Змей и ворон: Душа чистая и ясная, как полная луна

      Тьму прорезал голос, знакомый еще из детства, только потом несколько солнечных лучей упали на смазанный образ повзрослевшей сестры. Она выглядела не так, как помнил ее Синь: лицо осунулось, кожа стала сухой, а фигура еще тоньше и уязвимее.       Улыбка ее всегда казалась вымученной и жертвенной, пусть и в этот раз в ней было немного искренней теплоты и заботы. Синь достал бальзам и мизинцем нанес немного на потрескавшиеся губы сестры.       Он с ней о чем-то говорил, делился новостями и вел себя так, будто не держал обиды, словно ненависть к себе не разжигала грудь, а братская любовь позволяла смотреть в глаза сестре. Синь приглаживал тусклые черные волосы сестры, а та устало покачивалась, напевая под нос колыбельную.       Несмотря на горечь, этот сон был светлым, но что-то неуловимое предвещало, что он не мог оставаться таким до конца: внезапно вспыхнула боль, слезы жгли глаза, в крике кровь поднималась из горла – перед ним больше никого не было, лишь холодная постель и эхо пустой комнаты. Теперь тьма вновь затопила все пространство, однако в этот раз она исходила не извне, а изнутри, раздирая грудь немой болью и отчаянием…       …       Нос кольнул холодный воздух, а легкие и грудь обожгло пламя боли. Инстинктивно сжавшись в клубочек, Синь простонал и накрылся одеялом от резкого света из окна. Состояние было крайне разбитым и изнеможённым.       Синь по кусочкам вспоминал битву на Плато Серебряных Слез, а когда собрал все воедино, то не мог сказать, чем все закончилось и где он сейчас. Единственное, что знал точно – он безопасности.       В последний раз в этом году зима решила показать на что способна: холодный безжизненный запах в помещении мешался с едва уловимым ароматом мандарина и шалфея. Дерево изнутри покрылось инеем. Где то у стены стояла жаровня, от углей исходило тепло, которое быстро растворялось в холодном воздухе.        Вскоре внутрь кто-то зашел, вместе с ним затопали четыре лапы. Они, мельтеша, запрыгнули на кровать. Зверь сделал несколько ритуальных кругов и лег, укрыв собой хозяина. Синь тут же прижался к Хо-Сину, а тот в свою очередь уложил свою голову ему на талию, согревая и восстанавливая тело.       Вошедший распалил жаровню, использовал несколько талисманов и поставил что-то на стол. Он снял верхнюю одежду и сел на кровать. Хо-Син недовольно поглядел на него. Он не собирался двигаться или уступать место на кровати.       Кан Гуанмин подправил одеяло и положил свою руку на плечо Синя, медленно вливая ци. Хо-Син еще немного понаблюдал за ним и сжалился, видя в его лице радость, перемешанную с горечью. Огонек уменьшился в размерах и улегся между Синем и Каном в ногах, положив морду на бедра. Кан потрепал пламенного пса по голове, благодаря, и лег за спиной Синя, приобняв его. В нос ударила дикий аромат леса, скрывающий запах крови и боли.       - Ты сбежал, но вернувшись, все снова стало, как было. Зачем...? – Кан Гуанмин не удержался от вопроса, даже зная, что ответа так и не дождется.       Он уткнулся носом в холодную спину и прикрыл глаза. Спустя пару минут новый стук в дверь заставил Синя вздрогнуть. Кан прижал его к себе, плотно охватив талию, но не шевельнулся, давая понять, что вставать не надо.       Нежданный гость постучал настойчивее. Отчего-то даже Синь почувствовал, как этот невежественный адепт сгорает со стыда или от страху, зная о том, что за столь дерзкий поступок может впасть в немилость старейшины Нефритового пика.       Под недовольный вздох Кана дверь тихо отворилась. Зашел его ученик и, нервно спотыкаясь о каждое слово, передал информацию. Пусть Кан и прикрывал своей спиной Синя и даже виду не подал, что в этой комнате есть что-то, чего стоит стесняться, ученик явно видел и слышал за последние шесть лет достаточно, чтобы держать маску непонятливого и глупого адепта.       