The Red Wine

— «Актёр, которому предстояло сыграть главную роль в спектакле первого театра Лондона, найден убитым в собственной гримёрке», — Уилбур пробегается равнодушным взглядом по очередной статье в местной газете, не вчитываясь: везде пишут одно и то же, даже не пытаются по-иному изложить нашумевшую новость. — Всё утро только об этом и говорят.       Квакити, до этого нервно меривший шагами комнату, вдруг останавливается. — Ходят слухи, что на его теле нашли следы от укусов вампира. — О, да неужели?       Кью ещё раз окидывает собеседника внимательно изучающим взглядом и быстро находит, что тот выглядит слишком беспечно: Уилбур и Дрим были довольно близкими друзьями, так почему же он ведёт себя так, словно ничего не произошло?       И тогда, не выдержав, он взрывается от возмущения: — Почему ты так спокоен?! — А почему ты так разволновался? — мгновенно выстреливает в ответ Уилл, поднимая глаза на друга, и тому стоит больших усилий не вздрогнуть: от прежде тёплого, иногда насмешливого взгляда карих глаз не осталось ничего, кроме больно обжигающего холода и – ему не привиделось? – подозрения. На секунду брюнету кажется, что перед ним не Уилбур, которого он знает так же, как себя самого, уже больше века, а кто-то совершенно другой, пугающе незнакомый.       Тем временем тот продолжает ровным, тихим голосом: — Мы оба знаем, что вампиров в нашем театре всего шестеро, но из них последним у Дрима был ты, — и только теперь Кью начинает понимать, к чему это всё клонит. — Тогда, может, ты и убил? Подстроил всё так, будто лишь нашёл труп – и очень удобно устроился. — Какого... — Почему именно ты, если поблизости находилось много других людей и все они были не менее взволнованы пропажей? Тебе это всё не кажется подозрительным, Кью?       Юноша замирает, не находя слов, чтобы ответить, сразу. В любой другой ситуации он бы непременно подумал, что Уилбур вновь решил пошутить с серьёзным видом – на этот раз неудачно – и на самом деле не допускает даже мысли о том, что Квакити мог решиться на нечто подобное. Тогда почему он не начинает смеяться, увидев искреннее замешательство на лице друга? Разве не этого он хотел добиться?       Но что, если нет? Значит, Уилл таким образом пытается припугнуть его и заставить признать свою вину? Неужели действительно верит, что...       Бред. Как он вообще может подозревать Кью, который едва справился со своим выступлением на сцене, находясь в страшном потрясении после увиденного в гримёрке!.. — Ты... — возмущение сменяется искренним непониманием, а затем – острым желанием как можно быстрее защитить себя, дав отпор. — Вдруг убийца на самом деле ты? Ведь ты был последним, кто заходил к нему в гримёрку перед спектаклем, чтобы забрать что-то для сцены. А заметили пропажу – всё ходил вокруг да около, гримёрку проверить додумался, когда уже весь остальной театр прошерстили.       По тому, как Уилбур вдруг с хрустом сжимает в руках газету, нетрудно догадаться, каких усилий ему стоит сохранять ледяное спокойствие. И даже если всё действительно началось с ужасной шутки невпопад, теперь уже оба начинают терять ту тонкую грань, когда их слова перестают быть наигранными нападками да провокациями, а принимают вид настоящей демонстрации внезапного недоверия. Как будто между двумя друзьями натянули невидимую нить: одна неправильная фраза – и она с треском порвётся. — Стрелки переметнуть пытаешься? — Уилл откладывает газету на письменный стол, поднимается с кресла и подходит ближе. — Ты говоришь это, только чтобы обвинить меня в ответ, или действительно так считаешь? Думаешь, я мог это сделать? — О, дорогой мой, — брюнет скалится, — ещё как мог. Тебе ведь не впервой. Вспомни тот вечер – ты убил её собственными руками.       И в этот момент нить рвётся.       Квакити выпалил, не подумав.       А Уилбуру от этих слов и резко замелькавших вслед за ними картин, которые он так долго старался выжечь из своей памяти, плохеет на глазах.       Душно, противный запах железа бьёт в нос и кружит голову, въедается в кожу. Внутри стойкое ощущение, что его уже никогда не выветрить, сколько ни старайся, и Уилл задыхается, пошатываясь. Он тяжело опирается на резко подхватившего его под руку испуганного Квакити, который тут же заметил, насколько дурно стало другу в одно мгновение, но прикосновение к чужой коже больно обжигает и заставляет отпрянуть. Он сомневается в реальности происходящего, всё вокруг кажется ему слишком замыленным, неживым, подделанным кем-то – всё, кроме нахлынувших, словно тёплая кровь, в которой вымазаны его руки, воспоминаний.       Убил.       Он – Убийца.       Он – Чудовище. — Ты... — Уилбур с ужасом осознаёт, насколько сипло звучит его севший голос, и судорожно делает глоток воздуха. — Ты ведь был рядом со мной тогда... Ты понимал, что я едва держу себя в руках, так почему ты не остановил меня? — Уилл...       Квакити тянется, чтобы осторожно погладить друга по плечу, вытащить из болота помутневших воспоминаний и извиниться, но тот с силой бьёт его по руке. — Не трогай меня.       Её лицо, её голос, её руки – почти забытый образ вырисовывается в голове вновь слишком быстро, и Уилбуру на секунду кажется, что он видит её прямо перед собой, и она ничуть не изменилась. Лишь на секунду – а сразу после этого в памяти всплывает тот страшный вечер: полутёмная комната, звенящая тишина после глухого удара о деревянный стол, кровь, много крови, и с тех пор её глаза больше ни разу не открылись.       Из-за него.       Сколько лет он жалел об этом, корил себя и, проклиная своё долгожительство вампира, – ведь теперь он обречён прожить бесконечность с этим грузом на душе – каждую ночь вспоминал, как впервые за несколько веков свежая кровь показалась ему отвратительной. Тёмно-красная, густая, бьющая с бешеной скоростью из лихо рассечённого виска кровь вызвала у него тошноту. Потому что это была её кровь, которой она потеряла слишком много, чтобы выжить.       Это его вина.       А сколько денег ему потребовалось, чтобы получить её фотографию – маленькую, чёрно-белую – и положить в нагрудный карман у сердца, носить с собой всегда. Прошло слишком много лет после её смерти – в какой-то момент Уилбур просто перестал их считать. И пусть сейчас этот жалкий клочок бумаги выглядит потёртым и выцветшим, здесь она улыбается. Теперь она всегда улыбается.       Во всём виноват он, только он. — Уходи. — Уилл, извини, я... — Оставь меня в покое!       Квакити не спорит. Он тихо разворачивается, бросает напоследок встревоженный взгляд через плечо и выходит, оставляя убийцу в гримёрке наедине со своими мыслями.

