Змей и ворон: Душа чистая и ясная, как полная луна

      *События происходят в конце 50 главы       Теплый и одновременно травянистый запах мягко убаюкивал. Он будто ограждал двоих от невидимых опасностей и позволял на мгновение почувствовать долгожданное умиротворение в душах. Среди разнообразных соцветий ни один аромат не перебивал друг друга и не затмевал благоухание полуденного лета.       Синьюэ и Кан сидели у реки, рядом свободно паслась лошадь. В тени невысокой камелии расположился заклинатель и что-то увлеченно плел из стебельков растений. Старейшина Нефритового пика очарованно наблюдал за тонкими ловкими пальцами, перебирающие цветы, а после на то, как они надели ему на голову душистый венок. Янтарные глаза, кажется, могли передать всю глубину чувств без слов. Этот незапятнанный взгляд притягивал внимание, заставляя пожалеть о том, что когда то Кан вообще сомневался в их взаимности.       Не сумев сдержать сиюминутный порыв, Синьюэ, нарочно дразня, приблизился к задумчивому старейшине Нефритового пика под видом того, что венок немного криво надет. Их лбы соприкоснулись. Заклинатель задержал взгляд на нефрите, что видел насквозь, и стеснительно увел взгляд. Его рука скользнула по светлым волосам и, смахнув мешающие пряди, Синьюэ накрыл губами улыбку Кана. Движение вышло немного робким, но довольно чувственным. Кан не позволил Синьюэ отстраниться, углубив сладкий поцелуй. На языке таял вкус нектара какого-то цветка, что заклинатель, видимо, успел попробовать, пока он не видел.       Ласковые лучи солнца играли с темными волосами, переливая их то фиолетовым, то зеленым. Синьюэ старался перехватить инициативу на себя, когда понял, что поддразнивание пошло немного не по плану, Кан в это время игрался с его волосами, ловя интересные блики и тени. Слишком увлекшись, заклинатель все же поправил венок с цветами и тихо произнес:       - Подаренные камелии означают «моя судьба в твоих руках». Эти цветы преподносят лишь дорогому твоему сердцу человеку.       - Мне не нужны цветы, чтобы сказать, что я принадлежу тебе. - Немного недовольно, по-детски обидчиво пробубнил Кан.       Он притянул Синьюэ, заключил того в объятия и, запрещая себе зайти сейчас дальше, уткнулся в его плечо. Хвойный, немного не свойственный местности дикий аромат до сих пор источало тело заклинателя, будто бы он совсем не принадлежал этому миру и всегда был здесь чужим. Но Кан знал, что ни за что не позволит Синьюэ чувствовать себя одиноко. Если его любимый - чужак, то чужаками они будут только вдвоем.       - Но разве это не романтично? - Заклинатель поджал от стеснения губы, словно само слово «романтично» давалось ему с трудом. - Выражать свои чувства не только словами… Символизм, вкладываемый в подарок, порой может лучше рассказать о партнере.       - Мне кажется, ты в тот день прекрасно раскрыл свои мысли без слов и подарков…       Кан вовсе не пренебрегал подарками из-за избалованности, просто он считал, что брать нечто взамен на внимание немного эгоистично. Должен ли Синьюэ ожидать любви в обмен на проявление внимания? Конечно, нет. Синьюэ заслуживает больше того, что может дать Кан. Однако старейшина Нефритового пика все равно прислушался к словам заклинателя. Если это важно для Синьюэ, то это важно и для него.       - Это… Это было… Я… Я распереживался! Что случилось бы, если я так и не решился бы на поцелуй? Наши отношения только отдалились бы!       - В таком случае, чтобы ты попробовал сделать?       - Я бы… Если бы я тогда осознал свои чувства, то осмелился разве что на цветок гардении. Словами я ни за что не смог бы признаться. - Синьюэ стыдливо отвернулся, разглядывая куст камелии. Однако после долгого молчания он все же посмотрел на крайне недоуменного старейшину Нефритового пика. Стало еще стыднее от потерянного выражения лица Кана.       Мало того, что дарить цветы в принципе не распространенная забава, так еще их символизм - непостоянный и непонятный. Кан всегда любил нечто, что привлекает взгляд, но чувства для него намного ценнее. Возможно его язык любви - это вовсе не подарки, а слова или тактильный контакт?       Поставив себя на место Синьюэ, старейшина Нефритового пика не пожалеет никаких сил, ни ресурсов ради него, однако это не язык любви, а следствие. Или не так? Кан совсем ничего не понимал… Неожиданно он почувствовал себя очень глупым.       - Я не замечал за тобой этот интерес к цветам. И что же означает цветок гардении? - Неуверенно спросил Кан.       - Скрытую любовь. Я был практически уверен, что ты не поймешь этого, поэтому у меня оставалась бы надежда просто находиться рядом.       - Почему ты уже успел представить наихудший сценарий?       - Просто до сих пор не верится… Никогда не думал, что любовь такое созидающее чувство. Теперь мне кажется, что все время до этого я не жил. - На лице заклинателя засияла очаровательная улыбка. Он потянулся к камелии и сорвал еще один нежно розовый практически белый цветок. Задумка Синьюэ не успела свершиться - Кан перехватил бутон и заправил его в чужих волосах:       - Моя судьба в твоих руках.       Синьюэ зарделся, но не смог отвести взгляд от Кана. В конце концов, он прислонился и лег к нему на плечо.       - Сами по себе белые цветы камелии означают искренность и совершенство, восхищение, например «я восхищаюсь тобой» или «я искренен с тобой».       - Я восхищаюсь тобой. Я искренен с тобой. - Тут же повторил Кан и подарил Синьюэ поцелуй.       - Красные камелии - сильную влюбленность, пылкую преданность и страсть.       - Жаль, здесь нет красных камелий. Хотя, даже ими я не смогу выразить свои чувства.       - А розовые символизируют тоску и говорят «как я скучаю по тебе». - Продолжил заклинатель.       - Какой кошмар. Одна ошибка и весь изначальный смысл теряется.       - Не относись к этому так серьезно. Считай это не более чем несуразным развлечением. Меня этому научила сестра. Она натаскала меня в письме и чтении, а все книжки, по которым я учился, можно пересчитать по пальцам и одной из них являлся «язык цветов».       Кан в ответ неуверенно хмыкнул, не поддерживая продолжение беседы в таком ключе. Он боялся потревожить старые воспоминания Синьюэ. Только, судя по лицу заклинателя, было поздно. Тоскливо улыбнувшись, он уже погрузился в те дни детства, когда имел хорошие отношения с сестрой.       Если бы Синь Ицзе сейчас вернулся в свой мир, смог бы все исправить? Подобные мысли не давали ему покоя. Стыдно признаться самому себе, но он скучал все это время. Даст ли мир ему шанс все изменить и попросить прощения?       Кан немного растерялся. Он пошарил руками в траве и на темной влажной земле отыскал несколько странных завитушек. Это было некое вьющиеся растение с круглыми кожистыми листочками и маленькими белоснежными цветами, листья которой росли в форме детской вертушки. Растение окружило каменный выступ у реки и тянулось ввысь, словно сотня падающих звезд стремилась вернуться на небо.       Кан наклонился и потянул стебелек на себя. Послышался треск и Синьюэ тут же отдернул любопытного старейшину.       - Подожди, что ты делаешь? Не рви цветы просто так!       - Но я уже сорвал один цветок*. - Виновато произнес Кан и невинно свел брови.       *сорвать цветок - лишить девственности        Синьюэ почему-то вспыхнул и крикнул:       - Ничего ты не срывал! - А потом смиренно-отчаянно добавил: - Пока что…       - Что я сказал не так? - Кан задумался. Ему понадобилось время, чтобы понять, что Синьюэ себе навоображал. - Я говорил об этом цветке, а ты о чем подумал?       Обличив мысли заклинателя, тот вспыхнул алым цветочком, подобно огоньку в темном поле, и от смущения зарылся под камелией, в полевых цветах и траве. Старейшина заливисто рассмеялся, что больше вводило Синьюэ в растерянную неловкость. Однако, кое-что вспомнив, ему пришлось вновь подскочить и отобрать цветок, что сорвал Кан.       - Это звёздчатый жасмин*, он ядовитый. - Заклинатель отложил цветок и стер с рук старейшины молочного цвета сок растения.       *звездчатый жасмин, китайский жасмин или трахелоспермум жасминовидный, растет на юге Китая. В листьях и стеблях имеется сок похожий на латекс - он ядовит (вызывает сильное раздражение или при употреблении может привести к отравлению).       Очарованный старейшина поздно спохватился, только сейчас Кан почувствовал легкое жжение на коже, но это ощущение почти сразу же перекрыл холод ладоней и внутреннее тепло от чужой исцеляющей ци.       - А что символизирует звездчатый жасмин?       - Хоть сами цветы символизируют светлое будущее, надежды и мечты, дарить их - плохой знак. Букет из звездчатого жасмина как бы говорит «наша близость может быть опасна». - Через некоторое время в тишине Синьюэ добавил. - Или символизирует о грядущей горечи вынужденного расставания.       