По долгу службы.

Никогда еще меня так не радовало услышанное из чьих-либо уст мое имя. Переместив пальцы с запястья на ладонь, я несильно сжала ее мягкую и изящную ручку, поглаживая костяшки большим пальцем. Разрываемая пополам чувствами, я стояла, смотря в безумно глубокие глаза музыкантки, нервно улыбаясь и уже не силясь остановить навернувшиеся на глаза слезы. Сначала две горьких капли, почти сразу переросшие в тонкие струйки, упали на мои раскрасневшиеся щеки. Громко и отрывисто всхлипывая, шмыгая забитым носом, я бросилась на шею узнавшей меня давней подруге. Как же парит душа и как же безумно необходимым кажется мне сейчас эта простая, но так мало кому доступная вольность. Я плачу. Кто бы мог подумать! Катя Смирнова, школьная забияка, сплетница и институтская мегера, не терпящая промашек и закрывающая все сессии на отлично, прямо у всех на виду стоит в обнимку с кем-то, да и еще навзрыд плачет. Да плевать. Плюнуть, только это и хочется сделать прямо в лицо всем тем, кто даже думать посмеет меня упрекнуть. Мне все равно. Все равно на чужое мнение и порицания других. Кому все это надо, когда сейчас я могу до преступного свободно находиться рядом с ней, трогать и гладить ее, прижимать к себе. Когда могу, пьянея от вольности, вдыхать запах ее белоснежной, только что выстиранной рубашки, слышать поры ее кожи, витать в облаках дурманящего запаха ее волос, пахнущих лесными ягодами. Маленькие, аккуратные ручки робко обвивают мою спину, и их хозяйка тоже вовлекается в процесс. Оба наших облаченных в официоз тела плотно облегаются одеждой, поэтому я буквально ощущаю каждый изгиб худого, но крепкого тела скрипачки. Голову посещают безрассудные, полные адреналина и вожделения мысли. Хочется по собственнически спустить руки с лопаток на талию, вырвать тщательно заправленную рубашку из-под юбки, прикоснуться к округлому животику, ощупать выступающие ребра, дотронуться до мягкого, хлопчато-бумажного, туго облегающего белья. — Кать… я так скучала… — тихо шепчет на ухо, наполненный в одно и то же время грустью и радостью голос. Сердце стучит как тяжелый молот по наковальне, постепенно наполняясь счастьем, и еще больше слез вместе с громким всхлипом облегчения вырывается из меня. — Я тоже… Поль, — глотая слезы, шепчу я в ответ. Мимо, оборачиваясь на нас и иногда перешептываясь, проходят люди, а мы стоим под выездной аркой, держа друг друга в объятиях, и ничего из этого не важно.

***

Взявшись за руки, мы сидим на обтянутых кожей сидушках в почти полностью пустом вагоне московского метрополитена, пока салатовая ветка несет нас от Трубной на юг, в сторону Волжской. С самого моего приезда я была более чем очарована столичным метро. Резные колонны, гранитный пол и стены, памятники, барельефы, подвесные люстры и море света. В первые месяцы меня поражало буквально все — от размеров размещенной на карте подземной сети передвижения до приходящего каждые две минуты состава. Я по-настоящему полюбила мерный стук колес, отбивающий стройный ритм; добрый женский голос, предостерегающий о закрытии дверей и никогда не забывающий напомнить не оставлять свои личные вещи в вагонах; неописуемый запах газет, горячих булок… Положив футляр на колени, а руки на футляр, Полина мирно отдыхала от, как выяснилось, судьбоносного концерта, положив голову на мое плечо. Я же была просто счастлива сидеть рядом с ней и, не думая, держать за руку в столь важный для нее день. — Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Волжская, — огласил диктор, когда дверные створки с шипением затворились на Печатниках. — Полин, пора, — слегка потрепав соседку по плечу, сказала я. Девушка хмыкнула и поерзала на сидении, но все же встала и потянула меня за собой. Состав с гудением прибыл на станцию и, щёлкнув, распахнулся. Неспешно мы прошли по длинному перрону, поднялись вверх по лестнице, освещенной цилиндрическими светильниками, и, миновав турникет, наконец вышли в переход. Несмотря на довольно поздний час, здесь все еще сидела морщинистая, одетая в безразмерное платье, продающая цветы бабушка. Я расценила это как своего рода знаю и воспользовалась возможностью возместить упущенное в театре. Руки Полины теперь обременились еще и влажным, обернутым в пленку букетиком, за который я была удостоена видом алеющих щек и сердечной благодарностью музыкантки.