***

      Филза в третий раз пробегается глазами по статье, впитывая каждое слово, а затем откладывает газету в стопку к ещё десяти подобным ей. За одну ночь страшная новость разлетелась почти по всему Лондону, и теперь директора других театров посылают письма с вопросами о произошедшем, а рядом с театром то и дело мелькают особенно любопытные журналисты, уверенные, что они смогут что-то узнать у персонала, который давно стоит на ушах. И, конечно же, это в первую очередь очень сильный удар по репутации «Красного льва».       Кристин, сидящая напротив мужа с чашкой кофе в руках, бросает короткий взгляд на один из новостных заголовков: — «Тихие воды глубоки», — она мрачно усмехается, — точнее и не скажешь. Кажется, это уже второй случай, когда новенькие актёры нас подводят? — Да, но в прошлый раз это удалось замять незаметно. — Я думаю, нам следует усилить охрану внутри театра и ограничить вход, пока ситуация с убийством не прояснится, — директриса делает глоток кофе и добавляет: — Пару часов назад со мной связалась столичная полиция. Они сказали, что пришлют двух детективов для расследования примерно к полудню. — Пусть присылают. — Не считаешь это угрозой для вампиров в театре?       Филза снимает маленькое пенсне и устало потирает переносицу. — Они не глупые. Столько лет успешно скрывали своё происхождение – и в этот раз смогут, — он притрагивается к своей чашке, уже почти остывшей, и откидывается на спинку кресла, беспокойно похрустывая пальцами. — Ни в одной из статей про укусы не написано ни слова, поэтому сейчас это лишь слухи. — Но эти слухи имеют место быть: ты ведь своими глазами видел следы и знаешь, что это не выдумка. Детективы тоже увидят их при осмотре. — Я молюсь, чтобы они оказались поддельными, — директор тяжело вздыхает. — Ни за что не поверю, что это может быть кто-то из труппы.       Кристин понимающе кивает и осторожно обнимает мужчину. Она видит, что прямо сейчас ему нужна не только помощь со всеми навалившимися проблемами по работе от коллеги, но и простая поддержка от любимой супруги: — Я уверена, что это не они. Никто из них не убил бы близкого друга.       Тот крепко обнимает её в ответ и целует в макушку: — Эти дети ещё не понимают, какие последствия могут повлечь их действия.       И всё-таки в голове не укладывается, кто осмелился на такое преступление, да ещё и в столь неподходящий момент – прямо перед выходом актёра на сцену. И если следы от клыков всё же поддельные, то простое ли это совпадение или же убийца знал о вампирах в труппе и подставил их специально? Слишком, слишком много вопросов – но все они остаются без ответа.       Что за чертовщина происходит в «Красном Льве»?

***

— Томми, — темноволосый юноша, почти мальчишка, выпрямляется, стоя над мёртвым телом. Он увидел достаточно для их протокола, и больше задерживать взгляд на этом не самом приятном зрелище не хочется, — это... это правда следы от клыков вампира.       Туббо, молодой полицейский и великий детектив в будущем, которому поручили первое серьёзное (да-да, мистер Карл, мы помним, что кража кошеля у того аристократа в толпе – тоже серьёзно) дело на пару с его лучшим другом, выглядит так, будто не догадывался о существовании реальных вампиров до этого дня.       Он откровенно шокирован, хоть и старается скрыть это внешне, ведь хороший детектив не станет ярко реагировать даже на... такое. И всё же невозможно не увидеть его бегающий в растерянности взгляд.       Шатен берёт с прикроватной тумбочки ручку, предназначенную для заполнения протокола, и начинает нервно крутить её в руках. — Том, ты слышал меня? — парень вновь окликает друга и даже чуть наклоняется к нему, чтобы поймать и пересечься с его полным напряжения взглядом. — Естественно, это следы от клыков вампира! — тот звучит привычно громко, когда отворачивается от разглядываемого им туалетного столика и замазанного (благо, не кровью) зеркала. — Конечно это вампир, почему бы не верить всем этим людям и собственным глазам?       Несмотря на всю демонстративную уверенность, Томми – тот самый друг и такой же, как Туббо, полицейский – звучит резко и будто бы уверяет во всём происходящем себя, нежели кого-то ещё.       Ну конечно, вампир. Вампир! И с городских ли он улиц – пока не ясно, потому что неизвестно, были ли вообще у убитого враги среди горожан и не только. Ведь тогда появляется «либо» – убийца в стенах театра. Ни для кого в Лондоне не секрет, что некоторые из актёров «живут под крылом (или сидят на шее) у Красного льва»: спят в том же здании, где работают, питаются за его счёт, и, несмотря на то, что это заметно отражается на их зарплате, устроились такие актёры действительно хорошо. Видимо, этот парень – Дрим, как они узнали – был одним из их числа. И убийца тоже мог быть. — ...вот именно! — из коридора доносится всхлип, сдавленный, но вполне различимый в комнате из-за незакрытой двери. — Чем меньше вы верите нашим словам, тем дольше вы будете искать... — обладатель приятного бархатного, но заметно надломившегося из-за слёз голоса, на секунду запинается, — искать эту тварь! — Джордж, Джордж, — ещё один юноша – судя по всему, они оба из той же труппы, что и погибший – старается угомонить своего друга, упорно рвущегося к детективам. — Тише, тебе нужно успокоиться.       Названный Джордж поднимает на того покрасневшие глаза. Его грудь судорожно вздымается, когда он с шумным хлюпаньем в носу втягивает в себя воздух, одновременно утирая с щёк безостановочно льющиеся слёзы. Он задыхается от боли, которую, кажется, ощущает физически, и поэтому его голос звучит ещё более хрипло: — Я бы посмотрел на тебя, Техно, если бы... — Так, уважаемые, давайте без «если». Неужели вам одного такого «если» не хватило? — Томми, со всеми несвойственными ему почтением и миролюбием в голосе, протискивается в дверной проём и закрывает собой всё, что можно увидеть из коридора при желании.       Туббо мрачно усмехается: может ведь, если захочет. — Я понимаю вашу реакцию на смерть близкого друга и искренне сочувствую вам, но, всего святого ради, — Том тем временем устало морщится и изо всех сил старается сдержать громкий и выразительный вздох, посылающий всё к чертям, — сейчас мы вас слушать хотим меньше всего. — А вы, ниспосланные властями, — Техно исподлобья, с нескрываемой неприязнью смотрит на «сблаговолившего» подойти к ним юношу, — вообще нас слушать меньше всего хотите.       Из глубины комнаты слышатся тихие постукивания наконечником ручки о дерево, взывающие к вниманию блондина и останавливающие его от того, чтобы, уже не очень почтительно и миролюбиво, захлопнуть двери перед двумя актёрами, которые сейчас только мешают думать и раздражают своим поведением. Том со вздохом, говорящим больше любых слов, удаляется к напарнику, но не проходит и минуты, как он возвращается вновь, словно вспомнил, что не договорил. На его лице снова вежливая, хоть и заметно натянутая, улыбка – следствие нагоняя от Туббо, намеренного сейчас и в будущем решать все вопросы с сотрудниками театра тихо и мирно. — Поверьте, получить ваши показания мы будем только рады. Не в любой момент, — Томми выразительно приподнимает бровь, акцентируя внимание актёров на этом пояснении, — но без этого дело не расследовать, и мы обязательно послушаем всех и каждого: в течение пары дней будет проведён допрос. Думаю, вы не маленькие дети и понимаете, что явка обязательна?       Юноша победно улыбается, с откровенным наслаждением наблюдая, как выражения лиц напротив быстро меняются и на них отражается весь спектр эмоций от мимолётного недоумения до глубокого шока. Широкий спектр, однако.       Будь здесь Карл, ему бы хватило одного взгляда, чтобы определить, кто из них относится к «я сделал это», и отсеять убийцу – или убийц – от «ни за что на свете». — Вы... — ещё недавно громкий и драматично страдающий, Джордж запинается и теперь еле шевелит сухими губами. Он выглядит совсем потерянным и, кажется, вот-вот разрыдается вновь. — Вы подозреваете нас?..       Ох, да как им объяснить, чтобы крик не поднялся снова... — Нет, поймите, мистер... Джордж?       Брюнет утвердительно кивает. — Поймите, что это в ваших интересах – рассказать нам всё, что вы знаете. И без ложных показаний, — Том морщится, как от головной боли. Если кто-то решит приукрасить правду или вообще солгать, то расследование превратится в решение загадки из разряда «летели два паровоза: один зелёный, другой – на север; сколько килограммов весит яблоко, если ежу щекотно?» – по крайней мере, Карл описывал это так. — Это не значит, что мы подозреваем кого-то из вас – сначала мы должны узнать как можно больше о произошедшем. Поэтому на время расследования сохраните спокойствие и окажите нам содействие. Пожалуйста.       Джордж, на удивление живо согласившись с этим предложением, снова сдавленно всхлипывает и быстро кивает головой несколько раз, не отводя от детектива остекленевших глаз.       И на мгновение Томми выходит из своей роли представителя и защитника закона: ему становится невыносимо больно даже представить, что сейчас испытывают эти люди, стоящие перед ним. И тем более тот из них, кто, как юноша уже успел догадаться, был возлюбленным убитого и был готов связать с ним всю свою дальнейшую жизнь.       Им плохо.       И по ним это видно.       Заплаканные до пугающей красноты глаза, ослабшие и безудержно дрожащие руки, редкие и крайне осторожные прикосновения друг к другу для поддержки, неумелые попытки успокоить себя и, в первую очередь, близких, которых хочется спасти от такой же смерти, от убийцы, который всё ещё на свободе, а может – совсем рядом.       Тряхнув головой и прогнав все лишние мысли, Том уже оборачивается и собирается попрощаться с актёрами и разогнать всех по своим гримёркам, чтобы не мешались. И, конечно, здесь появляется «но».       Джордж нерешительно делает шаг вперёд, обратно привлекая к себе внимание. — Что? — Вы обещаете нам найти убийцу? — в глазах, скрытых под длинной, вьющейся чёлкой, не отражается ничего – лишь жуткая пустота. Пустота после потери и, вероятно, желание жить хоть малейшей надеждой. Возможно, надеждой о мести убийце – это весьма в духе таких эмоциональных и импульсивных людей, как этот актёр.       Туббо, уже порядком уставший от разговоров под руку и ясно видящий, что напарник разделяет его мысли обо всём этом, выходит вперёд и, слегка оттолкнув Томми в сторону, тянется к дверной ручке, останавливаясь лишь на мгновение: — Мы сделаем всё, что в наших силах.       Двери, наконец, с тихим хлопком закрываются, отрезая место преступления от всего остального мира, но оба блюстителя порядка и законов успевают услышать «Спасибо!», поспешно брошенное им вслед.       Кошмар.       Первые дела всегда такие сложные?

