Бесы

      Утро никогда ещё за весь период своего существования не позволяло вдоволь насладиться темным временем суток, выкатывая из кромешной тьмы жалкие солнечные лучи, которых от минуты к минуте становилось лишь больше. Они нещадно пожирали сине-черное небо, разгрызали звёзды, будто те — мелкие орешки, и, довольные набитым доверху желудком, с некоторой издёвкой лыбились стоящему в такую рань на автостанции злющему на весь мир Достоевскому.       Достоевский утро ненавидел по двум причинам. Во-первых, его мозг ни в какую не соглашался работать, вместо этого отключался и не позволял здраво мыслить. Во-вторых, конечно, работа. Боже, он терпеть не мог свою работу именно по утрам, потому что погода самая что ни на есть отвратительная, везде пробки, суета и прочая возня, так ему ненавистная.       Зато мнение о работе у Федора менялось сразу, как только за ним закрывалась массивная дубовая дверь местного театра. Здесь и начиналось волшебство — Достоевский потихоньку демонстрировал жизнерадостность и благополучно проживал до вечера практически без конфликтов с кем-либо из актерского состава. Стоило ему только переступить порог театра и вновь оказаться на улице, как угрюмая рожа возвращалась на свое законное место, а от вдохновенного Федора не оставалось ни единого следа. Чудеса. Иначе не назвать.       Сейчас же, хмуро поглядывая на часы стабильно каждые пятнадцать секунд, Достоевский по-настоящему желал в этой жизни лишь скорейшей смерти и, если Бог уж слишком благосклонен сегодня, застрявшую в сугробах маршрутку. Ему явно стоило выйти пораньше или плюнуть на все и попробовать добраться самостоятельно, но лень всегда брала верх. Недаром же ее к смертным грехам относят, так ведь? А Федор как раз планировал гореть в Аду лет так через пятьдесят.       Пазик благополучно выехал из-за поворота, своей дряхлостью дополняя потрясающий зимний пейзаж, и с неимоверно громким тарахтением еле как остановился аккурат у остановки. Двери противно заскрипели, увешанная катушками с билетами кондукторша начала что-то выкрикивать про холод и «не май месяц на дворе», а Достоевский под данные звуки Преисподней с огромным трудом заполз в автобус, чуть не убившись автоматической дверью, поскольку подскользнулся о месиво из снега с грязью и полетел в тар-тарары.       — Молодой человек, — протянула кондукторша, попутно жуя жвачку и неприятно на слух причмокивая, — Вам докудова?       Достоевский на дух не переносил таких особ.       — По городу.       — А нормально можно было сказать? Я ж тебе тут не фыркаю! — и бросает билет на заляпанный грязью пол, — «По городу»…       Только после того, как девушка с недовольным цоканьем упорхнула в неведомом направлении, Федор заметил, что все это время топтался в битком набитом автобусе. Плохое предчувствие подкралось и напало из-за спины, а совершенно этой подставы не ждавший Достоевский начал ещё больше сомневаться в предстоящем дне. Чуйка буквально кричала ему, что просыпаться сегодня явно не стоило.       И она не подвела, поскольку в следующее же мгновение, как только Федор успел схватиться за поручень, его телефон взорвался, а на весь экран вылезло ненавистное «Иван Сергеевич».       По утрам Федор ненавидел буквально все.       Он имел на это право.       — Федь, утро доброе! — Господи, как же отвратительно этот голос звучал, — Тебя тут срочно просит Пушкин. Ты текст взял?       — А сам ты как думаешь? — Достоевский правда старался особо-то не огрызаться, но получилось то, что получилось, — Передай Александру Сергеевичу, что я с минуты на минуту…       Но его перебили. Самым наглым образом.       — Полчаса или опять час?       Вот именно за это Федор ненавидел Тургенева. На его памяти то был единственный человек, позволявший себе одновременно и доброжелательно, и с упреком к нему относиться. Эти тургеневские излишние правильность и пунктуальность, которые на самом деле являлись самыми обычными признаками ответственного работника, просто вымораживали. Достоевский не понимал, по кой черт коллега приезжает на работу за час, а то и за два, но пока его самого это не касалось — Бог с Тургеневым и его неадекватным трудоголизмом.       