Бесы

      — Вызывайте «скорую»! — гаркнул Пушкин, уставившись на растерянного декоратора бешеным взглядом, — Ну же! Сергей Николаевич!

***

      — Вань, если так всех вокруг считать дилетантами, — Федор похлопал помощника режиссера по плечу, надеясь этим жестом успокоить бушующее в несчастном негодование, — То тебе одному и останется тянуть на себе «Бесов».       Гончаров, иногда щурясь и бормоча себе под нос, исподлобья глянул на сценариста самым пустым и бесчувственным взглядом из всех, что были в его арсенале. Сыромятников пытался перевязать его боевое ранение на голове, полученное в результате особо героического падения со сцены, виноватым в котором оказался шебутной до чёртиков Николай Васильевич.       — Там и Шатов, и Кириллов, и даже Верховенский… — при упоминании последнего уши Ивана Александровича готовы были свернуться в трубочку. Достоевский с довольным выражением лица загибал пальцы, — Уж Ставрогина ты потянешь. Та твоя минута славы была бесподобна, — последнее слово сценарист разжевал по слогам, а затем потрепал несчастного по макушке, — Да ты ж мой любимый безбашенный артист! Гордость своей страны!       Сергей Николаевич аж икнул на весь кабинет — недавнее происшествие заставило его серьезно понервничать.       — Заткнись ты уже, Господи, Федор Михайлович! — Гончаров закатил глаза и в очередной раз шикнул, из-за чего напряжённый до мозга костей Сыромятников вздрогнул, чуть не уронив бинты, — Сигма, черт тебя дери! Откуда у тебя только руки растут?!       Достоевский, пребывавший последние минуты в крайне весёлом расположении духа, поутих и как-то даже слишком серьезно на помощника режиссера глянул, когда тот огрызнулся на несчастного декоратора.       Который, к слову, не был обязан возиться с раненым.       Безмозглым череп не особо-то и нужен, если уж так подумать.       — Да ладно тебе, Иван Саныч! Никто ведь не умер, верно? — никто, кроме гончаровского самомнения, конечно, — Нечего на людей так бросаться, друг мой.       Сыромятников медленно и шумно выдохнул, благодарно кивнул Федору Михайловичу и принялся затягивать бинты. Прозванный помощником режиссера Сигмой, потому что так обращаться получалось намного быстрее, нежели если по имени-отчеству или фамилии, декоратор довольно часто и почти всегда незаслуженно получал нагоняи от напыщенного товарища по цеху. Александр Сергеевич и Достоевский множество раз предпринимали попытки объяснить Гончарову, что на этом театральном поприще каждый сотрудник ценен и важен, но в пустую голову редко что получалось вбить на долгий срок.       Гончаров уткнулся в телефон, проигнорировав шутейки сценариста про сорок уколов от бешенства, которые ему были бы гарантированы, если б Федор и Сергей именно сегодня не отличились благосклонностью и жалостью.       Что же произошло некоторым временем ранее? О, об этом Федор обещал себе никогда не забывать и почаще напоминать Гончарову, чтоб тот однажды наконец-то сгорел от стыда и окончил тем самым свое существование.       В их маленьком театре довольно редко происходили какие-то весомые казусы, способные повлиять на иерархию, престиж и авторитет среди сотрудников, однако Николай Васильевич Гоголь, как оказалось, не только сам умел стоять на голове, но и вполне способен был перевернуть вверх дном все устройство, так долго выстраиваемое Пушкиным и Гончаровым. И если первый ничего против не имел и лишь посмеялся вместе со сценаристом, то второй впитал в себя все вселенское зло и пообещал «актеришке» жизнь подпортить так, чтоб больше ни в один театр не взяли.       Иван Александрович привык быть жертвой случая, обвиняя во всем всех вокруг и совсем игнорируя свою причастность к тем или иным деяниям. Можно сказать, что именно за эту гадкую черту его не особо жаловали, называя за спиной крысой — единственным цензурным словом, которое Достоевский когда-либо слышал в его адрес и которое наиболее точно Гончарова описывало. Поэтому, когда в ходе репетиции Гоголь выпрыгнул из-за кулис и напугал помощника режиссера так сильно, что тот упал со сцены, никто не сомневался, на ком этот инцидент повиснет.       Криков и истерик было целое море, и Федор поклялся себе, что на следующей репетиции сядет не в конец зала, а как можно ближе, так как воочию лицезреть такого позорника, как Иван Александрович, оказывалось весьма приятно.       