***

Тесная кабина лифта, заставляющая нас стоять лицом к лицу, от чего в голове прыгали и обжигали навязчивые мысли, а грудь распирало желание, наконец отворилась и дала нам возможность выйти на пропахшую сигаретным дымом лестничную клетку. С каждой стены нас приветствовала типичная двухцветная покраска и пронумерованные прямоугольники тяжелых металлических дверей. Полина поторопилась в левую сторону, к ближе всего находящейся к поднимающимся ступеням квартире, попутно не пойми откуда выуживая небольшую, увешанную ключами и брелоками связку, и звеня ими пока вставляла нужный в замочную скважину. Хорошо смазанный механизм громко и четко щелкнул три раза, и стальная преграда уступила нам проход. Помнится, еще до переезда мне довелось один раз побывать у Полины. Старый, но надежный дом, заполненный картинами, чучелами зверей и прочим хламом который ее дед не мог или не хотел выкинуть. Там пахло старостью и деревом. Нынешняя же квартира Полины, а точнее прихожая, благоухала расставленными на видимом прямо с порога, кухонном подоконнике цветами в горшках, ноткой горячего после стирки белья и мягким ароматом средством для мытья полов. Я пробежалась глазами вокруг, но не нашла ничего примечательного, кроме большого зеркального шкафа рядом с банкеткой для обуви и картины длинноволосого, одетого по-старо-европейски мужчины, вывешенную на стене по пути к кухне. Полина наспех сорвала с себя берет и скинула с плеч черную жилетку, оставляя лишь рубашку и красивый женский галстук. Убрала снятое в шкаф, после сковырнула пятки ботинок носками и закинула их на полку банкетки. — Разувайся, снимай верхнюю одежду, располагайся на кухне, я сейчас прийду, — сказала она себе за спину, спеша скрыться за дверью в гостиную. Кивнув, я не спеша выдавила золотые, с орлами на них, пуговицы из петель, разъединила пряжку пояса, и сняла мой нарядный китель. Зеркальная дверь шкафа в точности отражала то, как я, оставшаяся в белоснежной рубашке с пока пустыми хлястиками и закрепленным на ней золотой скрепкой с гербом, черном галстуке, бережно цепляю вешалку за крючок в стене и затыкаю пилотку за вновь застегнутый ремень. Маленькая кухонька, на которой еле как умещается холодильник, столик, небольшой диванчик и остальная нужная для готовки техника выглядела более чем приемлемо и дружелюбно. На застеленном тканной скатертью столе стоит блюдце с фруктами, а за ним вазочка с конфетами в пестрых обертках. Я подцепляю одну подушечками пальцев и верчу перед глазами. «Кара Кум» гласит поблескивающая надпись на фоне пустыни и идущих по ней верблюдов. С шуршанием разворачиваю и отправляю конфету в рот, который тут же наполняется приятным шоколадным вкусом. Всегда любила большое разнообразие этих продающихся поштучно или на вес маленьких конфеток, которые так приятно потреблять за чаем. За окном уже сильно стемнело и я зажгла свет. Совсем скоро после этого ко мне зашла и прикрыла за собой дверь Полина, за эти пять минут сумевшая преобразиться до неузнаваемости. Густой каскад волос уступил стянутому на затылке хвосту, формальная рубашка и длинная юбка превратились в легкий японский халат с усатым драконом. Говоря откровенно, увидев Полину в официозе, никогда бы не подумала, что она может так одеваться дома. — Голодная? — коротко спросила скрипачка, потянувшись к дверце холодильника. — А то я сама просто умираю от голода. Желудок опустел и начинал ныть. Я коротко кивнула. Полина вынула из холодильника накрытую крышкой кастрюлю и тут же поставила ее на плиту. Пару секунд щелкал стартер, затем до ушей донесся звук высвободившегося и тут же сгорающего газа, а дальше на кухне повисла неловкая тишина, разбавляемая только мерным стуком ногтей Полины по столешнице, затем одиноким громким вздохом. — Десять лет. Давно ж мы не