А еще Тургенев подозрительно хорошо Федора знал и подмечал за ним абсолютно все. И это тоже вымораживало.       — Полчаса.       Протяжное веселенькое «о», от которого Достоевскому уши заложило, от Ивана Сергеевича звучало как насмехательство.       — Ты погоду-то хоть видел, Федька? Все полтора! — после пары возгласов, в одном из которых Достоевский услышал начальника, Тургенев стал говорить чуточку тише и намного серьезнее, — Здесь скоро мясорубка начнется. Александр Сергеевич и Иван Александрович очень, я подчёркиваю, Федь, очень тебя ждут.       Невыносимо было осознавать, что ко всему прочему сегодня в театре будет ещё и Гончаров. Уж его персона раздражала всех поголовно, поскольку человек он был весьма сложный и придирчивый. Это нельзя было назвать требовательностью или строгой дисциплиной, нет. Это именно придирчивость.       — Я понимаю, что не в твоих силах сейчас повлиять на ситуацию и приехать быстрее, но этот безмозглый скоро все косточки мне перемоет, — Федор прикрыл глаза, надеясь впасть в транс и абстрагироваться от мира, — Они с Александром Сергеевичем как кошка с собакой сегодня, а с меня из-за тебя вдвойне спрашивают.       — Если я им так сильно нужен — подождут.       — Ты сценарист, Федь. Ты в принципе не можешь позволять себе опаздывать. Они текст… — кажется, до Ивана дошло, что все его рвущиеся наружу нравоучения вперемешку с цитированием трудового кодекса в данный момент никакого эффекта не возымели бы, потому что иначе объяснить недолгую тишину с его стороны нельзя, — Просто постарайся от остановки быстрее добежать. Я не вывожу.       И Иван был прав, когда говорил про полтора часа, хоть Достоевский и ненавидел признавать правоту за кем угодно, кроме себя любимого. Дорога до театра действительно заняла больше часа, поскольку автобус умудрился застрять в забитых слякотью дорожных ямах и многократно чуть было не перевернуться. Федор даже вышел на несколько остановок раньше и понадеялся на свои еле гнущиеся ноги с оставшимися после уроков физкультуры навыками бега.       Зато теперь перед Федором предстала долгожданная дверь, а это значило лишь, что путь через тернии к звёздам наконец-то пройден, так что можно с удовольствием немедленно приступить к работе. А это не могло не радовать.       Театр встретил его облегчающей жизнь пустотой. Привычка не включать свет в фойе во время репетиций первое время раздражала Достоевского, но пару лет спустя он всё-таки смирился с внеочередным тараканом в голове Пушкина и даже научился не бояться темноты из-за всяких второсортных, но от этого не менее страшных, ужастиков.       Из-за угла тотчас вышел декоратор с тонной всякого барахла в руках.       Сыромятников.       Его Федор ожидал увидеть в первую очередь.       — О! Федор Михалыч! — парнишка хотел было помахать и даже поднял руку, но пара ватманов рисковала оказаться на полу, поэтому дилетант, осознав свою безалаберность, смущенно улыбнулся и оставил затею с приветствием, — А тебя там ждут, аж дождаться не могут!       Достоевский устроил ладонь на его спине и словно невзначай так и пошел с декоратором в зал, где как раз должна была проходить репетиция.       Этот-то человечек и был ему нужен.       — Слушай, Серёг, а не мог бы ты по секрету рассказать мне, что там за сыр-бор творится? — Федор даже помог декоратору дотащить тяжкую ношу и не согнуться в три погибели. Сергей обязан ответить после такого рыцарского поступка, — Меня Тургенев вызванивал всю дорогу. Не знаешь, случаем, почему?       Сыромятников заметно напрягся и с твердой уверенностью в том, что обязательно об этом пожалеет, начал выкладывать, что да как.       — Вчера Александр Сергеевич провел кастинг, как ты уже наверное знаешь, без Ивана Александровича. Иван Александрович учинил скандал из-за этого, а Александр Сергеевич, наверное, ему назло взял и утвердил актера, — Федор чуть было не рассмеялся, когда представил убогое выражение лица Гончарова, — Смешно тебе, да?       — А почему бы нет?       — Ты либо присядь, либо держись за меня покрепче.       Сергей уже жалел, что вообще пришел сегодня на работу.       — Его утвердили на роль Верховенского.       