Волки

Дождь бьет по крыше так громко, что Сириус просыпается от этого звука. Вместо тела под рукой чувствует простыню, еще хранящую чужое тепло. Он хмурится и открывает глаза. В комнате мрачно, и на мгновение он теряется, какое время суток сейчас. Сириус задирает голову и обнаруживает Римуса, сидящего у изголовья кровати, сложившего на него руки и смотрящего в окно. Одеяло сползло, открывая вид на его спину. Сириус рассматривает полосы шрамов, родинки на плечах, позвонки под кожей. Ему все еще трудно в это поверить — гораздо проще было осознать, что оборотни существуют. Сириус садится и потирает глаза, затем подбирается ближе и протягивает руки под руками Римуса, обнимая поперек груди, склоняясь лбом на его плечо. — Доброе утро, — Римус обхватывает его руки своими. Значит, утро. Сириус оставляет поцелуй на его спине. — Отец уже вернулся, да? Римус кивает. — По-моему, недавно ушел к себе. Вы говорили с ним... об этом? — О, да, — фыркает Сириус. — Столько впечатлений. — Все плохо? — хмурится Римус и поворачивает голову. — Нет. Он не в восторге, но сказал, что я сам решаю, что делать со своей жизнью. Вообще-то, я в основном молчал. Он вроде как думает, что мы с тобой давно вместе. — А это не так? — улыбается Римус и целует его в макушку. — Я иногда думал, что ты просто забыл предупредить меня об этом. Сириус толкает его в плечо и ложится обратно, а Римус тихо смеется. Какое-то время они слушают грохот дождевых потоков и шум ветра, пока Сириус не тянет Римуса к себе, сразу же находя его губы. Они могли бы делать это все лето, если бы Сириус не тормозил. Теперь их время ограничено, и он собирается целовать его так часто и долго, чтобы хватило до весны, хотя и понимает, что не хватит даже до конца недели. Когда рука Римуса спускается ниже, он стонет ему в рот и обхватывает за шею. — Не шуми сильно, — усмехается Римус и кусает его за угол челюсти. Сириус обожает это. Дождь постепенно успокаивается, и редкие лучи солнца протыкают тяжелые тучи. Сириус лежит на груди у Римуса и думает, могут ли они просто провести весь день в кровати. — А обо мне твой отец спрашивал? — вдруг произносит Римус. — Кто я, чем занимаюсь. — Сказал, что главное, чтобы я знал. — Он тебе доверяет. — Да, доверяет. Даже слишком. — Мне жаль, что я не могу рассказать ему. Сириус прикасается к его щеке и ведет большим пальцем вдоль шрама на переносице. — Здесь напрашивается какой-то троп, — улыбается он. — Охотник, который понятия не имеет, что его сын влюблен в оборотня. Хоть книжку пиши. Римус улыбается в ответ, а затем берет его лицо в руки и крепко целует. На протяжении трех дней они действительно прячутся ото всех, не уходя дальше двора. Римус помогает по дому, готовит еду, чувствуя себя немного не в своей тарелке из-за того, что вот так просто временно поселился в чужом жилище. Орион постепенно привыкает к ним, иногда даже разговаривает и шутит с Римусом как ни в чем не бывало. И никогда ни о чем не спрашивает; только на второй день отводит Сириуса в сторону и интересуется, когда тот собирается вернуться в библиотеку, потому что люди волнуются. Сириус просит его сказать, что он заболел, и отец молча кивает. Он не испытывает ни малейших угрызений совести. — Ты ему нравишься, хоть ему и не нравится, что ты ему нравишься, — говорит Сириус, пока они готовят ужин. — Не переживай, если бы отца напрягало твое присутствие, он бы мне сказал. Римус усмехается. — Слишком многим людям я нравлюсь этим летом. — Тебя просто нужно узнать получше. И все. — Или ты всех подговорил. — Я только вытащил тебя наружу. Им