виделись, — выдала хозяйка квартиры, поворачиваясь ко мне и осматривая, изучая меня, будто в первый раз видит. — Да уж… — это единственное, что я могла ответить. Мысли сейчас были заняты не разговором, а преобразившейся подругой, от вида и осознания реальности которой все мягко трепещало в груди и пьянило голову. Погрузившись в воспоминания, я и сама не замечаю, как развязывается мой язык, как разговор переходит из простого перебрасывания редкими фразами в обсуждение школьного времени, приправленное шутками. Полина немедленно вспоминает, какой невыносимой сплетницей и язвой я была, на что я шутливо тыкаю её в бок, помогаю разлить горячий суп и парирую тем, что она была заучкой. Мы вместе снова проживаем ту зиму в поселке. В памяти всплывают тёплые девчачьи разговоры и славная, потревоженная событиями той зимы атмосфера детства. Сытный ужин не омрачается упоминаниям ни об исчезновениях, ни о смерти Антона. Мы не трогаем эту тему, коротко обмениваясь понимающими взглядами и молчаливыми кивками. Нам обеим тяжело вспоминать произошедшее. На улице совсем стемнело, и лишь редкие уличные фонари мелькали во мгле малозаселенного района за окном. Одна единственная лампа, запах домашнего супа и тесная кухня, где наш дуэт пристроился друг напротив друга за простым советским столиком, наполняло душу чем-то тёплым и до боли домашним. Вечер продолжается рассказами о выбранном жизненном пути. Немного сбивчиво и умалчивая некоторые детали, я излагаю о своем стремлении пойти по стопам отца, про новых подружек-однокурсниц, про тяжелый, но в то же время веселый первый курс, когда все на потоке по новому привыкали к армейской жизни, утопали в конспектах и наизусть учили все, что давали. И конечно же про сегодняшний выпуск. В свою очередь Морозова много говорит о музыке, о прекрасном чувстве «окрыления», про переезд и суровый подбор в консерваторию. С жаром в глазах излагает то, как впервые попала с свою среду обитания, с восторгом вспоминает первые месяцы учебы. Я понимаю не все, что говорит подруга, улавливаю лишь крупицы сути, однако даже слушать счастливую и тихо смеющуюся Полину уже так прекрасно. Её щёки слабо алеют, взгляд смягчается, сердце бьёт громким набатом, смешиваясь с приятным голосом скрипачки. Удивительно, как быстро и, несмотря на временной разрыв, нас с ней разделяющий, я смогла привязаться к этому месту и вновь оттаять к милой музыкантке. Я уже чувствовала себя частью Полининого мира, созданного, кажется, только для нас двоих. Здесь, на кухне, мы можем болтать хоть целую вечность, никто не осудит, никто не помешает.

***

Когда суп и пирожки сменились чаем с конфетами, доканчивая очередную университетскую историю, я заметила, что стрелки на отцовских «командирских» часах сменив дату в окошке, давно скользнули за полночь. Ужин затянулся, мы обе зеваем, и как бы мне не хотелось, но встреча близится к своему логическому завершению. Мне кажется странной даже мысль, что мне сейчас придётся расстаться с ней, возможно навсегда, и даже не объяснившись. Нет, этого не может быть, я не могу это так оставить, надо что-то сделать. Я замолкаю, опустив голову и поджав губы, упираюсь руками в столешницу. — Поль, я понимаю, уже поздно, но выслушай последнее, что я скажу, я должна кое в чем признаться, — сердце колотится быстро, воздуха резко стало меньше, а в голове так много всего. Как она отреагирует на это? Она ведь может сказать что угодно, даже может попросить уйти или бросить что-то грубое. «Ни шагу назад», отступать уже поздно, будь что будет. Я поднимаю глаза, беру ее маленькую мягкую ладонь в свою. — Ещё со школы я смотрела на тебя совсем не как на подругу, — слова были громкими и давались тяжело. Моя собеседница молчала. — Тогда, десять лет назад, меня как громом поразило чувство. Чувство, сильнее