Достоевский не так давно вообще взялся за написание сценария для очередной театральной постановки, но уже практически закончил, поскольку неимоверно вдохновился и тратил на работу дни и ночи, тщательно подбирая каждое высказывание, каждую цитату, дабы получился достойный сцены результат.       У него в области сценарного мастерства довольно богатый опыт, но никогда ещё работа так не выбивала землю из-под ног, заставляя сутками витать в облаках и миллиарды раз прокручивать каждое слово в голове перед тем, как выкладывать его на бумагу. Федор в прямом смысле влюбился в своих «Бесов» — так он прозвал произведение.       Поэтому сейчас, зная, что кто-то посмел самым наглым образом внедриться в его практически личное пространство, Достоевский на всех парах шагал к залу, влекомый острым ощущением несправедливости и желанием как можно скорее разложить все по полочкам.       Его не могли не предупредить о кастинге. Он вымаливал у Александра Сергеевича разрешение на присутствие в этот ответственный момент.       Резкое движение руки — дверь распахнулась, а исходящий из зала свет на мгновение ослепил Федора, прямо как любят это делать солнечные лучи по утрам. Где-то за спиной бормотал и невесть за что извинялся Сыромятников.       Гончаров и Пушкин были столь увлечены спором, что даже не заметили присутствия «посторонних». Махнув рукой Сергею Николаевичу, Достоевский прошел вглубь зала и максимально незаметно уселся в середине одного из многочисленных рядов. Взгляд невольно пал на происходящий возле сцены хаос.       Режиссер и его помощник не стеснялись в выражениях.       — Не думаю, что этот актеришка вообще на что-то способен, — Гончаров старательно настаивал на своем, продавливая взглядом вмятины на измученном бледном лице режиссера, — Он похож на клоуна!       — Нет никакой необходимости так отзываться о моем актерском составе, Иван Саныч. Я этих ребят лично отбирал, — Пушкин пригрозил помощнику пальцем, — Оскорбления в сторону моих актеров автоматически переходят и в мой адрес, голубчик!       Иван Александрович стушевался и всё-таки приковал глаза к полу. Его уверенность зашлась трещинами вдоль и поперек.       Александр Сергеевич отвернулся от сцены и отвел Гончарова в сторону, чтоб их уж точно никакая «любопытная Варвара» не услышала.       Как раз ближе к Федору.       — Мальчишка глуповатый и безалаберный местами, но ты его в действии ещё не видел, Вань! Он разнесет зал в пух и прах! — режиссерская манера активной жестикуляции никогда не покидала начинающего пенсионера. С годами это все больше и больше в глаза бросалось, — К тому же, если ты не забыл, сценарий Федька пишет. А уж если эти парни ладно сработаются — хана нам всем!       — Вот именно, Саш, — Гончаров сбавил пыл и потер переносицу, — Хана нам всем, если ты и дальше продолжишь выпендриваться и держать здесь эту мартышку.       Федор решил, что этот момент — самый подходящий для того, чтобы подать знак своего присутствия.       — За мартышку обидно было, Иван Саныч.       Гончаров, стоя к Федору спиной, вздрогнул, а потом, отметив его чересчур веселую интонацию, повернулся и наполненным яростью взглядом окинул с головы до ног. И Достоевский, и Александр Сергеевич, и вообще добрая половина театра всегда всячески поддевали несчастного помощника режиссера, но первые двое проворачивали это максимально искусно.       — Че лыбишься, придурок? — Пушкин за его спиной умело пародировал, — Ты посмотри, кому он дал центральную роль твоих «Бесов»! — рука взметнулась в сторону сцены с опущенным занавесом, — Твоего Верховенского, Федь! Занавес поднимите там кто-нибудь!       Красное полотно как по маслу начало плавно скользить вверх. Единственным источником света в зале был лишь лампы над сценой. Все именно так, как и полагается. Все именно так, чтобы максимально походило на цирк, организованный именно для Федора, в чем сценарист нисколечко не сомневался.       В следующее мгновение, не надеясь ни на что, Достоевский скрестил руки на груди и с напускным скептицизмом уставился на сцену в ожидании избранного Александром Сергеевичем актера. Долго ждать не пришлось.       — Где вы этого клоуна вообще откопали? — Федор нахмурился, обращаясь к Пушкину.       