Кан тут же отобрал растение и забросил куда-то за спину с видом, словно ничего и не было. Взгрустнувший Синьюэ пронзал и так вдоволь настрадавшееся сердце Кана.       - Кан, нам не нужно уже идти? Иначе мы прибудем в столицу только к вечеру. - Неожиданно спросил Синьюэ, отвлекая их обоих от тяжелых переживаний.       - Ничего страшного. В нашем опоздании виноваты разбойники, мы тут совершенно не причем!       С этими словами, Кан обхватил заклинателя, переместил к себе на колени и вместе с ним повалился в мягкую траву. Неожиданно яркий смех заставил дикую камелию осыпать с ног до головы двоих своими бледно-розовыми лепестками. Или все же белыми? Синьюэ не хотел определять, оправдываясь тенью и светом, что искажали истинный цвет рассыпавшихся бутонов.       Где то внутри он понимал, что тоска, предвещавшая глупым символизмом розовой камелии, точно сбудется, только беспочвенные переживания мгновенно гасли, когда рядом находился Кан. Казалось, когда он рядом, ничего страшного не произойдет, все тучи рассеются, а даже в ливень они будут сидеть рядом и радоваться каждой капле дождя.       …       *Следующие события происходят в 53 главе (и потом перетекает в настоящее) после ужина в честь создания золотого духовного ядра Руи.       Разложенные в беспорядке листы и кисти Кан аккуратно складывал в сторону, но после того, как Синьюэ вписывал что-то новое, то вновь нечаянно все разбрасывал. Старейшина терпеливо ждал, когда заклинатель все закончит - тот дела с пика Знаний принес и сюда. Старания Синьюэ похвальны, но Кан едва держал себя от той мысли, чтобы не взять его в охапку, укутать в одеяле и самому доделать всю работу. Однако заклинатель уже второй час упрямо заверял, что заканчивает.       Оглядевшись и убедившись, что учеников поблизости нет, Кан вплотную подошел к Синьюэ, приобнял и принялся скучающе играться с чужими волосами. Ноль реакции. Побродив по комнате, старейшина Нефритового пика приготовил чай и сел за маленьким бамбуковым столиком напротив заклинателя.       Кан желал хоть немного внимания заклинателя перед ним, но не получил даже мимолетного взгляда. Концентрация Синьюэ удивляет, но хотелось бы, чтобы она была направлена немного в другое русло. Поникнув старейшина Нефритового пика смиренно ждал. Было уже поздно, а потому он начал клевать носом и, в конце концов, положив голову на руки, любовался несомненно красивыми и правильными чертами лица Синьюэ.       Пламя потрескивающей свечи плавно качалось из стороны в сторону. Синьюэ не очень любил пользоваться талисманами света. Запах воска и шум пламени успокаивал и придавал особой атмосферы покоя и уюта. Сейчас Кан понял его немного лучше и внутри согласился с ним.       В пляске теней и света Синьюэ казался иллюзорно далеко и одновременно близко. Плавные движения и серьезный вид совсем не совпадали с тем, как писал его неопытный заклинатель - подчерк человека напротив выглядел сбито, неровно, уезжал постоянно в бок. Даже забавно наблюдать совершенно две разные картины, каким Синьюэ себя показывает и какой он на самом деле.       Пока Кан маялся в ожидании, его волосы растрепались, лента давно покоилась уже на полу, одежда удивительно мятая едва приоткрывала ключицы. Он часто кидал взгляды на неизменно прекрасного Синьюэ и внутри расцветала необычайная легкость и радость от увиденного, как будто после долгого заточения впервые видишь весенний пейзаж первородного леса.       В груди защекотало и неожиданно внутри взыграл маленький опасный огонек. Кан смущенно потупил взгляд, словно бы его желания были недопустимы, неконтролируемыми и лишними в данной ситуации. Самоотверженно отринув все мысли, он просто решил продолжать бездействовать. Кан сам отказался идти отдыхать, рассчитывая побыть рядом с Синьюэ подольше. Только его планы немного сменились, и старейшина Нефритового пика решил, что не выйдет до утра из этой комнаты даже под угрозой смерти.       Обидевшись, что Синьюэ продолжает его игнорировать, Кан поднял кисть со стола, макнул в тушечницу и мазнул замысловатый узор на лбу заклинателя. Тот под прохладой кисти зажмурился, но вскоре вопрошающим взглядом посмотрел на старейшину.       - Говорят, что тем, кому рисуют киноварную метку на лбу, живут счастливо без тягостей, к ним не пристают злые духи и ... - Начал оправдываться старейшина Нефритового пика. Когда они наедине, то он ведет себя странно. Глупые желания становятся как никогда яркими и нестерпимыми.       