изумления от происходящего в поселке, терпче, чем простое увлечение, — я глубоко вздохнула и пошевелила языком, кровь стучала в висках. — И что поразительно, к тебе, к моей лучшей подруге, к девушке. На фоне всего, что случалось вокруг, в контраст серым зимним будням, ты представала передо мною в непонятном ареоле, будто светилась счастьем, и меня тянуло к тебе, словно мотылька к свету. Тогда я не могла понять, почему же меня так влечет. Я даже в какой-то мере боялась этого, но даже тогда не переставала мечтать о тебе, даже при том, что не хотела себе в этом признаться. — Я погладила ее ладони и отвела глаза. — По злой иронии, лишь после переезда, потеряв тебя на 10 лет, я поняла, что чувствовала и что ты для меня значишь. Снова на кухне повисло давящее на сознание молчание. Момент тянется долго. Скрипачка подняла уверенный взгляд, и сердце замирает, не зная чего ждать. — Катя… — Выдавливает она слегка дрожащим голосом. Её глазки блестят и смотрят счастливо-счастливо. — То, что ты сказала… это так внезапно, но от того невероятно красиво и волнующе. В твоих словах я будто слышу музыку твоей души, как по нотам читаю! — Полина накрыла тыльную часть моей ладони своей и на мгновение прикрыла глаза, видино, собираясь с мыслями. — Ты мне тоже далеко не безразлична, Кать, — девушка переплетает свои пальцы с моими, поглаживает мои грубые костяшки нежной подушечкой большого пальца.— Не безразлична, ведь сама я была подобным образом околдована, тобой, — она тряхнула головой, прогоняя краску с щек. — Знала бы ты, как я рыдала, как грустила первые месяцы без тебя. Но когда печаль прошла, я стала изливать свои чувства в скрипке. Сколько же тетрадей я исписала посвященными тебе мелодиями… — Полина ослепила меня белизной зубов на счастливом красном лице. — Ну а теперь, когда, по воле судьбы, мы снова вместе, я не постесняюсь сказать тебе это, Катя. Я люблю тебя. Эти слова, а также ощущение прикосновения стройной ноги к моей ляжке, заставили мое сердце пропустить удар, попутно впрыснув в кровь адреналин. — Люблю! — сказала она уже громче, после чего перегнулась через стол и, прикрыв глаза, поцеловала. Вышколенное за пять лет армии сознание просто отказывалось верить в реальность происходящего. Мифическая встреча с шансом один на миллион, неуставные близкие отношения, мое глупое признание, на которое она ответила взаимностью — все это просто не могло быть правдой. Однако было, и доказательством тому служила жадно поедающая мои губы Полина. Сопротивляться нет смысла, да я и не пытаюсь. Наконец, прогнав от себя все мысли, я тоже вовлекаюсь в процесс. Прикрыв глаза, я высвобождаю ладонь и кладу ей на щеку, поглаживая. Какое-то время мы просто наслаждаемся доселе желанным и запретным для обеих контактом, но наконец, изголодавшись по воздуху, мы мягко прерываемся и глупо улыбаемся друг другу, обмениваемся тёплыми взглядами. Затем, не говоря ни слова, оставив грязную посуду прямо на столе, мы покидаем кухню ради маленькой гостиной и пухлого оранжевого дивана, на который Полина не замедлительно толкает меня. Сама же она наседает сверху, поймав мои ноги в плен своих колен. Руками она неспешно, будто изучая, равномерно поглаживает меня по животу, ребрам, добирается до груди. Хищно оскалившись, она уверенно тискает все больше наливающуюся кровью округлость, дразня уже изрядно твердые соски. Наконец наигравшись, она приближается и снова накрывает мои губы своими. Тем временем я сижу в полном оцепенении, поглаживая ее сквозь полы халата и не решаясь предпринять ничего большего. Музыкантка вновь начала блуждать руками где ей только вздумается и попутно одну за другой расстегивать пуговицы моей рубашки. Заметив мою нерешительность, она мягко взяла мою кисть и скользнула ею под халат, кладя ее себе