Первая неделя репетиций заканчивалась максимально удачно. Актерский состав был утвержден, Сыромятников начал возиться с афишей, а репетиции проходили… практически гладко. В общем, вполне себе успешно на глазах Достоевского реализовывалось воплощение его романа, ставшего самым дорогим ему детищем.       Лишь одно не поддавалось никаким изменениям:       — Увольнять этого ублюдка надо. К херам увольнять.       Помощник режиссера Гоголя просто ненавидел, поэтому Федор не удивился бы, узнав, что Гончаров сам всю эту кашу и заварил, дабы подставить актера. Ведь, если так подумать, все сходилось именно на этом.       Ну нельзя опытному сотруднику театра испугаться обычного выхода актера на сцену до такой степени!       Хотя, если честно, с Гоголем действительно не все было в порядке. Он был в самом деле чокнутым, что можно было разглядеть с любого места внушительных размеров зрительного зала. Актер поразительно быстро вжился в роль Петра Верховенского, кажется, зная этого героя куда лучше его создателя и вызывая у последнего вихрь смешанных чувств по этому поводу. То, как Гоголь умудрялся многократно проделывать все разновидности сальто на тончайшей грани между реальностью и сценарием, выглядело порой жутковато, но режиссера полностью восхищало.       Один Достоевский не знал, как на это реагировать. Он не должен был присматриваться, замечать мелкие детали в поведении актера, но всякий раз делал это, повторяя себе, что это лишь из-за повышенных ожиданий и стремления к идеальной постановке своего собственного произведения.       По Николаю нельзя было сказать, что он осознает наносимый отношением к роли ущерб, а поэтому все лишь награждали его аплодисментами, хвалили и требовали «на бис». Всех все устраивало.       Но Федор уже отметил необходимость рано или поздно поговорить с актером об этом. Потому что… Ну, этим же должен будет кто-то заняться, да? Если все пойдет не по плану из-за излишней проникнутости Гоголя. Вот и все.       — Ну-ну, Ваня, он же извинился перед тобой! — Пушкин смерил коллегу осуждающим взглядом, однако на лице у него сияла теплая старческая улыбка, — И врач сказал, что все с тобой хорошо. Чего же ты так взъелся?       Все сложилось удивительно удачно, это-то да, но обида все ещё душила Гончарова по ночам и в те моменты, когда «актеришка» с надменным видом проходил мимо, не здороваясь и в целом на присутствие помощника режиссера никак не реагируя.       Иван Александрович засунул руки в карманы и ссутулился.       — Этот паршивец не извинился, Саш, — режиссер хохотнул и похлопал коллегу по спине, — Ты вообще его видишь? Он дичает на глазах.       И, чуть помолчав, задумчиво прикусив язык, добавил:       — И наглеет.       Пушкин окончательно размяк и сел в кресло, притянув Ивана Александровича на соседнее.       — Понимаешь, Ванечка, до премьеры осталось полгода, — режиссер мимолетно посмотрел на наручные часы, — Меньше полугода! И мы не смогли бы найти никого лучше.       — Плохо искали, — буркнул Гончаров, но свое агрессивное настроение с трудом проглотил.       — Коля быстро схватывает, Вань. Он талантлив и отлично справляется, — режиссер разговаривал с коллегой, как с капризным ребенком, — Да и Федя сказал, что он — то, что нам было нужно. Лучше него не существует.       Иван Александрович смиренно вздохнул и двинулся к сцене, прерывая репетицию своими возгласами о том, какие все вокруг непрофессиональные недоумки.       — Может и существует, конечно, но с нами работать согласился только Коля, — на порядок тише пробормотал Пушкин, будто это его дражайший секрет, уже себе под нос, — Нужно просто маленько потерпеть…       Внезапно что-то громко бабахнуло, поэтому все внимание режиссера было обращено к происходящему на сцене.       — Что там такое, Сергей Никола-       Вопрос так и остался оборванным на середине, поскольку ответ моментально сам всплыл на поверхность, стоило только прищуриться и посмотреть внимательнее.       Лампа, на которую техник и декоратор так долго жаловались и которую Пушкин пообещал починить ещё около месяца назад, сорвалась.       Прямо на Гончарова.       — Вызывайте «скорую»!

