кого больше нет, всё ещё где-то рядом, следит, дышит с нами, хотя мы уже не можем вспомнить его лица. Гермиона посмотрела на него с лёгким волнением и пониманием, но не знала, что именно в этот момент Том почувствовал колоссальное одиночество, смешанное с невыразимой болью, ведь хотя он и не помнил Гарри, его сердце всё равно не отпускало того, кто однажды сделал всю его жизнь такой, какой она стала. — А скажите мне, мисс Грейнджер, вы счастливы? — Том сам не понял, зачем задал этот вопрос. Он сорвался с губ почти против воли. — Безмерно, профессор, — ответила она тихо, и голос её дрогнул, как струна, натянутая между радостью и слезами. — Будто такого счастья я никогда в своей жизни не испытывала… Я счастлива с самого детства. По‑настоящему и постоянно. И иногда мне становится страшно от этого, потому что так ведь не бывает, правда? В мире всегда есть потери, удары, черные полосы, а у нас, словно кто‑то их стёр. Словно нас обошла сама беда. Я иногда так счастлива, что готова заплакать. Просто от того, что всё так хорошо. Её слова падали мягко, но в груди Тома отзывались тяжёлым, глухим эхом. Где‑то глубоко под памятью лежал огромный камень. Он не мог его поднять, не мог вспомнить, но точно знал, что это счастье не возникло само. Его кто‑то выпросил у судьбы, вырвал, выстрадал, оплатил собственной жизнью и ушёл, не оставив подписи. Он смотрел на неё долго, слишком долго для обычного разговора, и чувствовал странную, тихую боль благодарности к неизвестному призраку прошлого. — Тогда… — произнёс он наконец хрипло и почти шёпотом, — значит, всё было не зря. — Что, профессор? — не расслышала она. Том медленно покачал головой и заставил себя улыбнуться. — Ничего, мисс Грейнджер. Просто… берегите это счастье. Иногда за него платят слишком дорого те, о ком мы уже не помним.

***

Том медленно открыл письмо, и тонкий запах старых чернил, смешанный с солёным воздухом морского побережья, словно ударил его прямо в сердце. Строки в письме были просты, но в них сквозила необычайная, почти болезненная аура.

«Мракоборец Драко Малфой умер. Он оставляет вам в наследство домик у моря, где он всю жизнь проживал один».

Том замер, держа письмо в руках, ощущая странную тяжесть. Он точно знал, что Драко ему знаком, что где-то в глубине души есть осадок давней неприязни, но все детали расплылись, оставив лишь мягкое, холодное чувство ненависти, которая больше не жгла, а лишь тихо грызла внутри. Том стоял на вершине узкой песчаной дюны, чувствуя под ногами влажный песок, который переливался серо-золотым цветом под низким, морским солнцем. Он был скромен, почти неприметен со стороны, будто сам берег охранял его от лишних глаз, но в каждой линии и трещинке старых досок чувствовалась забота, с которой когда-то кто-то строил это место, чтобы оно стало тихой гаванью для усталого сердца. Крыша из выгоревшей черепицы слегка покосилась. Вокруг домика росли дикие травы, колышущиеся под солёным ветром, а запах морской соли смешивался с нежной зеленью и редкими цветами. На террасе, где доски слегка скрипели под шагами, стояли старые кресла-качалки, из которых открывался вид на бескрайнее, блестящее море, у которого не было края, и горизонт сливался с небом в едва различимую линию. Внутри дом был уютен в своей простоте. Том вошёл в дом с осторожностью, словно переступал порог чужой памяти, и сразу же ощутил странную, почти удушающую ауру этого места. Стены буквально дышали прошлым, ведь каждая поверхность была занята портретами, повешенными так плотно, что не оставалось ни сантиметра пустого пространства. Он замирал у каждого портрета, пытаясь узнать в чертах лица кого-то знакомого, но память подсовывала лишь смутное ощущение, словно он уже видел эти глаза, этот изгиб губ, но не мог вспомнить. На всех портретах лицо было одно и то же. Лицо Гарри, воссозданное с почти болезненной точностью, но с каждым новым полотном Том замечал, что детали начали расплываться. Линии становились размытыми, глаза теряли ту прежнюю искру, как будто сам Драко, в отчаянной попытке сохранить память, постепенно не удерживал образ Гарри. Том ощущал острый, режущий внутренний холод. Он знал, что видел это лицо тысячу раз, но оно ускользало от него, оставляя лишь боль от невозможности вспомнить и тоску по потерянному. Некоторые портреты уже выглядели иначе. Черты искажались, глаза становились пустыми, губы теряли выражение, а фон рассыпался в туман, словно воспоминания Драко о Гарри постепенно растворялись. Том понял, что это была попытка удержать память, сохранить любовь, преданность, запечатленные в мазках, которые Драко сам постепенно забывал. Но в этой попытке Том видел и трагедию. Ведь если память рушится, исчезает не только Гарри, исчезает и часть их самих, их связей, их страданий, которые были мучительными. Он вошёл в кабинет, где воздух был пропитан запахом старой бумаги и воска, а мягкий свет лампы отражался в золотых рамках портретов. Взгляд его скользнул по лицам Гарри, запечатлённым Драко. На массивном письменном столе лежали стопки книг, аккуратно расставленные. Каждая из них имела отпечаток мысли и руки, которую Том не мог вспомнить. Он осторожно взял одну из книг, ощущая холодное прикосновение обложки, и открыл страницу, где слова казались знакомыми и чужими одновременно. Истории, мысли, воспоминания, которые рвались сквозь слепоту его памяти, напоминая о том, кем он был и кем стал. С каждой страницей, с каждым словом, Том чувствовал, как внутри него рождается странное, болезненное понимание. Это именно то, чего он забыл. Его пальцы дрожали, когда он проводил по строчкам, будто пытался удержать их в себе, одновременно осознавая, что память возвращается слишком медленно, и часть этого уже навсегда ускользнула, оставляя только горькую сладость утраченного счастья и невозможность снова прожить то, что было дано когда-то и навсегда утеряно. Он вышел из дома и замер на пороге, едва осмелившись взглянуть на улицу, где среди тихого шелеста морского ветра стоял гроб, окружённый цветами, а рядом валялись свечи, потухшие от времени. Надгробие было простым, но с такой силой, что каждый штрих букв выжигал сердце.