на ключицу. Слегка осмелев, я позволила себе легкое поглаживание, ощущая рельеф белой груди Полины. Под подушечками пальцев ощутимо громкое и четкое сердцебиение. Странно, что в груди такой хрупкой девушки может быть настолько мощный аппарат. Разделавшись с рубашкой, Полина отстранилась, и в темноте комнаты блеснули ее искрящиеся возбуждением глаза. Сделав серьезный вид, она оценивающим взглядом прошлась по мне сверху вниз, затем, причудливо поджав губки, взяла за галстук. Черная ткань натянулась, сверкнув золотой скрепкой с орлом, и музыкантка потянула за нее, тем самым притянув меня к себе. Сделав это, она легонько чмокнула меня и, игриво смеясь, соскочила на пол. Грациозно крутясь и пританцовывая на одних носках, Морозова отошла к стоящей в тени двуспальной кровати и спиною, не прерывая зрительного контакта, влезла на нее, встав на колени. В лунном свете, бьющем в окно, были видны смутные движения ее рук, неспешно развязывающих простой узел на халате. Поясок поддался, наконец позволив половинам ткани отпрянуть в стороны, обнажая взору гладкие бледные ляжки, простое черное белье с бантиком, плоский животик с аккуратным пупком и до жути манящие к себе очертания прекрасной упругой груди, все еще слегка прикрытой халатом. — Иди ко мне… — чарующе шепчет Полина, мягко маня меня рукой.

***

Утро приветствует первыми лучами солнца, светящими прямо в глаза и уже въевшейся в самое мое существо невозможность спать после шести. Хорошая у меня выучка. Полина лежит на боку, прижимаясь лицом к моей ключице, обвив талию руками и закинув одну ногу на мое бедро. Я откидываю жаркое одеяло, чувствуя прохладу на теле, и громко зеваю. Мышцы немного свело, я отнимаю руки, до этого обнимавшие Полину и прижимавшие её ближе к себе. Я пытаюсь мягко отодвинуть скрипачку, дабы незаметно высвободиться, но та уже мычит и обдает меня тёплым сонным взглядом из-под век. Внутри немного колит. Сама проснулась «по уставу», еще и Полину разбудила. Последняя подбирается выше, целует в щёку, перекатывается на спину и потягивается. — Одного из прекраснейших сотен утр, которые мы проведём вместе, — скрипачка снова поворачивается и обнимает меня, оставляя поцелуй на шее. Затем, наблюдая высыпавшие на коже мурашки, слабо улыбается, проводит рукой по волосам, тянется за ещё одним, уже менее невинным поцелуем. Я не противлюсь, позволяю ей снова хозяйничать над моим телом. Ее губы жадно накрывают мои, оставляют влажные следы на подбородке и под носом, сводя меня с ума. Прямо как вчера, мягкая рука скользит по бедру, не спеша поднимаясь выше, гладит живот, переходит на ребра и наконец достигает груди, от чего сосок слегка наливается кровью. Я беру инициативу на себя, слегка облизываю ее нижнюю губу, заставляя рот приоткрыться, и проникая языком внутрь. К низу живота тут же устремляется электрический разряд, голова кружится от удовольствия. Тот единичный урок от старшекурсницы не прошел даром. Я провожу ладонью от ее спины, щупаю мягкий бок и изгиб талии, добираюсь до округлых ягодиц, и все это, пока наши языки продолжают бороться. — Обожаю поцелуи по-французски, — мечтательно промурлыкала Полина, отстраняясь и нависая надо мной. Я, улыбаясь, погладила ее щеку фалангами пальцев, затем мягко выбралась из-под Морозовой, села на кровати, свесив ноги на пол. — Вчера я умолчала кое о чем, Поль. Я скоро уезжаю на службу. Далеко и на очень долго, — слова даются трудно, а на душе становится тяжело, ведь я знаю, как сильно буду скучать по этим глазам и по таким мягким поцелуям. Удивительно, как можно привязаться к кому-то всего лишь за один день! Разминаю лицо руками, попутно силясь собрать мысли в кучу, заранее отделив их от эмоций. К худой мускулистой спине прижимается упругая грудь, чужие рот и нос касаются шеи, опаляя кожу