***

— Итак, что у нас есть? — Томми входит в кабинет с чашкой и нарочито громко отхлёбывает свой свежезаваренный чай.       Туббо улыбается, тянется к папке с отчётами о деле и раскрывает её. Будь в их кабинете открыто окно, холодный ветер поэтично разнёс бы целую стопку бумаги по комнате.       Именно, целую стопку.       Блондин едва не давится чаем. — И вот это всё... Приятель, у тебя рука не отсохла? — Есть немного, — тот устремляет взгляд в бумаги, вдоль и поперёк исписанные мелким, идеально ровным почерком. Здесь задокументированно всё, что они услышали от допрошенных.       Том показательно цокает языком.       Да, не этим они хотели заниматься в первые же дни работы над сложным делом – детективы надеялись отложить бумажную волокиту на потом, но, кажется, судьба в этот раз не на их стороне. Очень тяжёлая судьба, однако...       Неужели Карл в тот день настолько расстроился из-за пролитого на его отчёты кофе, чтобы в наказание дать юным детективам такое бумажное дело? Он ведь знал, что допрашивать придётся много кого – целый театр, да ведь не какой попало, а «Красного Льва», в котором работают десятки людей.       Жестоко, мистер Карл, очень жестоко. — Итак... — произносит Туббо, не зачитывая ничего из открытого им, а вместо этого делая глубокий вдох. — Итак, жертва – новый актёр известной труппы, вошедший в их состав полтора месяца назад и приехавший в Лондон вместе с ними четыре дня назад, убитый три дня назад. Родился и большую часть жизни провёл в Брайтоне, в Лондоне прежде не бывал. Значит, версия о врагах извне отметается. — Вот так безрассудно? — звонкий, почти смеющийся голос прерывает отчёт Туббо самому себе. — Ничему я вас не научил. — Мистер Карл!.. — шатен с искренним удивлением на лице вскакивает с места и кивает головой вместо запоздалого приветствия. — Мы... — Да-да, вы, — Карл с улыбкой кивает тому в ответ. — Здравствуйте, мальчики. Вы ждали моего отчёта, а пока его нет, решили отмести все предположения о врагах извне? — Мы не!.. — Да не переживайте, — их наставник, ещё давно заботливо взявший начинающих следователей под своё тёплое крыло, смеётся и садится за стол вместе с Туббо. Стоявший рядом Том так и остаётся допивать свой чай стоя, надеясь не испытать больше никаких потрясений. — Я всё понимаю. В любом случае, вы оказались правы. — Действительно? — Да, — Карл вновь кивает и кладёт перед ними тонкую папку, — в родном городе его близко знали только родители и пара одноклассников, с которыми он активно поддерживал связь. Остальные – на уровне знакомых, среди которых, впрочем, неприятелей не было. Мне рассказали, что тот был весьма ярым любителем концертов, торжеств и праздников и постоянно рвался на сцену с выступлениями, — Карл открывает эту папку, достаёт лежащий поверх всех остальных лист и зачитывает однотонным голосом: — «Милый, дружелюбный, отзывчивый, забавный и яркий парень, врагов не имел, близких друзей можно пересчитать по пальцам». Его «близкие друзья» оказались дома, никуда не отъезжали в этот период, как и их знакомые. В общем, — Карл откладывает листок и закрывает папку с тихим хлопком. Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди, удовлетворённо закрывая глаза. — Я молодец и проделал за вас всю работу, но это оказалось тупиком. — Спасибо большое, наш великий и бесподобный наставник, — Туббо шутливо кивает головой и разводит руки в стороны. — Нам остаётся надеяться, что это дело в целом не окажется тупиком. — Надейся, — Томми, фыркнув, ставит стакан чая на стол, — но у нас, к слову, есть пара хороших показаний для вас, мистер Карл. — Мм? — Карл отрывает взгляд от бумаг на столе и теперь смотрит на внезапно загоревшегося энтузиазмом Томми. Он опускает момент, что собрали эти показания они не для него, а для себя и своего дела. — Каких же? — Ну...