приходится ловить моменты, когда Ориона нет дома, но по ночам они все равно не могут оторваться друг от друга, и тогда Сириусу приходится прикладывать максимум усилий, чтобы не издать никаких слишком громких звуков. В идеале — совсем без них, чтобы утром никто не смущался. Сириус не думал, что это будет настолько тяжело. — Ты такой громкий, — Римус ведет рукой по его боку и поднимается, чтобы поцеловать в висок. — Зато ты тихий, — Сириус заводит руку назад и вплетает ладонь в его волосы. — Идеально подходим друг другу. Римус вжимается в него бедрами и оттягивает зубами мочку уха, мажет губами рядом по щеке и ведет языком линию челюсти. Сириус подается назад, давая ему нужное трение, и член Римуса скользит между его ягодиц. Он отводит волосы Сириуса на одну сторону, чтобы прижаться ртом к шее. Сириус хнычет в подушку от невозможности дотронуться до собственного члена. — Не бойся, ладно? — предупреждает Римус на ухо и приподнимает его за бедра. Сириус чувствует поцелуй на спине, затем на пояснице, а потом Римус выпрямляется и толкается между его ног. Приходится зажать рот рукой, чтобы заглушить стон. — Сведи ноги, — просит Римус и обхватывает его член рукой. Он не понимает, что хочет сделать Римус, но послушно сводит колени. Римус снова толкается, не останавливая движение руки, и тогда до Сириуса доходит. Боже. На секунду он ревнует Римуса ко всем, с кем тот спал и от кого научился таким вещам, как эта. Комната полнится их тяжелым дыханием и нечастыми звуками шлепков кожи о кожу, и Сириус, поглощенный всем этим, пропускает момент, когда Римус кончает. Ему самому требуется еще немного, и он тянется к своему члену, но рука Римуса по-прежнему там. — Я о тебе позабочусь, расслабься. Сириус готов расплакаться от любви к нему и скулит в подушку. Ко всему прочему, в эти дни Сириус не упускает возможности и рисует Римуса в любой удобный момент. Он невероятно вдохновляет его, что руки берутся за карандаш и бумагу быстрее, чем Сириус осознает, что делает. Иногда он просит Римуса позировать ему, замереть в наиболее удачном положении, которое взгляд Сириуса выцепляет случайно. Но чаще всего Сириус рисует его украдкой, пока тот занят своими делами. Один-единственный раз Римус засыпает у него на коленях, когда Сириус сидит на полу в своей комнате и читает, прислонившись спиной к кровати. Сириус опускает глаза на притихшего оборотня и понимает, что никогда не видел Римуса спящим, несмотря на то, что они уже несколько раз засыпали вместе. У него никогда не было возможности просто смотреть. Обычно Римус засыпает позже, а просыпается раньше Сириуса. И Римус на его коленях красивый и умиротворенный, одна рука лежит под щекой, другая просунута под ногой Сириуса. Хочется провести кончиками пальцев по его спокойному лицу, но Сириус боится, что потревожит чуткий сон Римуса. Он откладывает книгу и тянется за листом бумаги. Возможно, это первый и последний шанс нарисовать его таким. Рисовать в позе, в какой вынужден сидеть Сириус, неудобно, ему приходится немного нагибаться вбок, а рука быстро затекает. Но это все мелочи в сравнении с тем, какое сокровище Сириус оставит в своей тумбочке среди остальных рисунков с Римусом. По удачному стечению обстоятельств Римус просыпается только когда Сириус, довольный тем, что получилось, откладывает рисунок в сторону. Сначала рука выползает из-под бедра, затем Римус переворачивается на спину и зевает, прикрывая рот ладонью. Сириус тут же вплетает пальцы в его вьющиеся волосы и чешет за ухом. Римус открывает глаза и сонно улыбается ему. — Рисовал? — С чего ты