дыханием. — Не успев появиться, ты уже покидаешь меня, снова, — грустно бормочет Полина мне в шею. Не хочется бросать Полину. Хочется просто обнять ее сейчас, в чем есть сбегать на кухню и принести легкий завтрак, потом провести в постели весь день. А когда надоест, рвануть за город и потеряться в лесах, блуждая средь деревьев, в окружении дурманящего аромата трав и цветов. Выдохнуть, отключить голову, не думать о том, что будет дальше. — Прости, — говорю спокойно. — Но я обязана. В этом смысл моей жизни, Полина, я сама выбрала ее для себя. В комнате повисает оглушительная тишина. Я медленно поднимаюсь с кровати, вздрагивая, когда холодный воздух касается кожи, больше не защищённую одеялом. — Я пойду поставлю чайник. Внезапно Полина хватает меня за руку и, обернувшись, я увидела краснеющие мокрые глаза Морозовой. Это зрелище навевает грусть, но также и нежность. Я нагибаюсь, снова кладу ладонь ей на щеку, она не медлит и обвивает мое предплечье, будто бы стараясь удержать, чтобы меня не унесло. Накрывая и вторую щеку, держу ее исполосованную слезами картинную мордочку меж ладоней. Ее блестящие сапфировые глаза смотрят с надеждой. Я целую ее так нежно, как только могу, легко покусывая пухлые губки, глажу кожу под пальцами. — Поль, я же не прямо сейчас исчезну, — шепчу я ободряюще, наконец оторвавшись от столь желанных губ. Видимо это ее успокаивает, и она, хоть и нехотя, но отпускает меня. Я быстро, как учили, надеваю аккуратно разложенную на стуле форму, другой одежды у меня нет. Оставляю Полину одеваться, а сама удаляюсь на кухню. Там сразу ставлю чайник, вынимаю из-под плиты кастрюлю, шарю в шкафчиках и нахожу гречневую крупу. Давно привыкла завтракать кашей. Вода, соль, чуть масла и два стакана крупы, тут все просто. Газовая плита хорошо и быстро делает свое дело, и через каких-то двадцать минут завтрак уже готов. На стол водружается две кружки, исходящие паром, и тарелки, полные сдобренной маслом каши. Из открытой форточки веет утренним бризом с реки, пока на горизонте солнце медленно выплывает из-за хребта многоэтажек, золотит воду. С улицы слышен запах лета, травы, цветов и города, нет, московский запах нельзя просто приобщить к запаху города, это что-то другое, что-то особенное, все равно, что пытаться угадать, чем же пахнет в метро. Поют птицы, шумит листва, ревут машины, осколки ярких лучей разлетаются по комнате, а я в смятении сижу над дымящейся кашей. Все вокруг купается в счастливой атмосфере молодого, только рождающегося дня конца жаркого июня, тогда как для меня этот день словно дамоклов меч, нависает, прижимает к земле вместо того, чтобы окрылить и дать свободу. Каша медленно исчезает из тарелки, чай утекает из чашки, обжигая, напоминая о вчерашнем вечере. Рот снова наполняется вкусом шоколада, на этот раз «Вдохновение», как иронично. Полина молча сидит напротив, поглаживая мою руку своей ладошкой, не хочет отпускать, силится принять. Я глажу ее в ответ, хоть и сижу, потупив глаза. Мне надоедает это напряжение, эта витающая в воздухе вязкость. — Пойдем, Поль, — заявляю я, наконец посмотрев ей в глаза. — Я хочу гулять. Полина улыбается, буквально начинает сиять. Она вскакивает и бежит в спальню переодеваться. Я жду ее в прихожей, старательно разглаживая и поправляя форму. Выпуск выпуском, а патруль не приемлет неподобающего вида, только не хватает получить замечание в первый же день в новом звании. Я похлопала по карманам на кителе. В левом нашлась заветная корочка удостоверения личности, где еще вчера вечером старый полковник мозолистой рукой старательно заполнил все нужные строчки и, похвалив, поставил четкий штамп. Я вспомнила еще одну вещь. К счастью, прямо в прихожей на столике стоял обычный стационарный телефон, серый с матовыми кнопками, горящими зеленым. Телефон