***

— Проходите, мисс Ники, — Туббо приветливо улыбается и пропускает девушку вперёд, а сам проходит в кафе следом. — Мы не собираемся причинять Вам какой-либо вред, всего лишь зададим пару вопросов. — Да, да... — та мило улыбается в ответ и согласно кивает, усаживаясь за столик. Там её застаёт второй следователь. — Мне есть что сказать вам. — О, правда?       Неужели прямо с порога кто-то в чём-то сознается?       Шатен заинтересованно хмыкает и присаживается рядом с партнёром по делу. Он представляется и представляет своего напарника, обозначает основные правила допроса и берёт в руки карандаш с блокнотом, собираясь записывать все услышанные показания: «А теперь мы внимательно слушаем Вас».       Ники кивает с лёгкой улыбкой, которая выходит нервной и выдаёт всё её волнение, а затем начинает неспеша говорить: — Я проходила мимо комнаты Дрима прямо перед началом представления в тот день, — после этих слов она вдруг осекается и заметно понижает голос, отводя взгляд в сторону. — Понимаете, я уносила декорации... Я не хотела подслушивать, правда...       И всё же она не может скрыть, что ей страшно. До сих пор не пойманный убийца находится неизвестно где и прямо сейчас может ходить по этому театру. Возможно, он даже слышит их диалог!       А вдруг... — Продолжайте, — Туббо обрывает её хаотичный поток мыслей и возвращает в реальность, в небольшое помещение, где только она и двое полицейских, которые смогут обеспечить ей безопасность по крайней мере на время допроса, — Вас никто не слышит, кроме меня и Томми. Поверьте, — юноша ободряюще улыбается ей, — Вам ничего не угрожает. Этот диалог останется строго между нами, если только Вы сами не пожелаете поделиться его деталями с кем-либо ещё.       Тонкие пальцы девушки сжимают подол светлого платья; Ники вздыхает и продолжает свой рассказ: — Я слышала... Я слышала, как там кто-то разговаривал. То есть, — девушка делает необычный жест рукой, подбирая слова, — это не Дрим разговаривал сам с собой. Точно не он. Там был второй голос, высокий, и...       Томми перестаёт пялиться в стол, пребывая в собственных мыслях, и внезапно подаёт голос: — Высокий, как у девушки? — Не знаю, — свидетель задумывается.       А действительно.       Тот голос... он был высокий. И совсем не однозначный, его нельзя было отнести к мужскому или женскому. Да и, честно признаться, не так уж она и прислушивалась, проходя мимо гримёрки с тяжёлыми тканями для зелёной «листвы» на сцене.       Томми замечает, что девушка не торопится с объяснениями. Он звонко фыркает и ставит локти на стол, одной рукой подпирая подбородок, а между пальцами второй ловко крутя ручку: — Покрываешь убийцу. Это нам тоже записать? — Я не... — Ники широко распахивает глаза в удивлении и начинает быстро и сбивчиво бормотать: — Нет, это вряд ли был мужской голос, – хотя я не так уверена – но точно не голос Антфроста, например, или Фила, или... — Туббо, — Томми перебивает свидетеля и небрежно взмахивает рукой, — запиши их в подозреваемых. — Постойте, нет! — Ники совсем теряется, вскидывая руки в очередном жесте: то ли в качестве защиты, то ли чтобы остановить детективов. — Нет, это точно не их голоса! И... нет, они точно не убийцы, зачем им...       Туббо кидает недовольный взгляд на напарника, а тот его мгновенно ловит и (едва ли!) виновато улыбается. — Она совсем запуталась из-за тебя, гений.       Томми не может сдержать довольной кошачьей ухмылки и прищуривает глаза, говоря ими без слов: «Но забавно ведь».       Друг отвечает ему таким же многозначительным взглядом: «И бессмысленно». Если они продолжат так давить на неё, то она окончательно закроется и не сможет дать никакой полезной информации. Она и так чуть ли не дрожит, сидя на этом стуле, и, наверное, действительно верит, что детективы перед ней могут в любой момент арестовать кого-то из её близких просто потому, что она честно рассказала об услышанном. Так не годится.       Туббо устало протирает переносицу и возвращается к девушке, жестом успокаивая её вновь: — Пока что мы никого не записываем в подозреваемых, не переживайте. Лучше попробуйте вспомнить, чей голос Вы слышали и о чём они с убитым говорили.       Ники поджимает губы и нервно перебирает пальцами в воздухе, сосредотачиваясь.       Том откидывается назад в кресле и скучающе прикрывает глаза, уже не надеясь услышать что-то толковое от чересчур взволнованной девушки. — Дрим тоже отвечал... Он вскрикивал. Как будто... не совсем играя, возможно... — То есть, ты хочешь сказать... — Томми уже было заявляет, что она, проигнорировав эту ссору, «посодействовала совершению преступления», упустив возможного убийцу, и вообще её можно записывать в соучастницы, но вовремя затыкается. Во-первых, слишком быстро сделанный вывод.       Во-вторых, и без этого они тут уже больше часа сидят и опрашивают сотрудников.       А ведь это ещё даже не половина. — Что? — Неважно, продолжай, — блондин опять взмахивает рукой и откидывается обратно на спинку своего кресла. — Хорошо...       Ники в сомнении молчит ещё немного, словно надеясь вытащить из детектива хоть слово в качестве пояснения этой внезапной реплики, но не получает ничего. Поэтому продолжает говорить сама: — И назад я после этого не возвращалась, поэтому больше меня там не было. — Хорошо, — Туббо кивает. Он отрывается от блокнота и поднимает пытливый взгляд на девушку, — И... может быть, Вы заметили, что за кулисами кто-то отсутствует? — Нет, кажется... — она задумчиво хмыкает. — Нет, я имею ввиду, там вообще много кто отсутствовал, так что бессмысленно перечислять всех. До начала спектакля было ещё много времени, так что... — А кто был? — Ох, — пальцы девушки вновь беспокойно опускаются на слегка помятый подол платья, — там были... Антфрост, — она принимается пересчитывать количество складок на ткани, — он поправлял что-то у трона. И Фанди – он работал над костюмом Джорджа. Амси работала над чьим-то гримом... А Ранбу, кажется, отошёл за костюмом для Дрима... Это все. — Вы уверены? — Да, — она кивает с уже большей уверенностью и осторожно улыбается. — Да, это все, кого я заметила. — Что ж, неплохо, — Туббо дописывает что-то в блокноте и с шорохом перелистывает страницу.       Ну неужели это всё, и Ники, наконец, может вернуться к пришиванию тех блестящих пайеток к платью леди Макбет? — Теперь мы зададим Вам следующую партию вопросов.       Да чтоб... — Хорошо.       ...чёрт этого убийцу побрал.