взял? Римус хмыкает и протягивает руку, чтобы достать карандаш из волос Сириуса. Они волнами спадают на плечи, и Сириус принимает поражение. — Ладно. Хочешь, покажу? — Конечно. Сириус берет рисунок и сует в руки Римуса. Тот поднимается, садится плечом к плечу и смотрит. — Почему на твоих рисунках я всегда выгляжу лучше? — Я передаю ровно то, что вижу. — Красота в глазах смотрящего, понял. — Римус кладет свой портрет на тумбочку и снова зевает. — И я смотрю на тебя. Римус резко прекращает зевать и наклоняется немного вперед. Его брови на миг приподнимаются, а потом он переводит взгляд на Сириуса, так и не отняв руки от лица. Возможно, его взгляд слегка напуганный или даже настороженный. Сириус издает смешок. — Что? Римус отрицательно качает головой и опускает руку. — Поверить не могу в то, что ты существуешь. Сириус против воли заливается краской. — Могу сказать то же самое о тебе. Конечно, следующие десять минут — или десять часов — они целуются. Той же ночью Сириус наконец спрашивает про Дору. Они лежат, крепко обнявшись, спрятавшись друг в друге, Римус как обычно перебирает волосы Сириуса, а Сириус прижимается губами к его плечу. Ему приходится немного отстраниться, чтобы сказать: — Я хочу кое-что узнать. — Все что угодно, — шепчет Римус. — Это касается Доры. Как она появилась в вашей стае? Рука Римуса замирает, и он сдвигается немного назад, чтобы посмотреть на Сириуса. — Была обращена в два года. Ты спрашиваешь не из праздного интереса? — Есть кое-какие предположения. — Ну, они верные. Сириус хмурится. — Откуда ты знаешь, о чем я? — Да брось, с твоей-то наблюдательностью ты уже должен был сложить два и два. — Чувствую иронию в твоих словах. — Нет, я говорю искренне, — мягко улыбается Римус. — Скажи, о чем думаешь, и я уверен, что только подтвержу это. — Ладно. Ты как-то назвал Дору полным именем. Нимфадора. А я знаком с семьей Тонкс и недавно услышал, как Андромеда произнесла ее имя, когда рассказывала о том, что потеряла ребенка. Навряд ли в округе много Нимфадор, значит, это и есть та самая Нимфадора. Ее не убил волк, ее укусил оборотень. И, я думаю, это был твой отец, если правильно сопоставляю временные отрезки. — Вот видишь. Ты все правильно предположил. — Дора знает о своей родной семье? — Немного знает. Не могу точно сказать, что Дора чувствует по этому поводу, потому что она не очень любит поднимать тему родителей. Но она действительно была слишком маленькой, чтобы привязаться к своей семье. Ее место в стае. Сириус вздрагивает и прислоняется лбом к его груди. — Это так неправильно. Хотя бы по отношению к Тонкс. — Я знаю. Но ничего уже не поделаешь. — Думаю, им было бы легче, если б они знали, что их дочь жива. — Или же они бы посчитали смерть лучшей участью, чем ликантропию. — Нет, только не Андромеда, — говорит Сириус, но уже не так уверенно. — В любом случае, никто все равно не должен знать про оборотней. Сириус разочарованно выдыхает. — Гадкая история. — Да. Очень. На четвертый день Римус прощается с ним. После ласковых прикосновений утром, они лежат в кровати и смотрят друг на друга. Сириус каким-то шестым чувством понимает, что Римус уйдет именно сегодня. Он сталкивает их лбы и обхватывает лицо Римуса ладонями, будто может задержать его. В комнате тихо и тепло, и слова, прозвучавшие в этой тишине, подобны булыжнику, влетевшему в окно: — Я должен идти. Сириус хмурится и тяжело выдыхает. Он знает. Но говорит совершенно другое: — Останься. Ты не можешь уйти так скоро. — Мне жаль, милый. Я хочу остаться, но не могу. — Еще день? — предпринимает попытку Сириус. — А