Кан отвечал сдержанно и холодно, так непривычно… Его голос был тихим, но словно проходил волной по душе, изобличая открытые раны. От этого окружающим становилось не по себе. Им казалось, что их душу незаметно выпотрошили на обозрение всем. Кан Гуанмин словно своим существованием напоминал людям про их внутренних демонов, сидящих глубоко в подсознании.       Кан Гуанмин передал письмо для главы ордена, где отпросился на несколько обещанных выходных. Он предупредил, чтобы Мо-Лин Хуа-Ча ни в коем случае даже не приближался к Синьюэ Сяоину. Этот момент был заранее обговорен: Кан обещал покинуть Небесную Высь, если глава ордена позволит себе лишних вольностей относительно одного человека. Без Кана орден не сможет удержать мастера Чжао и многих учеников Нефритового пика, возможно, уйдет даже Лю Чуньшэн вслед за другом.       Старейшина Нефритового пика договорил и прогнал ученика - пусть возвращаются в орден. Ученик на ходу попрощался и вылетел из комнаты. Как только они снова остались вдвоем, Синь заерзал в кровати, собираясь встать, но Кан прижал его к себе, не позволяя ему двигаться. Заклинатель еще поерзал в кровати, но поняв, что зажат между горячей грудью старейшины и холодной стеной, сдался.       - Долго я спал?       - Четыре дня. Как ты себя чувствуешь? Твои травмы были ничуть не лучше тех, с которыми ты ушел из ордена.       Синь использовал духовное чувство: состояние золотого духовного ядра было лучше, чем он мог ожидать. Заклинатель направил свою ци Кану и скользнул по чужим меридианам – помимо легких травм с ним все было хорошо. Старейшина Нефритового пика ответил тем же и вскоре сам удостоверился в ответе на свой вопрос, позволив заклинателю выйти сухим из воды.       - А ты… как? – Синь спрашивал не ради приличия. Все же долгая разлука могла взрастить обиды, но Кан проигнорировал подразумевающий скрытый смысл тон.       - В порядке, ведь я не дрался с тем… существом. С такими серьезными травмами вышел только ты и Руи.       Синь невольно задержал дыхание.       - Что с ним?       - Жив.       - Что с ним? – Повторил Синь.       - Давай сейчас не будем о других. Тан позаботился о Руи и Киччи. Единственное, что меня сейчас волнует – это ты.       Синь, смахнув черные волосы на плечо, повернулся к Кану. Заглянув в его усталые нефритовые глаза, он, наконец, понял, какой немой вопрос крылся за ними. Синь прижался к его груди и разорвал пелену недосказанности первым:       - Я стал сильнее.       Кан ничего не сказал.       - Я смог восстановить свое золотое духовное ядро.       Вновь молчание. Синь продолжил, желая оправдать свое отсутствие заслугами:       - Я узнал слабое место Ган Юя и как убить его раз и навсегда. Как стереть клан Красной Луны с лица земли. – Выдохнув, Синь не выдержал скребущей по костям тишины: - Я заручился поддержкой Царства Демонов.       Синь зажмурился и от переполнявших его эмоций сжал одежду, случайно оцарапав Кана и оголив его кожу, на которой виднелись не зажитые раны и старые шрамы.       - Я знаю, как убить Шанся. Я знаю, как все это прекратить! Я…       - Прекрати… - Голос Кана показался хриплым и немного надломленным. Его сердце стучало как то странно, то сбивалось с ритма, то вовсе спускалось в дикий изматывающий танец. Он позволил безумно отвратительной атмосфере заполнить воздух в комнате, чтобы, наконец, под таким напором огласились чувства:       - Рядом со мной до самого конца будет следовать проклятый шлейф страданий. – Горло больно сжалось, Синь почувствовал металлический привкус на языке и подступающие слезы, огнем обжигающие глаза. - Сколько я не спрашивал у демонов, предсказателей, духов – все отвечали, что моя душа не найдет здесь покоя, что судьба не позволит мне в этом мире… «встать на правильный путь».       - Если ты не принадлежишь этому миру, то я тогда тоже. Наши судьбы связаны. – Без колебаний поддержал Кан. Синь неуверенно помотал головой.       - … Я не только сам погряз в болоте, но и своих учеников заставил пойти за мной.       - Почему ты…       - Все эти шесть лет я пытался доказать себе, что смогу обуздать судьбу, смогу контролировать свою жизнь, что после всего я смогу без сожалений ступать по земле… Но не смог… - Неожиданно Синь сорвался на крик: - И не говори, что не стоило о таком думать и уходить! Я… Эту ситуацию не описать просто «не достоин». Это что-то большее. Моя душа тут чужая и я боюсь бессилия, что не позволит мне жить здесь, как человек…       - Подожди, о чем ты…       Синь неожиданно замотал головой и вжался в грудь Кана. Плечи задрожали, а ткань вскоре пропиталась слезами.       - Я не смогу выжить в этом мире без тебя… - Отчаянно взмолился Синь.        Кан растерялся. Кан Гуанмин знал о Синь Ицзе достаточно, чтобы принять его таким, какой он есть, но тот страх в словах значил совсем иное…       - Пообещай! Пообещай, что не умрешь! Пообещай… Дай обещание, что не оставишь меня одного, что не позволишь мне сойти с пути и идти по нему в одиночку. Пообещай…       Сорвавшись, Синь уже кричал в полузабытие, не отдавая себе отчет в неприглядном и откровенно пугающем поведении. Повторяя эти слова вновь и вновь, он настолько обессилел, что потерял сознание. Слезы продолжали лить, а руки инстинктивно держались за единственный якорь в его жизни.       Кан пытался вызнать о попавших сюда людей или хотя бы найти записи, связанные с экспериментами над душой. Единственное, что повторялось из раза в раз, так это то, что никто из «переселившихся» не проживал в этом мире более десяти-двадцати лет. Душа трудно приспосабливается к законам другого мира, ци в теле может быть много, но душа, непредназначенная к ней, истощается от ее использования.       Скорее всего, душа Синя уже преодолела тот порог, после которого он не заслужит простое перерождение. Существует ли хоть в каком-то мире нечто, способное исправить такую ошибку?       - Обещаю. – Кан понимал, насколько глупы и простодушны его слова, но он все равно готов был поверить в бессмертие души и тела, наполниться суровой решимости отыскать любую возможность, лишь бы сдержать обещание.       Вероятно, Кан Гуанмин тоже давно переступил порог, после которого не заслужит прощения ни перед родителями, ни перед небом и землей.       Как же сложно сдерживать взращённых своими же руками внутренних демонов…       …       Кан разлил по пиалам горячий чай, поправил на плечах Синя теплую накидку, которую тот скинул на плечи, и сел рядом. Синь неловко отвел взгляд и начал нервно перебирать волосы. В них Кан заметил блеск нескольких серебристых прядей.       - И как мне теперь тебя называть? – Кан поднял очень важный, тревожащий не только его сердце, вопрос.       - Мое имя Синь Ицзе.       - Я не про это. - Кан отвернулся, но Синь все равно заметил, как покраснели его уши со спины. Заклинатель непонимающе наклонил голову.       Все это время Синь и Кан обращались друг к другу по фамилии и Синя не очень волновал этот момент. Возможно, он бессознательно держался за свою истинную «сущность» - за общий иероглиф Синь* или же его имя слишком сильно теребило старые раны. Впрочем, это вполне вязалось с местными негласными правилами, где обращение по фамилии являлось частью общественной нормы. По имени обращались лишь семьи и близкие друзья или те, кто не имел фамилии как Руи и Киччи. Лю Чуньшэн пару раз тявкнула на Сяоина по имени, когда хотела омрачить его имя и не выказать и малейшего уважения к нему.       *иероглиф Синь в Сине (心) и Синьюэ (心月) – общий и означает сердце, разум, душа.       