***

      Филза сказал, что сегодня на допрос позовут Техно. А если быть точнее, то позовут через час. — Что у них вообще в голове творится? — Джордж недовольно ворчит, ковыряя вилочкой любимый пирог, к которому за весь ужин так и не притронулся. Они снова собрались в кафе, на этот раз после репетиций их сюда пригласил сам Техноблейд. — Уже так поздно, и кто из нас меньше человек после этого? — У меня эти следователи...  — тот согласно фыркает, очерчивая большим пальцем кривую у собственной шеи. Ему совершенно не доставляет удовольствия вести беседу с кем-то из людей, имеющих хоть какое-то отношение к их властям. Тем более после такого насыщенного дня. Единственное его утешение – запечённый картофель и прежняя компания друзей. — Да они у всех уже здесь. Знаете, что мне сегодня Фанди рассказал? Эти юноши принесли с собой чеснок.       После слов Уилла над столом повисает небольшая пауза.       Жевавший картофель Техно быстро глотает еду и вязнет в сдавленном смехе. — Какие же люди нынче интеллигентные, — Дэвидсон снисходительно фыркает и отправляет в рот кусочек пирога.       Нашли чем от вампиров спасаться, в самом-то деле.       Даже Кью закатывает глаза, давясь смешком в ответ на эту жалкую глупость. — Действительно... Повезёт же вампиру, который с ними столкнется. Как их ещё на улице только не схватили... — Квакити с задумчивым видом делает глоток кофе и смотрит в окно, будто пытаясь найти на улице Лондона ответ на свой вопрос.       А там уже темнеет.       Зима нещадно разъедает морозом сухую кожу людей, оставляя трещинки, пробирается под их тёплые пальто и шубы, заставляя передёргивать плечами от холода.       А они с Уильямом не люди. Им нечего бояться холода.       Тем более, когда его приход так логичен.       Несмотря на приближение мороза и темноты, люди продолжают сновать туда-сюда по улицам, домам, делам. С развитием науки человечество забывает о том, что такое – страх темноты.       Зря, ой как зря. Кроме них ведь есть и те, кто этой темнотой живёт. — Как думаете, испугаются наши юноши пешком обратно добираться? — Спрашиваешь, — Техно смотрит на Кью с нагловатой ухмылкой, на краю которой остался кусочек картофеля. — Они ходят с чесноком. Естественно, они найдут себе омнибус. — Жаль будет, если их смерть наступит раньше, чем раскроется дело... — Джордж тихо вздыхает в углу стола, с хмурым и озадаченным видом отворачиваясь к окну. — Я... так хочу узнать, кто... — Новых следователей найдут, — Уилл мрачно улыбается. — Может, даже ещё опытнее. — Не будешь же ты их личной охраной, Джордж, — Кью беззлобно улыбается в сторону Дэвидсона, но взгляд того всё ещё устремлён в окно.       Холодно.       Не снаружи. Вампиры почти не ощущают холода, помните? — Не буду. Ещё мне не хватало за этими людьми хвостиком бегать, — шатен с нескрываемым в компании друзей отвращением фыркает и возвращается к ужину в своей тарелке.       С пирогами всё просто и однозначно: вишнёвый, творожный, сырный, мясной – только один и с одной определённой начинкой. И обязательно из нежного теста. Всё благодаря сильным рукам мисс Паффи.       Жаль, что с жизнью всё не так однозначно.       Допросы, поиски, сборы информации, подозреваемые и невиновные... — Пожелайте мне удачи.       Все молча оборачиваются на Техноблейда, сложившего приборы и поднявшегося из-за стола. — Ты на войну уходишь? — Неужели собрался на себя всю вину взять? — Ты убьёшь их?       Кто на что горазд...       Вампир тихо усмехается. — Нет, просто сяду и отвечу на их вопросы.       Он с характерным скрипом задвигает свой стул. — Я волнуюсь.       Это признание звучит громче, чем звон разбитого стекла или рёв несущегося на всей скорости поезда.       Техноблейд? Великий и талантливый актёр, бесстрашный и стойкий перед любыми проблемами и невзгодами мужчина – и волнуется о встрече с людьми?       ...подумали бы те, кто не знают его столетиями. — Удачи тебе, приятель. — С ними – как с утятами: не пугайся их, они тебя больше боятся, — Квакити задорно усмехается, кладя руку на плечо друга. — Да. Если что – мы скажем, что они уже были без сознания, — Джордж мрачно улыбается, пытаясь создать жутковатую атмосферу, но в итоге сам не выдерживает и смеётся.       И приглушённая волна смешков раскатывается у их столика следом.       Никто ещё не знает, что совсем скоро всё изменится настолько, что перевернёт их мир с ног на голову вновь.