на завтра ты попросишь еще один, — издает тихий смешок Римус. — Не отсрочивай неизбежное. Я ведь вернусь. Сириус цепляется за него руками и ногами, прячась у шеи. Римус обнимает его в ответ и зарывается носом в волосы на макушке. Сириус представляет, как его конечности настолько крепко хватаются за Римуса, что тому ничего не остается, как забрать Сириуса с собой. — Хочешь, задержусь до вечера? — сдается Римус через несколько минут. — Хочу, — голос Сириуса глухо сталкивается с его кожей. Весь день они почти не выползают из кровати. Орион, как будто зная, что происходит, покидает дом утром и не возвращается до самой ночи. Сириус поверить не может такой удаче. Под вечер они спускаются на первый этаж и разваливаются на полу с проигрывателем и пластинками, которые Римус еще не слушал. Он выглядит по-настоящему огорченным из-за того, что не успеет прослушать их все. — О музыке ты жалеешь, а от меня уже утром хотел уйти. — Что я могу сказать? Ты звучишь потрясающе, но если бы ты еще и пел как Смит или Моррисон. — Кто сказал, что я не могу, — говорит Сириус, рассматривая обложку альбома The Cure. — Ты умеешь петь? — чересчур сильно удивляется Римус, что могло бы даже обидеть, но Сириус лишь смеется с его реакции. — Не только у тебя есть секреты. — Почему ты молчал? — К слову не приходилось. Вот, пришлось. Римус смотрит на него с нечитаемым выражением на лице. — Теперь я должен отсосать тебе. Сириус смеется только сильнее. Римус опрокидывает его на спину и пробирается руками под футболку, втягивая в поцелуй. Он как будто непроизвольно потирается о него, и Сириус решает, что им сейчас нужно не это. — Можно я? Сириус не зря говорил, что Римус тихий: это тяжелое дыхание, низкие глухие короткие стоны, иногда хриплые ругательства. Но он отстраняется, доводя его до края рукой, и Римус рычит. Он кончает, а Сириус стонет только от этого звука, вжимаясь лицом в его бедро. — Делай так почаще, боже, — говорит Сириус, когда оба восстанавливают дыхание, и приподнимается на локтях. — Вот, что тебе нравится, — улыбается Римус и проводит рукой по его щеке. — Да, — просто отвечает Сириус. — Ты же волк, давай, используй свои волчьи штучки. Теперь очередь Римуса смеяться. Он дотрагивается до его рта, вдавливая большой палец в нижнюю губу, из-за чего рот Сириуса приоткрывается. — Будь осторожнее в своих желаниях. Сириус скулит. — Как я должен буду отпустить тебя, если ты говоришь такие вещи? Когда небо темнеет, они выбираются во двор и садятся на скамейку. Сириус прижимается к Римусу со спины и оставляет одну руку на его бедре, другой обхватывает за живот. — Чего ты не умеешь делать? — спрашивает Римус. Сириус хмыкает. — Охотник из меня никакой. — Повезло мне. Сириус проводит рукой до его колена и обратно, прижимаясь губами к плечу. Он вспоминает тот день, когда увидел волка посреди поляны и собирался выстрелить, но не смог. Это было полсекунды до Судного дня, когда неверное решение уничтожило бы абсолютно все. Он вздрагивает и сжимает Римуса в объятиях крепче. — Замерз? — Рука ложится поверх его руки. — Нет, — Сириус кладет подбородок на плечо Римуса. — Все хорошо. Они смотрят на звезды, появляющиеся в черном небе, слушают, как совы пролетают мимо. Серп луны, уже начавший набирать силу — не тонкая полоска света — слабо льет на лес свои лучи. Сириус понимает, что теперь всегда будет следить за луной. Он исползает вдоль и поперек каждую ее фазу до дня, выучит все последующие полнолуния. Сириус касается губами уха Римуса, а из его горла сами по себе начинают литься слова; сначала шепотом, потом, когда