Сейчас ситуация изменилась. Скрываться больше не надо, а нарочитое уважение лишь отдаляло их с Каном. Но невольно страх все же кольнул легкие морозным ветром, забредшим в комнату из окна.       - Придумаешь имя для моей новой жизни с тобой? - Синь изменился. Его душа изменилась. Он не хотел быть больше скованным прошлым. Своим настоящим прошлым.       Кан мельком глянул в единственный уцелевший янтарный глаз под челкой и неуверенно произнес:       - Цзе-эр*?       * Цзе 藉 от Ицзе, где иероглиф означает брать взаймы; Эр - Суффикс, который добавляют к имени (передает "нежные, любимые" чувства к данному человеку, например к любимому сыну/дочери/сестре или к возлюбленной) и имеет уменьшительно-ласкательный оттенок.       Синь помотал головой. По имени его называли в семье и, слыша свое имя из уст людей, перед его глазами представали картины прошлого. Синь не мог ни принять, ни освободиться, ни отказаться от этого имени. Оно приносило лишь боль, в отличие от фамилии человека, которого он даже не знал.       - И-эр*?       *И (蛇) из Ицзе – очень древнее чтение иероглифа Шэ – змея.       - Не хочу ничего связанное с Ицзе. – Честно поделился Синь.       - Тогда как насчет Шэ-эр*? – Предложил Кан. Это имя оставляло связь с предками и одновременно скрывало от прошлого.       * тот же иероглиф что и в И (蛇), но другое, более совремнное чтение       Кан долго ждал вердикта и успел уже облиться несколько раз потом. Он взял на себя слишком много, решившись придумать для Синя новое имя, буквально еще одним доказательством связав их вместе.       Однако заклинатель скорее выглядел меланхоличным, чем раздумывающим. Он потребовал еще пару минут, чтобы привыкнуть, однако Кан, заметив алый след на щеках и шее, решил немного подразнить.       Кан Гуанмин наклонился к уху Синь Ицзе и вопросительно выдохнул:       - Шэ-эр?       Синь моментально среагировал, буквально почувствовав на языке сладкий привкус от этого имени. Горло внезапно пересохло. Синь не передаваемо посмотрел на Кана, что заразительно улыбался и соблазнительно поглядывал на сконфуженного заклинателя.       - Шэ-эр. – Вновь прошептал Кан.       Это имя звучало мягко и интимно и Синь просто представить себе не мог, чтобы он такое мог услышать в свой адрес, но Кан снова и снова повторял это имя, заставляя подниматься жар изнутри тела и открывать душу.       Старейшина Нефритового пика прислонил ладонь к его лицу и повернул на себя. Синю показалось, что он услышал, как его сердце убежало Кану прямо в руки.       - Шэ-эр. – В следующий раз, когда позвал Кан, вместо неконтролируемого огня Синь почувствовал приятное тепло, разливающееся по телу.       Не сдержавшись, Синь притянул Кана за широкие плечи и коснулся лба.       - Хорошо, Гу-эр*.       * Гу 嘏 — счастье, благословение, долголетие; Гу-эр – детское прозвище Кана       - Нет-нет. Это прозвище уже занято. – Кан лукаво улыбнулся и, приобняв Синя за талию, посадил к себе на колени. – Надо придумать новое.       - Мин-эр*?! – Не придумал ничего лучше раскрасневшийся Синь.       *Мин 明 от Гуанмина 光明 - свет; блеск; справедливость; откровенный; прямодушный; чистый       В этот раз то Кан согласится? Однако старейшина Нефритового пика помотал головой. Отказ заставил Синя стать серьезнее, напрячь мозг и задуматься сильнее. Кто для него Кан? Разве не свет, на который он идет?       - Цзу-эр*?       - Не слишком ли для такого как я?       *Цзу 足 От сан цзу у 三足乌 – трехногий ворон, который якобы обитает на солнце, символ Ян, света, огня, мужского начала; цзу буквально значит: нога, ступня; быть достаточным, полным, обладать нужными качествами, быть способным (делать что-л.); годиться (на что-л.); заслуживать (чего-л.), постигать меру, знать предел; насыщаться, удовлетворяться.       