Какой порой разбивается сердце.

—Рома, блять! Отпусти, сука... Крепкая рука за шиворот держит надёжно и волочит вглубь коридора. Беленький воротник рубашки больно давит на горло, будто душит и не даёт вздохнуть без режущих ощущений в области кадыка. —Гадёныш белобрысый... — всё та же рука небрежно отшвыривает Антона в стену, а потом уже обе таких хватаются за плечи и плотно прижимают к мёрзлому бетону, чтобы гадёныш не засверкал пятками раньше положенного. — Нормальный чертёж получается. Кто, блять, тебе говорил не подходить к Полине, а? Кто мне лапшу на уши вешал, что всё заебись будет? Тело встряхивают, в прямом смысле понимания выбивая ответ. Лопатки уже второй раз бьются о стену, что ударяла и холодом, и болью. Но ответа не следует, поэтому приходится взбалтывать мозги уже который раз, ведь треснуть, вроде как, другу совести не хватает. Дружба дружбой, а любовь отстаивать приходится. —Ты у меня эти подснежники каждый день жрать будешь! Отвечай, с тобой разговаривают. Свет от плохо горящей, ещё и единственной лампочки раздражающе мигает, не давая возможности сконцентрироваться на чём-то одном: либо на малость подбитом лице Ромы, либо на выдумке собственных оправданий. Оправдания. Иначе трудно назвать то, что Петров будет сейчас из себя выжимать. А к Полинке-то и правда никто не лезет, сама вокруг Антона ошивается, глазками стреляет и вечно найдет повод поговорить о чём-нибудь. Как вот теперь при таком раскладе доказывать «полную непричастность»? —Да сама твоя Полина ненаглядная трётся со мной, к ней все претензии! Я тут причём? Спрятаться за женской юбкой - как нефиг делать. Но позицию себя выгораживать Тоша принял ещё в первый раз, когда ему доходчиво объясняли что к чему. Честно сказать, Полину ту и «отбирать» никто не собирался. Она натура творческая, непостоянная. Один день на Антона заглядывается, на второй - услужливо протягивает Ромочке тетрадь со сделанной домашкой. И как тут даже при всём желании строить какие-то отношения? —Казанова херов... Ревность взыграла, эмоции берут через край, так что совесть сошла куда-то на второй план. Тяжёлый кулак, что уже намётан на подобное, метко прошибает нос, аж в глазах заискрило. Но как легко приходится удар! Лишь взмах руки и переносицу в миг обдаёт оглушающая боль. Она быстро пробирается даже на щёки, заставляя прижать обе ладони к лицу и припасть к груди Ромы, не почувствовав как перед этим звонко звезданулся затылком о стену. —Ты же с первого раза у нас не понимаешь, может второй вразумит. Пятифанов в неприязни корчит губы, отшатываясь от Антона. Видимо бил не подумав, теперь боязливо наклоняется, заглядывает в лицо с опаской, пытаясь понять не льет ли кровь в три ручья. Но нет, рукава рубашки, руки и пол чистые. Не слишком сильно пришлось промеж глаз, жить будет. Неловко встряхивает руку, взгляд не отводит, даже начиная волноваться. —Друзей на сиськи не меняют, вообще-то. А я думал у вас здесь всё по понятиям, по честному... Тоша неуверенно, но поднимает голову, всё ещё прижимая к лицу таки окровавленные руки. Если уж и не из носа хлещет, то внешняя ссадина кровит. Однако подобная выходка его не слишком задела. Вмазал и вмазал за девчонку, с каждым бывает. Теперь уж точно-точно всё понял, и если и не Полину придётся держать на расстоянии, то самого себя от неё. Возлагать большие надежды с доверием на эту гоп-компанию тоже не стоит, не особо разбираются товарищ ты или мимо проходил - вставят по первое число только так. —Ром, ты что... Ой, мамочки! На контрасте с голосом Пятифанова, что гремел как гром среди ясного неба, попутно метая молнии из глаз, раздался певучий и нежный голосок Морозовой. Сейчас он был с удивлённый и испуганный, явно она не ожидала увидеть такое. —Антоша, как же ты так? — брюнетка подлетает к тайному объекту своего обожания, аккуратно приподнимая его лицо за подбородок, чтобы лучше рассмотреть и оценить насколько всё серьёзно. Только не позволяют, руки по-прежнему у носа, прижимаясь к нему всё крепче. Ну вот, и снова всё внимание этому Антоше, который нахрен никому не сдался. Грубые, слегка подбитые ладони сжимаются в кулаки, а сам Рома тоже подходит к парню, приобнимая его за плечи и отводя от девушки. Беспокоился, на самом деле, за мнение о себе в её очаровательных синих глазах. Нельзя выставлять себя в таком свете, когда уже который год пытаешься добиться сердца. На Тоху сейчас было уже всё равно, когда вот здесь рядом Полиночка. —Поля, ничего с ним не случилось. Ударился. Мы сами справимся. Иди, пожалуйста. Ишь какой вежливый. На тебе, Поля, и пожалуйста, и по-человечески с тобой разговаривают. Антон даже не постеснялся взглянуть на него косо поверх очков и нахмурить брови. —Да, Полина, правда... Иди. Так случайно вышло. — Тоша тоже чертыхается от неё, вцепившись одной рукой за Рому. Какие однако у него действенные методы. Он сам жмётся к только что откровенно лупившему его Ромке, лишь бы не ощущать на себе ласковый и беспокойный взгляд, осторожные прикосновения мягких рук на своём лице. Теперь забота, хоть и от девочки, была не столь приятной, как раньше. Тут за эту девочку готовы брюхо вспороть, поэтому в её сторону лучше даже и не смотреть. Себе дороже выходит. —Аккуратнее... — говорит та вслед уходящим одноклассникам, с горечью прикусывая кончик указательного пальца. Сразу поняла чьих рук дело, абсолютно ничего случайного. Как те дошли до туалета Антон так и не вспомнил. Боль уже не чувствовалась, но помимо носа, оказывается, страдала и голова! —Горе луковое... — тёмноволосый вздыхает, открывая кран воды, набирая в ладонь холодненькой, и буквально обливает ею лицо. —Да что ж ты делаешь, блять! Петров опомнился, стоя над раковиной. Где-то рядом, под боком стоял Рома, придерживал его за плечи и рьяно умывал. —Хва... — очередной поток холодной воды, большая ладонь, что закрыла за раз половину лица. Антон жмурится, ударяя пару раз по краю керамики. Мгновение и снова воздух с громким шумом крана и руганью Ромки. — Хватит, придурок, я захлебнусь!