«Гарри Поттер. Храбрейший маг на свете».

Том замер, не понимая, как может так сильно болеть душа за кого-то, чьё лицо он не помнил, и одновременно чувствовал знакомое, жгучее чувство. Он видел следы слёз на камне, лепестки цветов, смятые руками в горе, и не мог не ощутить, как Драко, вероятно, стоял здесь долгими часами, крича в тишину своей утраты, и как вся эта боль и преданность, которую он вложил в каждый портрет, в каждую страницу, наконец обрела своё немое, но тяжёлое свидетельство на этом надгробии. Том ощутил, как внутри него растёт странная смесь ненависти, мягкой, почти смягчённой, и безудержной скорби. За Гарри, который когда-то был всем, и за невозможность вернуть хоть частицу того, что было потеряно навсегда. Он сам не понял, в какой момент это произошло. Как будто сам дом распахнул перед ним память, и реальность дрогнула, и он внезапно оказался внутри чужого переживания. Он увидел Драко. Человека сломанного, осунувшегося, с потухшими глазами, в которых осталось только бесконечная, изматывающая вина, пожирающая изнутри медленнее и беспощаднее. Комната была исписана набросками одного и того же лица. И каждый неудачный штрих отзывался в нём вспышкой ярости против самого себя, будто он совершал новое предательство всякий раз, когда не мог вспомнить правильно. Том увидел, как дрожащие руки Драко срывают рукава, как на коже, слой за слоем, следы боли, старые и новые, пересекающиеся, не оставившие почти ни одного живого места. Это было наказание, который он приводил в исполнение ежедневно, потому что жить с памятью было невыносимо, а забыть — казалось ещё страшнее. Драко молчал, когда причинял себе боль, кусая губы до крови, чтобы ни звука не вышло наружу, словно даже страдание он считал роскошью, на которую не имеет права. Только по ночам, уткнувшись лбом в пол между разбросанными портретами, беззвучно содрогался всем телом, как человек, у которого внутри давно всё рухнуло, но сердце по какой‑то жестокой ошибке продолжало биться. — Я не имею права забывать тебя… — шептал он в пустоту, к тем изображениям, что смотрели на него со стен. — Даже если это меня убивает, я не имею права… Видение оборвалось так же резко, как началось. Том пошатнулся у могильного камня, будто удар пришёлся по нему самому, и впервые мягкая, притуплённая ненависть, что жила в нём к Драко, дала трещину, потому что за ней он вдруг увидел человека, который пережил своё наказание сполна. Рядом с белым, почти ослепительно светлым камнем, на котором было выбито: «Гарри Поттер. Храбрейший маг на свете», стоял второй гроб.

«Драко Малфой. Виновен».