***

      Томми кивает, и Туббо зовёт следующего. — Представьтесь. — Перед вами буквально вся информация на меня, — Техно смеряет их непроницаемым взглядом, под которым обом детективам стоит усилий сдержать желание опустить глаза в бумаги на столе, где действительно есть всё: от его краткой биографии ещё до работы в театре до мелких деталей вроде отсутствующей судимости и сведений о том, где он был вчера вечером. — А вдруг мы ошиблись папками? — Вы знаете, что нет.       Молчание заставляет всю изначальную приветливость со стороны следователей трещать по швам.       И этот мужчина не выглядит недовольным. Он вообще никаких эмоций не проявляет, ни на секунду не колеблется. — Хорошо... мистер Техноблейд, какие у Вас были отношения с убитым? — Вы подозреваете всех нас, верно?       Туббо дорогого стоит не дёрнуться от холода, которым его обожгли прозвучавшие слова.       Этот человек больше и взрослее его и Тома вместе взятых.       И кажется, что умнее. Хотя постойте, кто из них детектив, в конце концов? У Туббо гораздо больше опыта, он ведь профессиональный детектив, а не какой-то там... — Верно, — Томми вскидывает брови и скрещивает руки на груди: ходит той же картой, не боясь, что сделает хуже – свидетель уже настроен против них. — И нам очень хочется как можно скорее узнать, кто из вас вампирское отродье, пренебрегающее кровью друга. — Несёте чушь и опрашиваете нас вместо того, чтобы попробовать прошерстить город на предмет схожих убийств. — Не учите учёных. И не растягивайте наш диалог надолго – вы здесь, чтобы ответить на наши вопросы, а потом уж думайте, что изволите, это не наше дело.       Техно смотрит на собеседника в упор и, не стесняясь, пилит его недовольным взглядом. Этот блондин серьёзен, прямолинеен, нетерпелив и не лицемерен. Не собирается ходить вокруг да около и играть в обходительность.       Интересно. — Мы дружили. Это же вам скажут вся остальная труппа и сотрудники театра, успевшие с ним познакомиться. — Спасибо, мы знаем, — Том кивает и задаёт следующий вопрос, даже не подглядывая в блокнот рядом. Уже запомнил последовательность. — Какие могли быть мотивы у убийцы?       Техноблейд задумывается.       Он многозначительно хмыкает, прикладывает кулак к подбородку, подпирает локоть другой ладонью и щурится. Его мысли не слышно, пока он сам не решает их озвучить, и Техно всё же снисходит до начинающих следователей, пока не научившихся телепатии.       Зачитывает, как по листочку: — Скука, моча в голову ударила, ограбление, всемирный заговор против случайного парня из Брайтона, вожделение, отказался подать два цента на милостыню восемь лет назад, зависть, получил лучшую оценку, чем одноклассник за соседней партой, ненависть, конкуренция, пять лет назад оскорбил чью-то маму... — Ясно, спасибо, мы поняли, — Томми напряжённо хмурится.       Пытается запутать следы или просто смеётся над ними? Почему он не захотел сотрудничать с самого начала? Ему не дорог его «друг»? Он и есть убийца? Кажется, в его личной характеристике было прописано, что он не любит перемены и... могло ли желание вновь оказаться в прежней компании стать мотивом для убийства? Или это слишком бредово?       Впрочем, сказки о вампирах ещё недавно тоже казались бредом... — Как считаете, чьё алиби Вы точно можете подтвердить? — Туббо, заметив, как замешкался его напарник, берёт работу на себя. Молодец.        — Своё. И Филзы. А также всех, кто был со мной в одно время на вокзале, пока я забирал наши потерянные чемоданы. — Чемоданы? — Да. — Попродробнее, пожалуйста, — Туббо продолжает что-то писать в своём блокноте, даже не поднимая взгляд на опрашиваемого.       Техно косится на него, пока тот не замечает. Так много мыслей вдруг появилось, что он непрерывно что-то записывает? — Несколько дней назад... — Конкретику. — Три дня назад, —Техно не сопротивляется и только вздыхает, — мы вернулись из гастролей, где впервые встретили Дрима. Некоторые... — он останавливается на пару секунд и задумывается, вспоминая, — мой чемодан и чемоданы Филзы и Джорджа по ошибке были отправлены с поездом до следующей остановки, в Слау. После обращения Филзы их пообещали вернуть, и мне нужно было забрать их перед спектаклем, но они опоздали на целый час. В итоге я пропустил абсолютно всё, что произошло. — Так... и откуда же Вам известно об убийстве? — Вы так шутите?       Техноблейд выглядит не столько недовольным, как прежде, сколько разочарованным вопросом следователей.       Они только что буквально опросили его об этом. — Даже не знаю, — мужчина снова тяжко вздыхает, — наверное, мышка на хвосте принесла. Или ангел на ушко шепнул, — он неопределённо пожимает плечами. — Может быть, к моему директору явился какой-то сумасшедший журналист и попытался взять интервью. Или мои друзья мне с помощью телепатии передали, — он разводит руки в стороны, снисходительно улыбаясь. — Или прямо сейчас вы рассказали. Правда, понятия не имею, уважаемые. — Хватит. — Это вам хватит, — Техноблейд резким хлопком ладони по столу прерывает их. — Вы только больше путаете всех своими вопросами по типу «Кого из Ваших знакомых Вы подозреваете больше всего?». Хотите посеять подозрения и недоверие среди нас? Спасибо, нам только этого и не хватало, джентльмены. Лучше бы вы занялись делом, а не пытались поссорить друзей. — Возможно, один из Ваших «друзей» убил из-за скрытых мотивов, — Томми резко подскакивает с места, словно хочет казаться выше, а значит – сильнее, — и мы пытаемся помочь найти и справедливо наказать убийцу, а не запутать вас всех. Нам, между прочим, тоже нелегко, хотя среди наших близких никто не погибал от чьих-то гадких клыков. А если Вы не хотите сотрудничать, то...       Том замолкает.       Он ощущает, как покраснел от внезапной агрессии. Он очень раздражителен и легко выходит из себя. Не лучшее качество для детектива.       И этот актёришка просто играет на его нервах. — То что? Теперь будешь пугать меня своим статусом? Говорить, что я у тебя под прицелом подозреваемого? — Техно чуть качает головой, уже не выдавливая почтительную улыбку на своих губах. — Давай. Мы все под твоим прицелом. И не факт, что такими темпами ты сможешь найти настоящего убийцу, — он мрачно усмехается и уводит взгляд в сторону. Лишь секунду выждав в молчании, он добавляет уже спокойным голосом: — схватишь кого легче, а тебе перепадёт от мэра. Скажешь, я неправ, а? — Скажу. Это скажу я, — Туббо не отрывается от блокнота, неприязненно морщась.       Ему очень хочется усадить Тома на место и заткнуть обоих.       Почему ничто никогда не идёт по плану?       А ведь на бумаге всё так просто было: «Допросить сотрудников театра»... Эх, мистер Карл, а вот реагировать на такие резкие перемены вы нас не научили. — Я... — Туббо запинается, — мы сожалеем о случившемся, но мы правда хотим, чтобы виновный получил по заслугам. Разве Вы не хотите узнать, кто убийца?       Техно не отвечает.       Ещё как хочет.       И желательно, чтобы это не оказался кто-то из его друзей. Нет, он точно знает, что это не они. Никто из них не посмел бы.       Для него нет варианта «если бы». Для него есть только один вариант – «не они». И он в него верит сильнее, чем любой католик в этой чёртовой Англии – в Бога. — Хочу. Саморучно бы усадил его на электрический стул, знай я, кто он. Не хочу, чтобы короли и судьи даже думали, стоит отпустить его или нет.       Томас садится. Сам. И, всё ещё раздражённо хмурясь, разминает шею и затылок.       Один актёр вымотал его больше, чем все опрошенные охранники, оба директора и все костюмеры.       Ох уж ему эти люди сцены. Одни неприятности. — Какой ваш следующий вопрос?       Тут опешил даже Туббо.