足者知足也 — «тот, кто знает меру, тот богат» (из «Дао Дэ Цзина»).       В составе трёхногого ворона (三足乌): 足 — не про "ноги", а про полноту, завершённость, "три силы" — Небо, Земля, Человек.       - Для меня – в самый раз. - Синь приластился к Кану и накрыл их вдвоем своей накидкой, пахнущей лесом, мандарином, дымом и чаем. Кан, видимо, посчитал Синя глупцом, раз думал, что тот не заметил изменения в его душе.       - Цзу-эр. – Ласковый и тихий голос Синя будто проверял, привязалось ли имя и сколько еще нужно произнести его, чтобы смутить его обладателя. - Цзу-эр. - Кан в ответ одобрительно промычал. Пригревшись под одной накидкой, его словно бы сморил жар и он, словно ленивый кот уткнулся носом в плечо. – Я скучал…       Спрыгнув с кровати, Хо-Син утомленно прошелся по комнате гостиницы и облюбовал себе место в ногах Кана. Свернувшись калачиком, он периодически театрально громко вздыхал и недовольно бубнил, не переходя на лай. Намеки были довольно быстро поняты и Кану пришлось пообещать псу, что вскоре они покинут это место.       Разговорившись вечером за чаем, появился момент прояснить некоторые детали шестилетнего путешествия.       - Шэ-эр, как ты воссоздал золотое духовное ядро? – Задумчиво разглядывая красные угли в жаровне, поинтересовался старейшина Нефритового пика.       Синь подсел еще ближе к Кану, уложил голову на его плечо и переплел с ним пальцы.       - Один демон мне показал фокус с принятием темной ци. – Туманно ответил Синь. – Говорил, так делали люди и демоны, когда жили на границе. Тяжелая жизнь вынуждала привыкать к суровым условиям и принимать как данное скудные запасы стабильной энергии, а какой – уже без разницы.       Синь коснулся шрама на груди. Ци текла равномерно, раны затянулись, трещины на ядре исчезли благодаря Хо-Сину и «демонической закалке». Он не знал, возможно ли такое повторить еще раз, но нестабильность его второго духовного ядра сыграла на руку. Оно было гибким, словно ветвь ивы, и пока не до конца сформировалось в привычном для заклинателей понимании.       - Это не объясняет, как за шесть лет ты его так быстро сформировал ядро с теми ранами, что у тебя были, Шэ-эр.       - За три года.       - Три года? – Переспросил Кан.       - Цзу-эр, я бы не смог честным путем его создать даже за десять лет. Я… Я украл несколько записей у Красной Луны, в том числе вернул украденное.       Синь пошарил в цянькуне и передал стопку листов и несколько древних свитков.       - На них Ган Юй и строил эксперименты над душой и духовным ядром. И я… воспользовался этой информацией…       Кан нахмурился. Старейшина Нефритового пика совсем не обратил внимание на использование запретных знаний и техник, его волновал другой вопрос: навряд ли Синь использовал подопытных, а значит, все тестировал на себе.       Старейшина Нефритового пика тяжело вздохнул и зарылся носом в длинных черных волосах. Кан легко это принял. Слишком легко и Синю стало неловко.       Синь переплел пальцы с Каном и второй рукой и согрел его своим теплом, будто все шесть лет тот находился в условиях суровой зимы. Сердце покрылось тонкой корочкой льда и только присутствие одного человека разбило печать холода, оставляя после себя капли росы из сожалений и печали, которые испарились без следа, когда Синь ласково позвал его по новому имени.       - Я открыл охоту на демонов и духовных зверей, чтобы отыскать себе ядро. Это самый быстрый и эффективный метод в моем случае. – Продолжил Синь.       - И оно прижилось?       - Нет. – Как то огорченно усмехнулся заклинатель. - Ядро без особой печати вне тела распадается, а даже с ним напрямую не поглощается – на такое способны только демоны и звери. Возможно лишь пересадить его сразу в тело, но в случае одной ошибки оно может убить своего нового обладателя. Да и совместимость может оказаться не полная, как минимум потому, что оно вырвано насильно.       