пищал при каждом нажатии, пока я набирала номер, и раздались гудки. — Алло, — немного сонно послышалось из трубки. — Женя, привет, — тут же поздоровалась я. — Извини, что так рано. — Катька? — голос стал живее. — Привет, привет. Что, пташка ты ранняя, где ты там пропадаешь, куда тебя вчера черти понесли? — Давай я потом расскажу, когда к матери приеду, — прервала я ее допрос. — Ты что, уже в пути? — удивилась Мешкова, судя по звукам, садясь на кровати. — Нет, нет… я еще в Москве, — поспешила заверить я. — Слушай, ты помнишь, я у тебя оставляла свои вещи, ну там, цветы, документы… — Да, да, все здесь, прямо тут, на столе, а что? — Ты можешь мои бумаги занести к Ярмолову, в 130 кабинет? — Кать, ты прости, но нахрена майору твой диплом и прочее в воскресенье в 7 утра? — Мне их забрать надо, я сегодня вечером уезжаю. — А нахрена мне таскаться до вуза, в такую даль? Приходи ко мне попозже, я тебе все отдам и оттуда вместе поедем на вокзал, провожу тебя, — в ее голосе я уловила бархатные, мурлыкающие нотки, еле заметные призраки наших недолгих отношений. — Я сейчас не одна… — прошептала я, прикрывая рот ладонью. В трубке несколько секунд стояло молчание, а затем раздался громкий смех. — Ну ты даёшь, Катька! — хохоча проговорила Женя. — Раз ты так говоришь, значит точно кого-то уже нашла. Вот ведь шустрая! — она снова залилась смехом. — Да не в этом дело! — я была полна возмущения. — Совпало так просто. — Ладно-ладно, Катюш, не кипятись, — начала успокаиваться подруга. — И долго ты там планируешь шляться с этим кем-то? — Не знаю. Наверное, она меня до самого поезда не отпустит. — Ого! А-ха-ха! Даже так, Катюш? Тебя, я так понимаю, все те же бесы мучают. — Женя, блять! — не выдержала я. Вряд ли это станет для нее чем то новым, армия есть армия. — Ты можешь занести бумаги завучу или нет? — А ты не хочешь подождать пару дней, пока я приеду к вам? Нахрена тебе мотаться туда сюда? Ты лучше погуляй, Москва в это время чудесная, сама знаешь. — Ты же знаешь мою мать и то, как она относится к тому, что я пошла в армию. Не могу я к ней заявиться без диплома. — Кстати про твою маму, — Женя переложила трубку под другое ухо. — А чего это она не приехала к дочке на выпускной? Тебя между прочим в первую очередь с почетом вызвали, медаль дали. — Тут много причин, Жень. Я предлагала ей приехать навестить меня здесь, она говорит, что в столице шумно, грязно. Уезжать из дома она не любит, поездов не терпит, машину не водит, самолетом она вообще никогда не летала. Ну и к тому же нельзя забывать, что у нее уже лишний вес, диабет, долго ходить тяжело, лекарства все время нужны. — Но всё же! — не унималась Мешкова. — Ребенок вуз окончил с отличием! Можно было напрячься. — Я ей не говорила, когда выпуск, — коротко бросила я. — Как приеду, тогда и поздравит меня. — Странная ты, Катя. — Просто занеси документы. Краем глаза я заметила, как одетая Полина выходит из гостиной. — 130 кабинет. Все, давай, еще будет время поговорить. — Погоди! — крикнула подруга, пытаясь меня задержать. — Что? — Время я помню, а вот что за вокзал у тебя? — Казанский, вторая платформа. — Хорошо, — Женя снова приобрела кокетливый тон. — Посмотрим, что там за птица, из-за которой ты из театра сбежала… Я бросила трубку. — Кто это был? — спросила Морозова, смотрясь в зеркало и поправляя широкополую шляпу. — Однокурсница, я у нее свои вещи оставила, — коротко пояснила я. Лицо Полины немного помрачнело, и ее взгляд в зеркале слегка потускнел. — Когда тебе уезжать? — спросила она, поворачиваясь ко мне лицом. — Вечером, поезд отбывает в девять тридцать, — отчеканила я. Морозова улыбнулась, приблизилась и взяла меня за руку, притягивая к себе. — Тогда до того ты моя! Она встала на носки и приблизилась, раскрывая губы и накрывая ими мои…