***

      Цокот каблуков раздаётся в кафе. С тихим шорохом и без лишних слов мужчина опускается на стул напротив двух юношей и складывает руки в замок.       Сухо.       Нормально. — Представьтесь. — Джордж Дэвидсон. — Хорошо, — Томми тихонько постукивает ручкой по столу. Пока что всё действительно «хорошо». — Итак, Вам известно, когда произошло убийство?       Сначала Туббо слышит фырканье лисы и отрывается от записей с мыслью: «Откуда в театре лисы?». Когда до него доходит, он прячет вымотанную улыбку и возвращается к своему блокноту. — Думаете, что я убийца и до минут знаю, когда это случилось? — Мы так не думаем...       Сложно не заметить этот нескрываемый вызов и жгучее недовольство в чужом голосе. Можно попробовать... действовать чуть осторожнее, чтобы выудить больше информации за счёт доверия. — Мы просто хотим узнать это от Вас лично. — Да что вы?       Джордж вопрошающе поднимает бровь. Ему явно не нравится всё это мероприятие, которое он бы назвал «цирковым».       Следователи должны были знать, на что они идут, когда готовились к допросу этого актёра: резкого, скептичного, с текущим в крови королевским высокомерием, присущим актёру его уровня. И они знали. Но одно дело – знать, совсем другое – на деле сталкиваться с этой манерой общения. — Вечером, — он складывает руки на груди и откидывается назад. — Как будто вам это что-то даст. — Есть ли у Вас алиби?       Что-то вспыхивает в тёмных глазах. Вспыхивает – и тут же затухает. Яркая искра, находившаяся у актёра внутри. — Я любил его! — Джордж вдруг переходит на повышенные тона, почти не контролируя себя. — Неужели этого не достаточно? — К сожалению, мистер Дэвидсон, нет, — Том вздыхает и уже готовится объяснять, почему им, следователям, эта фраза не даёт никакой информации, но его бесцеремонно перебивают. — Очень жаль, знаете ли! — актёр вновь драматично восклицает: — А ведь раньше люди ценили высокие чувства и любовь превыше всего. Я думал, это время ещё не прошло...       Туббо внимательно всматривается в опрашиваемого, стараясь уловить в его голосе, мимике и жестах что-нибудь, что хоть немного подтолкнёт их к разгадке – и не находит ничего, кроме слепой боли, долго сдерживаемой и теперь наконец-то высвободившейся. Этот юноша – всего лишь актёр, творческая личность, которая искренне верит в настоящую любовь и её силу, в ценность человеческих чувств. И сейчас ему по-настоящему больно от одной только мысли, что в смерти его любви готовы обвинить даже его самого. — Мистер Дэвидсон, мы не пытаемся обвинить Вас, мы пытаемся узнать, кем Ваше окружение является на самом деле, и... — Очень «умно» с вашей стороны позволять себе даже мимолётную мысль о том, что я – тот, кто не пренебрёг бы убийством любого, кто навредит à mon cœur! – мог бы посягнуть на его жизнь! — Так значит, — Туббо мрачно усмехается и отрывается от блокнота, — убийством Вы не пренебрегли бы? — Если бы я знал, что кто-то собирается причинить ему хоть какую-либо боль, я бы без колебаний предотвратил это. Любым образом. — Следите за тем, что говорите вслух, мистер Дэвидсон.       Шатен вновь возвращается к быстрому записыванию чего-то. — Кого Вы можете подозревать? — Вас.       Томас непонимающе мотает головой. Шутка такая? — И кого-то, кто не уважает «Красного Льва», раз осмелился на это преступление, — голос мужчины вновь приобретает слишком эмоциональный тон.       Такими темпами этот допрос услышит весь театр. Из первых уст, даже не задавая вопросов. — Не очень смешные у Вас шутки, — блондин бросает на актёра недовольный взгляд. — А кто сказал, что я шучу? — Джордж вопросительно вскидывает бровь так, будто действительно говорит об этом всерьёз.       Кто-то стучит в двери кафе. Светлая, кудрявая макушка показывается в дверном проёме. — Что-то случилось? — Нет, мисс, всё в порядке.       Судя по тому, как женщина на входе не спешит уходить, её это всё же беспокоит. Впрочем, долго её заминка длится. — Хорошо.       Двери закрываются.       Глупо спрашивать себя, почему она вдруг встрепенулась и заглянула внутрь – крики этого актёра наверняка можно услышать аж на окраине Лондона. Это даже не назовёшь театральным представлением.       Он громкий, потому что недоволен, или он хочет привлечь внимание? — Кого Вы точно можете оправдать? — Себя! В первую очередь!       Что ж, вполне себе... ожидаемо. — И Эрета. И Фанди.       Костюмеры? Они были с ним во время происшествия? — И Техно. И Уилла с Кью. И всех зрителей в зале, и нашего директора, и его жену...       Ах, вот оно что.       Тогда всё ясно. — Что ж Вы не оправдаете весь остальной Лондон целиком, чего мелочиться? — А я, увы и ах, не уверен, что остальной Лондон имеет своё алиби!       Так настаивает на существовании убийцы извне? В любом случае, это имеет место быть. — Соизвольте быть потише, мистер Дэвидсон. — Потише?       Так вот чем была та искра в его глазах, когда допрос только начался. Это фитиль от чистой взрывчатки загорелся и тихонько тлел всё это время. — Заткнуться, то есть?! — он вскакивает с места. — Пока le tueur de mon cœur безнаказнно расхаживает по улицам Лондона, и пока вы, — Джордж свирепо указывает пальцем на них, — тратите время на нас, ближайших его друзей, а не занимаетесь поиском настоящего преступника, я должен заткнуться! Хотите сказать, мы настолько ужасные люди, что могли бы поступить так с тем, кто стал нам дорог?       Джордж судорожно выдыхает, пытаясь перевести дыхание. Его лицо покраснело от злости. И выглядело бы смешно, будь это какая-нибудь комедия, а не человек, потерявший свою любовь. — Мистер Дэвидсон, прошу Вас, успокойтесь.       Его... можно понять. — Присядьте и выпейте воды.       Если бы Томми потерял Туббо – даже не навсегда, а просто потерял бы его в сотнях людей на улицах города... — Мы понимаем причину Вашего состояния, но мы стараемся узнать, можете ли Вы оказать нам помощь своим рассказом.       ...Томми потерял бы себя. — Расскажите, пожалуйста, Вы не замечали ничего странного в чьём-нибудь поведении или, может быть, в вашем театре? Ничего необычного не происходило?       Возможно, именно поэтому Томми и Туббо пошли работать следователями.       Чтобы помогать тем, на чьём месте они так боятся оказаться.

***

— Неплохо сработано, джентльмены.       Неплохо? О да, они постарались. Томми вновь кидает восхищённый и полный уважения взгляд на пальцы напарника, сомкнутые в замочек. Вот Туббо действительно превзошёл себя. — Но... позвольте-ка, — Карл тянется к стопке бумаг и по очереди просматривает заголовок каждой. «Ответственный за декорации Антфрост», «Директор "Красного Льва" Филза», «Костюмер Эрет»... — А где же другие два актёра? Разве вы не должны были допросить всех к сегодняшнему вечеру?       Карл ещё раз пробегается глазами по исписанным листам, отмечая, что допрос одного из костюмеров превратился в какой-то странный рассказ о... новых блюдах их кафе, серьёзно? — А мы, — Томас довольно щурится и смотрит на Туббо, — допросим. К сегодняшнему вечеру, как Вами и велено, мистер Карл. — О, неужели вы приготовили что-то специальное для этих двоих?       Джейкобс, приятно удивлённый, оглядывает своих учеников. Те действительно задумали что-то. И, судя по их довольным, уверенным и смелым ухмылкам, это «что-то» произведёт на него хорошее впечатление. — О, мистер Карл, даже не беспокойтесь об этом, — Туббо улыбается и откидывается на спинку кресла. — Сегодня мы вытянем из них всё, что они пытались скрыть, ускользая от нас все эти дни.       Мужчина складывает бумаги обратно в стопку, молча постукивает ими по поверхности стола, выравнивая, и возвращает в папку. — Что ж.       Они звучат многообещающе. — Удачи вам, джентльмены.