Не тянул этот парнишка на Верховенского вот совсем даже внешними данными. Революционная крыса прямиком из девятнадцатого века не может быть юнцом с улыбкой во все тридцать два зуба и белобрысой косой до пола. И плевать, что на самом деле не во все тридцать два и не до пола — Достоевский просто-напросто откажется работать. Пушкин уж точно не променяет талантливого и проверенного временем сценариста на какого-то идиота и однозначно пойдет на уступки.       — Я о том же, Федя!       — Цыц! Раскудахтались… — Александр Сергеевич, как он и все вокруг уже привыкли, пригрозил возмущенным коллегам пальцем, — Молодой человек, представьтесь снова, пожалуйста!       «Актеришка» поклонился.       — Николай Васильевич Гоголь, господа! — почему-то из всех в зале присутствующих актер в глаза зыркнул именно Федору. Да так, что чуть-чуть мурашки взметнулись, — Рад знакомству с теми, кого лицезреть еще не доводилось по всякого рода причинам!       Федор не видел никаких перспектив в том, чтобы прямо сейчас расстраивать сладостные мечты и надежды режиссера твердым утверждением о невозможности и малейшего сотрудничества между ним и Гоголем. Поэтому принял решение промолчать. Пока что. Ему нужно было подумать.       Даже пустышка имеет право на шанс. И в интересах Гончарова сделать так, чтобы этот шанс оказался первым и последним. А в интересах Федора — сделать все, чтобы Иван Александрович облажался. По всем фронтам.       Но все это можно отложить на потом. Сейчас нужно было проверить актера, а для этого — маленько поиграться с этой несчастной жертвой.       И, если все сложится так, как Федор того ожидает, с Гончаровым тоже.       Поэтому он встал и с вызовом пошел прямиком к сцене, пытаясь нагнать хоть толику паники на Гоголя.       — Одна реплика, Гоголь. Одна любая реплика Верховенского — ты принят.       Николай не растерялся. Он не смотрел на приближающегося сценариста с непониманием, не бормотал себе под нос о том, что уже утвержден режиссером и ничем никому больше не обязан. Ничего этого не было. И это уже звоночек, оповещающий о высокой вероятности включения данного индивида в актерский состав, чего Достоевский одновременно и допустить не мог просто потому, что в его голове образ Верховенского был совершенно не таким и даже близко не походил, и обязан был всеми силами протащить этого юнца на своих плечах до самой премьеры, чтоб головешка помощника режиссера взорвалась.       К ногам актера тотчас же прилетел потрёпанный рукописный сценарий.       Федор уже приготовился захлебываться в триумфе, поскольку ситуация для него в итоге в любом случае сложится выигрышная, когда актер резко переменился в лице, состроив гримасу страха и лёгкого безумства.       Нарастающего безумства.       — Ставрогин, вы красавец! Знаете ли…       А Достоевский и вправду знал. Уверен был, что актер, уже явно изучивший единственную копию сценария, которую стопроцентно стащил из-под носа Пушкина, пока тот им обыкновенно клевал, выберет именно этот отрывок.       Федор наконец-то просиял.       — Погоди-погоди! — сценарист махнул рукой, вызвав недоумение всех присутствующих в зале. Даже Гоголя, — Слушай, это все выглядит так, будто ты стоишь на табуретке и стишок Деду Морозу рассказываешь. Нужно сделать с этим что-то, да?       Актер, незаметно для большинства глаз вздрогнувший, когда Федор так бесцеремонно прервал его и слегка сбил настрой, с малой долей опаски медленно кивнул. Его руки подрагивали — он нервничал так, как ещё никогда в жизни.       — Вот и я тоже так считаю! — Федор, загоревшись своей очередной сумасшедшей идеей, хлопнул в ладоши и повернулся к залу, — Иван Саныч, не составите компанию нашему милому актеру?       — Ну дела… — Сыромятников все еще сидел в обнимку со своим хламом, только теперь еще и с разинутым ртом, глядя то на улыбающегося Достоевского, то на сгорающего от внутренней ярости Гончарова, — Ну и дела…       Пушкин был до чертиков доволен, когда Федор ещё раз настойчиво подозвал его помощника, а Иван Александрович с перекошенной рожей принял очередное поражение и потащил свое бессмысленное существо на сцену.       — Давай, Вань! Ты справишься! — прозвучало из уст сценариста скорее насмешливо, чем ободряюще, — Тебе полезно будет побыть кем-то кроме… Впрочем, о чем это я? Побудь Ставрогиным на пару минут, а то я нашего актера так и не распробую. Я же в долгу не останусь, ты знаешь?       Гончаров, закипая от злости, забрался на сцену, встал рядом с «актеришкой» и быстренько глянул на Достоевского. Тот все ещё мерцал за тысячи бриллиантов и надеялся, что Николай выучил отрывок полностью, ибо от этого всё-таки многое будет зависеть.       — Давай с самого начала.       Актер вздохнул, кивнул самому себе и повернулся к помощнику режиссера.       — Ставрогин, вы красавец! — Гончаров нахмурился, — Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола!       Федор прямо нарадоваться не мог. Уровень гормона счастья резко подлетел к высокому потолку театра и случайно пробил его, скрывшись далеко-далеко в облаках. Вероятность, что Николай выучил все, была ну очень огромна.       — Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят, — актер довольно резко схватил Гончарова за руку, — Вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертвовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо, — между ними оставались считанные сантиметры, пока Достоевский ликовал, — Мне, мне именно такого надо, как вы. Я никого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк…       Федор рухнул в кресло. Раз только увидев этого «актеришку» непосредственно в действии, он моментально понял, что именно вот этот вот человек способен случайно свихнуться из-за небезопасного стремления вжиться в роль как можно плотнее. Хватило одного лишь взгляда. Гоголь теперь еще больше напоминал открытую книгу, а сценарист с такими личностями обыкновенно не связывался, но в нынешней ситуации никто его мнением и не интересовался — спектакль ставить необходимо. И это послужило идеальным оправданием, поскольку признавать неправоту Достоевский никогда в жизни не умел и учиться не собирался. Он уже не верил, что посмел сомневаться в актёре. Его стоило брать даже не ради мозговзрыва Гончарова.       Гоголь именно что талантлив.       Федор, засмотревшись и несколько раз померев от восхищения, подзабыл, что там такое следует за этой репликой, чего он с таким коварством ожидал. И стоило ему увидеть, как Гоголь все ещё по сценарию целует руку «Ставрогина» — сердце провернуло кульбит и ухнуло в пятки, забившись там от торжества, поскольку выражение лица Гончарова в тот момент стало действительно незабываемым.       — Вы… Ты в своем уме вообще?! — Иван Александрович вырвал свою руку из аккуратной хватки, взметнув ее вверх и готовясь если не врезать актеру, то точно припугнуть, — Господи, да меня сейчас вырвет от того, как все это отвратительно!       Помощник режиссера поспешно покинул сцену, а затем так и вовсе без оглядки выбежал в коридор, когда краем уха услышал не менее отвратительный ему смех Достоевского. Догадался Гончаров, что эта выходка — рук дело сценариста, уже расхаживая по своему кабинету и ненавидя «актеришку» в полной мере.       — Ну, Николай Васильевич, — начал Достоевский, вдоволь насмеявшись, — Не буду честен, если не скажу, что поначалу ошибался на ваш счёт. Вас утвердили на роль — и правильно. Так и должно быть.       Сыромятников и без того столько повидал за эти самые долгие в его жизни пятнадцать минут, что обречён был бесконечно пребывать в полнейшем шоке, так тут ещё и такое от Достоевского прозвучало. Не абы от кого, а от Достоевского! От упрямого, местами мерзопакостного и вечно хмурого сценариста!       Жизнь Серёжи уже не будет прежней.       — Можете приступать к репетициям, — с этими словами Федор вернул свой рукописный сценарий, так любезно протянутый ему актером, — Даю свое непрошенное одобрение.       И продолжил уже тише, глядя прямо в гоголевскую душу:       — Однако режиссерский экземпляр сценария я бы попросил вернуть туда же, где взяли, — пропитанный холодом взгляд приковал Николая к полу, — И патлы свои будьте добры к первой репетиции обрезать.       Кивнув Пушкину и что-то сказав Сыромятникову, сценарист покинул зал. У него впереди ещё целый рабочий день, который планировалось провести где угодно, но точно не рядом со сценой.       Иметь дело с Гоголем всё-таки будет ну очень занимательно.