Том долго смотрел на него, не двигаясь, и морской ветер трепал полы его мантии. Приносил солёную влагу на ресницы. Ему казалось, что сердце должно отозваться ненавистью, но вместо неё поднималась тяжёлая, глухая скорбь по человеку, который прожил остаток жизни как непрерывное самоосуждение. Он наклонился, поднял одинокий морской цветок, выброшенный на тропу ветром, и некоторое время держал его в пальцах, будто решая, имеет ли он право на этот жест, имеет ли право на прощание, если не помнит до конца ни вины, ни любви, ни всей правды. — Я не помню тебя так, как должен был бы, — тихо произнёс он, — Но, видимо… ты помнил слишком сильно за нас обоих. Он опустил цветок на крышку гроба, бережно, почти почтительно, и затем протянул руку и коснулся на надгробие кончиками пальцев, как касаются лба у спящего, с которым прощаются навсегда, не желая его разбудить. Это прикосновение было осторожным и запоздалым, как милость, пришедшая тогда, когда она уже никого не спасает. — Покойся, — прошептал Том. — Твоя боль закончилась. И только отворачиваясь, он вдруг ощутил странную, режущую пустоту внутри. Дом у моря, ставший теперь обителью Тома, наполнился тихой и мёртвой гармонией. Он принял это место как своё, вложив в каждый уголок частичку души. Розье жил здесь рядом с ним, принимая каждый портрет, каждую стену, обвешанную изображениями Того, кого Том не помнил, но ощущал всем сердцем, словно память о нём была жива в каждом мазке краски. Он никогда не спрашивал, никогда не осуждал, потому что понимал, что эти образы - это последняя связь Тома с тем, что он любил и потерял, и что теперь невозможно вернуть. Том не убирал портреты, не пытался скрыть боль и воспоминания, которые они хранили. Здесь он жил, здесь он умирал каждый день от тихого, но невыносимого горя, и в этом доме, среди тех, кто уже ушёл, он наконец нашёл место, где мог остаться с ними навсегда. И Розье, рядом с ним, понимал молчаливо, что дом стал больше, чем кровом или стенами. Это была вечность, в которую Том вплёл всю боль, все потери и всю ту невозможную любовь, что не смогли пережить ни годы, ни смерть, ни время. Книга, написанная Драко, была соткана из боли, любви и памяти о бесконечных жизнях Гарри, о его мучительном пути, о том, как он отдавал всё ради друзей, оставаясь невидимым героем. Каждое слово трогало до дрожи, каждая страница дышала тоской и бесконечной преданностью, рассказывая истории о потерях, о любви, о непомерной ответственности, о жертвах, которые никто больше не смог бы вынести. Том, ставший хранителем наследия Драко, выпустил книгу под именем Драко Малфоя. Книга Драко мгновенно стала бестселлером. И умирал Том в этом доме у моря. Рядом с ним стояли Розье, Гермиона и Рон, уже постаревшие, их лица смягчились временем. Чувствовал всем сердцем, словно каждый из них был живым мостом между прошлым и настоящим. Розье держал его за руку, крепко, но нежно, словно передавая всю свою преданность и вечное понимание, Гермиона смотрела с тихой болью и смирением, зная, что больше никогда не увидит того, кто был её другом и учителем одновременно, а Рон стоял немного в стороне, сдерживая свои эмоции, но не скрывая тоски и уважения к человеку, который всё это время был рядом с ними и во всем помогал. В момент, когда дыхание Тома стало прерывистым и тело его едва удерживало жизнь, сознание внезапно прорвалось воспоминанием о Гарри. О том, чьё лицо было для него и тайной, и болью, чья жизнь была сплетена с его собственной судьбой в бесконечном круге любви, боли и утрат. Слёзы, не подвластные разуму, медленно скатились по щекам Тома. Показывала всю трагедию того, что Гарри больше не было, всей души несбывшиеся обещания и все те жизни, которые он прожил лишь ради него, и даже смерть не могла отнять это чувство. С каждым рыданием Том ощущал одновременно горькую потерю и неизбывную любовь. — Рон… Гермиона… — хрипло, с трудом выдавливая слова, произнёс Том, — Вы были счастливы? Гермиона, с морщинами на лице и мудрыми глазами, чуть склонила голову, а Рон тихо кивнул рядом. Их голоса, наполненные теплом прожитых лет, слегка дрожали: — Да, Том… мы были счастливы. Мы прожили счастливую жизнь. И в этот момент Том почувствовал, как тяжесть всей прожитой боли и всех утрат медленно растворяется в прозрачном сиянии воспоминаний о Гарри, о всех обещаниях, которые он нес перед ним. Сердце его, исчерпав последние силы, замерло, а взгляд застыл в светлом образе Гарри. Мысли о том, что желание друга, о котором он молча заботился всю жизнь, наконец исполнилось, и смерть окутала его тихой, почти умиротворяющей гармонией, как последним шёпотом долгого пути. — Я люблю тебя в каждой жизни, Гарри Поттер. Покойся теперь с миром…