Но Синь и в этой ситуации нашел выход – Хо-Син пожирал ядра и передавал энергию хозяину. Так как отторжения темной ци больше не происходило, задумка отлично работала. Теперь не стояло преграды между хозяином и артефактом. Они будто бы питались из одной чаши, которой главенствовал Синь Ицзе. И если в ней ничего не останется, Хо-Син мог рассеяться.       - Я как проклятый сражался, чтобы научится самостоятельно не отторгать темную ци. Я думал, сойду с ума, Цзу-эр. – Он не хотел вспоминать о жестоких тренировках, которые проводил Цян Цзяньхун, но разум уже всколыхнуло несколько воспоминаний.       Если бы Синь был слаб душой, то не пережил бы это. Под действием темной ци он видел кошмары, иллюзии и сны, словно бы предвещавшие в будущем потери и смерти. Все было настолько реальным, что, приходя в сознание, казалось, он оставался один в этом мире. Все покинули его. В сердце тут же образовалась пустота, которую утолить могла лишь темнота, та, что сквозит кровью и гнилью.       После таких тренировок Синь бредил несколько дней и после этого все происходило по новой. Чтобы проверить плоды своих мучений, он приходил в Мори с пониманием, что еще слишком слаб.       - Только таким способом я смог накопить достаточно энергии для формирования ядра. Оно очень уязвимое, но вместе с принятием абсолютно любой ци это позволило мне не умереть и продолжить совершенствоваться. – Поделился Синь. - Есть и минусы, конечно. Восприимчивость к темной и светлой ци увеличивается и, если все-таки что-то пойдет не так с ядром… - Он затих, а после признался. - Я этого попросту не замечу. Очищающие артефакты и печати теперь воспринимают меня как демона или духа…. Из-за этого же совершенствования людей, живущих на границе в Мори, признавали оскверненными – артефакты реагировали на них как на демонов.       Темная и светлая ци – обе могут напитать его, так и сжечь меридианы и убить – об этом маленьком нюансе Цян Цзяньхун умолчал, скотина.       К такой системе совершенствования Синь привыкал долго, на каждом шагу подстерегая опасности. Она была как нестабильной и неуправляемой, так и универсальной. Возможно, такое убило бы любого светлого заклинателя, обучающегося с рождения, но не серую душу Синя, не познавшую истинную суть совершенствования.       Кан после слов Синя не мог выкинуть это из головы. Он мечтал своим присутствием залечить душевные и телесные раны Синя, жаждал стать целительным источником и единственным домом. Теперь же только время может помочь ему?       Кан, смакуя обществом Синя, медленно рассказывал о своих проведенных в одиночестве шести лет, вдавался в подробности и нарочно тянул время.       Он тоже стал сильнее…       Старейшина Нефритового пика не тренировался в привычном понимании - все шесть лет он боролся с внутренними демонами, которые сам же и взрастил. После смерти родителей он скрывал их за маской дружелюбия, рядом с Синем они проникли на поверхность, поджидая удачного момента. После произошедшего… они словно дикие псы оскалили свои пасти и вышли наружу. Кан видел, из чего они были рождены, но за шесть лет понял одно – он не способен с ними бороться. Они его сила, способная защитить дорогого его сердцу человека.       Столько подавленной мощи Кан никогда не ощущал. Они вышли вместе с эмоциями и запертыми чувствами, которым не позволял и носа сунуть. Он был добр и мил, искал утешения в обществе людей, но скрыл себя за обезличенной маской, которая ему ничего не дала.       Вместе с тем и стиль боя и ведения дел старейшины Нефритового пика изменились: он стал резче и целеустремлённей. С плавного избегания конфликта перетекла в агрессивное упрямство. Доброта и милосердие никуда не ушли, но теперь они распределялись по «своим» людям ровно в той степени, в которой они заслуживают.       - А где Баку Бааван Ши?       - Он ушла. Сказала, что хотела дождаться, когда ты проснешься, но нужно было решить некоторые вопросы прямо сейчас, и ушла на переговоры с Мо-Лин Хуа-Ча.       - Она хочет вступить в орден?       - Нет. Баку Бааван Ши еще как божество помнят некоторые заклинатели. Когда то ее каждый орден хотел переманить к себе. У нее есть власть, чтобы расправиться с ассоциацией или, может даже, возглавить ее.       - Никогда бы не подумал, что Баку на такое решится…       - Она ответила точно также. – Хмыкнул Кан. – Но в стороне стоять и бездействовать она явно не может. «Заслуга предков – позволить потомкам учиться на их ошибках» - так она сказала.       - Сестрица Баку себя не жалеет. – По-доброму улыбнулся Синь. Утянув Кана за собой на кровать, чтобы прибиться к его груди, он сменил тему: - Когда выезжаем, Цзу-эр?       - Если обещаешь больше не сбегать, то завтра утром, Шэ-эр.       - Обещаю.       Чувствуя под ухом сердцебиение Цзу-эра, а под боком жар Хо-Сина, не прошло и пары минут, как Синь провалился в сон без кошмаров. Наутро же его положение в пространстве кардинально изменилось: вокруг головы свернулся калачиком Хо-Син, Синя, обнимая, прижал к кровати Кан.       Вылезти из-под завала удалось ползком, после чего заклинатель больно упал с кровати на холодный пол. Зная, что в такие разморенные солнечным теплом и весенними веяниями дни, Кан будет спать дольше обычного, Синь решил подготовиться к выходу. Потерев онемевшие мышцы, он спустился вниз, чтобы приготовить завтрак.       После совместной трапезы, заклинатели отправились в неторопливое путешествие. Их не сдерживали временные рамки. Они жаждали побыть наедине еще немного, прежде чем завершить все дела.        В дорогу Кан взял двух жеребцов: чалого и вороного. Синь со скептицизмом продолжил брать уроки верховой езды: конь слушался ровно до того момента, как заклинатель давал команды остановиться или идти быстрее, взбираться на чалого жеребца приходилось практически на ходу, но зато как только подходил Кан, животное стихало и вело себя послушно.       Лишь спустя пару дней путешествий и отбитой седлом задницы, жеребец проявил покорность. Плохое настроение и раздражение было лучшим признаком хорошего наездника, по-видимому!       Кан и Синь вместе наблюдали за наступлением весны: кони ступали уже по проросшей травой и цветами земле. Заметив первую на своей дороге зацветшую яблоню, они остановились полюбоваться ею.       Неожиданно в Сине взыграли искорки невинной шалости. Он подъехал к чужому вороному жеребцу и, ловким движением развязав ленту в пучке Кана, тут же пустил коня на бег. Вот только чалый жеребец пробежал немного вперед и сошел на медленный шаг, ни в какую не слушаясь команд мелкого хулигана.       Синь, почувствовав себя настоящим преступником, завороженно наблюдал, как, умело управляя конем, Кан его нагоняет. Светлые, будто ставшие на тон белее, волосы волной развивались за спиной, несколько прядей упало на грудь.       Старейшина Нефритового пика отрастил волосы еще длиннее, чтобы вербовать сердца людей одной лишь внешностью? Оторвать зрелище от восседающего на черном коне мужчины, напоминающего настоящего генерала, а не заклинателя, не предоставлялось возможным. Синь зарделся, словно невный юноша, и уже пожалел о своей глупой выходке.       Нефритовые глаза заразились искрами дурачества и озорством. Их обладатель сковал преступника одним лишь взглядом. Кан свободной рукой притянул к себе лицо Синя и жадно выдохнул в губы. От этого действия низ живота стянуло, а руки, сжимавшие поводья, вспотели.       Заполучив легкий поцелуй в висок у раненного глаза, Синь чуть не упал с коня, который понес его за наглым беглецом, покинувшим место преступления.