***

      Достоевский, Гоголь и Сыромятников сидели за столом местной забегаловки и то и дело ржали как кони. Из-за инцидента, произошедшего сегодня в театре, репетицию пришлось переносить на завтра. Федор, конечно, до последнего уговаривал Пушкина продолжить, поскольку там только началась одна из его любимых реплик, но режиссер приказал всем расходиться по домам, а сам залез в карету скорой помощи и свинтил вместе со своим помощником в ближайшую больницу.       — Такой себе повод для праздника, — взволнованно начал свою тираду декоратор, все ещё не понимая, почему у сценариста и актера такие радостные лица, — Человек пострадал во второй раз за неделю, а вы только высмеивать его и можете.       И, тем не менее, он добровольно согласился пойти с ними на данное празднество и вполне весело проводил время, когда на столе вновь появлялись намеки на алкоголь.       — Ой, Серёж, ну можешь представить, что это поминки, — отмахнулся Достоевский, беря очередную рюмку, — Давайте выпьем за несомненную везучесть нашего с вами любимого Ивана Александровича Гончарова!       — И пусть больничная койка будет ему пухом! — подхватил Гоголь.       Все трое рассмеялись. Совесть Сыромятникова за вечер больше ни разу не грызла.       В конце концов, Гончаров довольно много негатива вылил на них на всех, да и довольно часто оскорблял декоратора, задевая за живое, поэтому Сергей Николаевич разрешил себе ненавидеть помощника режиссера. Всего лишь один вечер.       — Федор Михалыч, — протянул сытый актер, откинувшись на спинку стула, — Давно у вас с Гончаровым тёрки?       Декоратор прикрыл рот рукой, чтоб собеседники не заметили его широкую улыбку. Уж он-то все знал об этом злосчастном духе соперничества.       — В смысле «тёрки»? Мы лучшие друзья, если ты ещё не заметил! — Сергей обомлел от такой «дружбы», — А вообще… Ладно, черт с тобой, так уж и быть!       Бармен иногда поглядывал в сторону самого шумного столика, думая лишь о том, как сложно будет выставить их за дверь через пятнадцать минут.       — У нас вся эта фигня ещё со школы началась. Он постоянно кулаками размахивал, я его словами поддевал, — Николай смотрел на сценариста так, будто то, что он рассказывает — самая интересная и полезная в мире информация, — Потом после выпуска разошлись, как я думал, навсегда, но встретились в одном универе. Там все продолжилось. Причин уже не вспомню, но мне всегда нравилось доводить его.       — Просто ты провокатор, — пожал плечами Сыромятников, пытаясь дрожащими пальцами подцепить пару купюр из кошелька, — И манипулятор. Хороший.       Сергей встал из-за стола, что-то пробормотал про такси и направился к выходу, пошатываясь, под пожелания счастливого пути от коллег.       — Манипулятор, значит? — Федор закатил глаза, — Мне начинать бояться?       Теперь Гоголь заметно оживился и придвинулся почти вплотную к столу — ребра сдавливало точно, чтоб быть ближе к сценаристу. Тот выглядел довольным и безмятежным.       — Конечно. Я как раз планировал натравить тебя на Гончарова.       — Тот раз был случайностью! — вспылил огорченный актер, — Кто виноват, что он такой пугливый?       — То есть этот раз — не был?       Николай на это обиженно фыркнул. Он так и остался недопонятым гением.       Темы для разговора потерялись, а времени до закрытия заведения оставалось все меньше и меньше — это было заметно по вздохам и суете бармена, поэтому совместными усилиями было принято решение собираться следом за Сыромятниковым по домам.       Они выглядели как самые настоящие пьянчуги.