Вопреки ожиданиям, Синьюэ мягко ухмыльнулся и боднулся лбом о лоб Кана, оставляя четкий отпечаток на чужой коже.       - Тогда и тебе нужна такая метка. Рядом со мной может даже понадобиться две.       Синьюэ, перевалившись через стол, опрокинул чай, но на это никто не обратил внимание. Он загораживал единственную свечу и выглядел незабываемо обворожительно. Длинные волосы медленно скатывались с плеч, открывая беззащитную хрупкую шею, словно специально распаляя желание Кана, заклинатель привлекательно выгнул спину. Руки так и чесались от того, что не могут дотянуться до поясницы, чтобы огладить ее. Аура света тонкой оболочкой покрыла фигуру заклинателя и создавала атмосферу вокруг него маленького священного божества для Кана.       Красная метка горящая на лбу не привлекала так много внимание как яркие янтарные глаза по-хищнически разглядывающие старейшину Нефритового пика. В голове закрались самые непристойные мысли. Синьюэ, заметив чужой стеснительный прищур, хитро улыбнулся. Кажется, он, наконец, понял, на что рассчитывал Кан.       - Ты собираешься ложиться спать? - Растерянно спросил старейшина Нефритового пика.       - Я хотел сходить в источники перед сном.       - Я с тобой. - Кан непомерно обрадовался такой возможности. Сейчас в источниках определенно точно не будет лишних глаз и, наверное, он все же не зря в ожидании провел столько времени.       Немного спешно происходили все события для Синьюэ, но отказаться все равно не смог. Жаркое предвкушение и просто нахождения рядом с Каном открывало второе дыхание. Под угрозой смерти он никогда бы не смог променять эти моменты на что-то другое.       Чувствуя невероятно сильное смущение, заклинатель тормозил раздеваться. Он ощущал на себе пристальный взгляд старейшины, что сам не торопился снимать одежду. Эти неловкие переглядывания продолжались долго, пока Синьюэ все же не прожег своими стеснительными янтарными глазами Кана насквозь. Тот перенял эстафету и уже сам раздевался под чутким наблюдением.       Проводив взглядом старейшину, заклинатель, переводя дыхание, вскоре присоединился к нему. Они сели рядом, недалеко от тихо журчащего фонтанчика. Вокруг ни души - это развязывало им руки, однако все равно никто не переходил к активным действиям.       После утомительной работы Синьюэ расслаблено положил голову на чужое плечо и, получив мягкий поцелуй в лоб, закрыл глаза и расслабленно улыбнулся. Он видел необходимую поддержку в поступках Кана. Тот комфорт, что он ему дарил, был бесценен.       Кан никогда не принуждал и чутко бдел за малейшей реакцией Синьюэ, ведь сам переживал из-за неожиданной близости. Все только по осознанному согласию, никак иначе. Даже касаться тела человека, что вовсе не был этому против, старейшина Нефритового пика осторожничал.       Только когда заклинатель сам, пересилив стыд, тянулся за поцелуем и аккуратно спускался холодными пальцами на шею, Кан мог позволить себе быть смелее.       Синьюэ со слезами на глазах вспоминал те моменты. Он боялся, что никогда в жизни больше не сможет и дальше жить в одном мире с Каном, а если и сможет, то не в силах будет продолжать развивать отношения с ним…       Вскоре после заточения он уже свободно без подготовки принимал У Джи в любое время дня и ночи, будто у того вовсе не было других дел. Синьюэ чувствовал такую опустошённость, что, казалось, на земле его держали только преданность и верность одному человеку.       Единственное из-за чего сейчас Синьюэ продолжал бороться и чему даже отчаянно усмехался - как бы проклятый У Джи его не трогал, как бы не двигался и не ублажал - он ни разу не ответил ему. На физическом уровне Синьюэ его не переносил и с каждым днем это выводило того из себя, заставляя показывать свое истинное лицо.       - Это так странно… - Томно прошептал У Джи и резко махнул бедрами, вгоняя свой член еще глубже, выбивая долгожданный сломленный крик.       На весу, пусть даже в крепких руках мужчины, пленник ободранными ногтями хватался за стену, лишь бы не прикасаться и не полагаться на господина У, но был вновь лишен такой возможности, когда его руки заломили за спину и его самого отвели от стены. Давно Синьюэ не чувствовал эту саднящую боль, не принимая в расчет кровоточащие раны.       - Прошел почти месяц, но ты все еще держишься - это похвально. Обычно после удаления золотого духовного ядра заклинатель, если выживает, то теряет волю к жизни и часто лишается памяти. Ты всегда отличался от остальных, да?       Это потому что душа никак не связана с ядром, что создало это тело, или Синь Ицзе и вправду счастливчик? Стало бы ему легче, потеряй он память? Принимал бы У Джи без боли в сердце и душе?       Красные свежие следы яркими лепестками украшали бледную кожу Синьюэ. У Джи прижал пленника к себе и с неким благоговением смотрел на отпечатавшуюся на себе чужую кровь. И будто этого было мало он, упав в белые простыни, припал губами к шее, помечая, присваивая это тело себе.       Синь Ицзе уже начал жалеть, что не умер еще тогда в своем мире; тогда, когда впервые сражался серьезно со злым духом; тогда, когда Ган Юй напал на него; тогда, когда противостоял темным культиваторам или когда вырезали золотое духовное ядро. Зачем ему надо было давать шанс? Синьюэ потерял причину того, почему хотел жить, за что боролся и к чему стремился…       Под тяжестью своих мыслей, он вновь пропустил весь процесс. Собственно, ему было только в радость не видеть как лицо У Джи блаженно застывает на эйфорической ноте, что снова кончил внутрь.       Господин У после всего одаривал Синьюэ волной поцелуев и ухаживаний, будто они вдвоем были давно укрепившейся парой. Ласково перебирая длинные пряди, У Джи возвращался в юношество, когда мог позволить себе подобную нежность. За всю его жизнь этого удостаивался только его Сяо-эр.       Отвратительно. Он принимал желаемое за действительное и всерьез считал, что когда Синьюэ кричит и стонет, тот полностью принимает его, во всех смыслах; думает, что его Сяо-эр не способен простить себе давний грех и стесняется признаться в этом.       Однако все естество Синьюэ жаждало смерти. Своей или любой другой. Только такие мысли жили в его голове в такие моменты.       Однажды кое-что пошло не по привычному сценарию - У Джи двое суток никак не надоедал Синьюэ в постели. В эти дни пленник смог даже встать на ноги и размять больное тело, немного восстановившись и даже подготовившись за это время. Оторвав с края чистой простыни кусок, он свернул его в тонкий жгут и спрятал под подушкой. Одну шпильку из белого нефрита, что подарили пленнику вместе с дорогой, но бесполезной в своей надобности, одеждой, Синьюэ засунул под пояс. Потом передумал, перепрятав туда же куда и жгут.       Его тело неспособно развить достаточную скорость для толстой каменной шпильки чтобы та проткнула кожу, к тому же У Джи сразу заметит ее отсутствие, но если что-то может пойти не так, то пусть пойдет не так - молился обессиленный пленник.       Наверняка сил у Синьюэ на У Джи не хватит, однако на лекаря Мин - вполне. Тот всегда носит с собой несколько медицинских ножей - они то и дадут шанс покончить со всем, наконец.       Синьюэ весь извелся, так как все уже было готово, но за это время никто к нему не пришел. За закрытой за тремя печатями дверью ничего не было слышно, а естественный солнечный свет он больше месяца совсем не видел. Мысль о долгожданном побеге казалась невозможной и безрассудной, но не безрассуднее чем вся его жизнь.       Ближе к вечеру третьего дня, У Джи встретился с пленником лишь для того чтобы передать лекарство. Он беспардонно схватил лежачего за челюсть и увел в глубокий поцелуй. Привыкнув, Синьюэ почти не сопротивлялся, его разум уже плохо боролся с насилием, но в этот раз пилюля отличалась от той, что обычно ему давали. Эта была немного сладковатой и очень странной - попав в рот, почти сразу растворилась. После содеянного У Джи загадочно улыбнулся и покинул комнату.       Синьюэ заподозрил его в невероятной подлости и вскоре догадка подтвердилась. Пленника неожиданно захватил жар, такой, что становилось невыносимо дышать. Взмокшая одежда мешалась, мышцы ломило, а во рту резко пересохло. Низ живота горел и тело, познавшее плотские утехи, точно понимало, что ему нужно.       Глубокая рана на груди, так и не зажившая от продолжительного посягательства, вновь открылась. Впервые за последнее время Синьюэ от безысходности заплакал и из левого глаза потекли кровавые слезы. Он сжался в комочек, желая избавиться от этого чувства предательства собственных убеждений, и уже был готов использовать ту удавку на себе.       Словно по зову извращенного сердца пришел У Джи и Синьюэ пришлось насильно отдернуть себя от подушки...