он снова опирается подбородком о плечо Римуса, голос обретает силу и уверенность. Сириус негромко поет ему первую пришедшую на мысль песню. Что-то из фольклора. Он чувствует, как Римус осторожно застывает в его руках и прислушивается. Через какое-то время Римус поворачивается, и Сириус тут же сбивается, опуская глаза. — Не смотри, я смущаюсь. — Значит, утром в рот мне... Сириус тут же закрывает упомянутый рот рукой. В глазах Римуса блестят искорки веселья, а Сириус щурится на него. — Если я умею петь, это не значит, что мне легко это дается, когда на меня смотрят. Тем более ты. — Тем более я? — спрашивает Римус, когда Сириус убирает руку. — Мне иногда дышать сложно, когда ты смотришь на меня. Не то что петь. — Да, это я заметил. — Я не знал, что способен столько чувствовать, — скорее себе, чем ему, говорит Сириус. Римус берет его за подбородок и целует. Сириус закрывает глаза и выдыхает через нос, обхватывая его нижнюю губу своими. Обычно Римус не может удержаться от того, чтобы не пустить в ход зубы, но сейчас Сириус чувствует непреодолимое желание прикусить его губу, что и делает. Он оттягивает ее, а затем целует верхнюю, после чего сталкивает их языки. Сириус любит этот момент больше всего. Рот Римуса — его новая и единственная религия, но первый раз провести по его языку своим — прямая дорога в секту, где правят темные маги и дьявол.  Поцелуи перемещаются на шею, пальцы оттягивают ворот кофты. Римус остается там надолго, всасывая кожу и прикусывая. Сириус думает, что так останутся засосы, и понимает, что Римус делает это намеренно. Что ж, Сириус слабый и безвольный человек, чтобы остановить его. Он хочет эти метки везде. Как напоминание, что Римус действительно существует и любит его. Как свою пару. Искренне и до конца. Звучит как сказка для детей, если спросите Сириуса. О принцах и принцессах, драконах и вечной любви. Что-то, чтобы дать надежду подрастающим девочкам и мальчикам. Но вот он здесь, в его руках оборотень. У него желтые глаза и волчьи повадки, широкие плечи и несколько шрамов по телу. И он любит его той самой вечной любовью, ради которой даже не пришлось бороться с драконом. Когда-то Сириус думал, что любви для него не существует. Теперь он не знает, как вместить ее в себя всю. Римус отстраняется и смотрит на него. Сириус облизывает губы, а в следующее мгновение стягивает с себя безразмерный свитер, оставаясь в футболке, и надевает на Римуса. Римус молча просовывает руки в рукава, а потом Сириус поправляет его взлохматившиеся волосы. Несмотря на то, что свитер больше, чем вся остальная его одежда, он все еще коротковат Римусу по рукам, и Сириус закатывает рукава до локтей. — Не портрет, — говорит он, опуская руки перед собой, вперив взгляд под ноги, — но тоже, думаю, неплохо. — Неплохо, — тихо подтверждает Римус, а потом зовет его: — Эй. Сириус поднимает глаза. Римус оборачивается и смотрит на небо, словно ищет что-то, а потом возвращается к нему. — Смотри, — он притягивает его к своему боку. Сириус обнимает Римуса за талию. — На что? Тот протягивает руку и указывает куда-то вверх. Сириус пытается посмотреть с его ракурса, а Римус продолжает: — Твоя звезда. Рядом с луной. Сириусу требуется какое-то время, чтобы найти звезду. Луну-то видно лучше всего. И он находит. Его сердце разбивается на миллионы осколков, а потом собирается вновь; становится более чистым, более прочным. — Всегда вместе, — тихо говорит Сириус. — Вот видишь, — улыбается Римус и поворачивается к нему. Пальцы ложатся на линию челюсти и нежно проводят до подбородка. — Все будет хорошо.