***

      Уилбур и Квакити ни разу не появились на допросе. — У меня репетиция! — Мне нужно уехать по делам. — Простите, сегодня голова ужасно болит, просто раскалывается. — Нет, сейчас я очень занят.       Молодым следователям, которых приучили сразу идти «по горячим следам», перспектива допрашивать и искать, пока о допросе не забыли вообще, не понравилась. Они явно не были рады этим догонялкам. И они пытаются догнать даже не опытных следователей в скорости раскрытия сложного дела – второй день подряд они бегают за двумя актёрами, отказывающимися давать показания по разным причинам.       И второй день подряд после очередного допроса в труппе ужасная атмосфера. Все с нервным нетерпением ждут завершения этой затянувшейся шутки про полицейских и вампиров.       В кафе тепло.       Наверное, это от готовящейся в печах еды: мягких булочек, ароматных пирогов, горячего картофеля и сочных сэндвичей. А ещё от согревающего чая – и руки у сидящих за столиком актёров тёплые только из-за этого чая.       Сейчас согреть их может только обжигающий стакан в ладонях. Они всё ещё являются вампирами и в эту секунду ненавидят быть ими – вампиром также может являться убийца Дрима.       Отвратительное ощущение.       Но холодные сейчас не только их тела – тишина, повисшая между актёрами, как вязкая и мерзкая паутина, всё никак не исчезает. Хотя им всем есть что сказать друг другу: пожалеть, спросить, как чувствуют себя другие, предложить выйти на охоту...       Они все бледнее смерти. Никто не ел нормально с того дня.       Внезапно Джордж, до этого сидевший, вытянувшись в струнку, крупно вздрагивает, словно обжёгся о стеклянный стакан в руках. Наверное, ему не стоило срываться на детективов во время допроса. Перенервничал.       Паутина растворяется. — Джордж? — Приятель, ты как? — Ты в порядке?       Дэвидсон, замявшись, отворачивается к окну – и видит мрак. Пусть солнечные лучи ещё провожают этот день и сумерек почти не видно, на улицах всё равно меньше людей, а голые силуэты облезших деревьев выглядят жутко на фоне тёмных, покосившихся домов.       И это точно не тот вид, что Уилбур воспевал в своих стихах несколькими днями назад.       Там было тепло.       Здесь – смертельный лёд ветра.       Осторожно поглаживая себя по плечу, Джордж, наконец, тихо произносит: — Они... спрашивали меня, есть ли у меня алиби...       Труппа слышала это.       И они слышали, как за дверями кафе раздаётся гулкое эхо от дрожащего голоса Дэвидсона, срывающегося на полный отчаяния крик. Все слышали, как он почти рыдал в истерике, не веря своим ушам и глазам – и тому, что его действительно спрашивали об алиби и мотивах.       Тонкие двери кафе не смогли сдержать его рвущихся наружу эмоций тогда – сейчас же его слабый голос едва может уловить сидящий рядом Кью.       С того дня Джордж даже перестал возмущённо фыркать и смерять всех вокруг высокомерным взглядом. Он перестал быть собой.       Он потерял ещё одну часть себя, снова. — Это просто идиотизм, — Техно подаёт голос, нарушая дрожащую тишину своим басом. И прежде чем кто-то примет его слова на свой счёт, он продолжает: — Они как будто нарочно настраивают нас друг против друга.       Многозначительным молчанием все выражают если не согласие, то, по крайней мере, желание слушать дальше. — Я ни за что не поверю, если мне скажут, что хоть кто-нибудь из нас назвал имя живого человека на их вопрос о подозрениях. Я неправ?       Квакити не решается взглянуть на Уилбура, а Уилбур – на Квакити. Они оба не говорят ни слова.       И Джордж тоже.       Будь Фил сейчас с ними, он бы мрачно усмехнулся в ответ на такую глупость.       Значит, Техноблейд продолжает. — Как они могут нас защитить, если смеют пытаться разрушить нашу дружбу? — Может... это часть их плана? — Квакити не поднимает взгляда с поверхности стола. — Может, — сразу же соглашается Техно и тут же дополняет: — Тогда это отвратительный план. — Ну и что же ты предлагаешь? — Джордж оборачивается слишком резко и вопросительно вскидывает брови. — Мы поздно опомнились: они уже допросили почти всех нас и только этих двоих, — он указывает пальцем на сидящих рядом Уилла и Кью, — записывают в главных, чёрт бы их побрал, подозреваемых. Предлагаешь объявить забастовку и выставить их виноватыми?       Дэвидсон выглядит очень... не в себе. Это не обычные его фырканье и недовольство, выражаемые бурчанием в голос о том, как все вокруг неправы.       Он тоже напуган.       Потому что в любой момент «многоуважаемые» юные следователи могут заявиться в театр, объявить, что происходит арест подозреваемого – или подозреваемых, – и схватить кого угодно. Они же запросто могут позволить себе... — Нет.       Горящие глаза брюнета в один миг снова тускнеют, показывая, что он не верит своим же словам.       Ничему больше не верит. — Это глупо. Мы ничего не можем сделать с ними.       Техноблейд не выглядит таким напряжённым, как остальные. Но уставшим от всего этого – да. Очень. — Зато мы можем сделать что-то с самими собой.       Джордж отворачивается.       Уилбур и Квакити по-прежнему не смотрят друг на друга.       Филзы с его умением быстро воодушевить кого угодно даже на грани отчаяния не хватает как никогда. — Прекратите, — Техно устало вздыхает, и сейчас он больше напоминает их директора после долгих репетиций одной и той же сцены, чем самого себя. — Поймите, нам... нам нужно это. Я хотел сказать, что мы просто не должны поддаваться. Не воевать, потому что... это бессмысленно в нашем положении. Но и не сдаваться так, чёрт возьми, легко. Мы столько лет вместе, чтобы тремя днями всё испортить? Джентльмены, мы в таком случае идиоты.       Джентльмены молча кивают.       Тишина снова виснет над их столом.       Снизу, в зале для выступлений этажом ниже, прямо под кафе, где сейчас идёт представление, доносятся аплодисменты, будто в завершение его речи. На деле это заканчивается первый акт, и скоро простые смертные люди войдут в кафе, чтобы отдохнуть от выступления и немного поесть перед следующим актом. Для них мир не замер на внезапной смерти одного начинающего, ранее почти не известного актёра – жизнь идёт дальше.       И все же эти аплодисменты звучат очень к месту.       Труппа расходится молча. Все по своим делам, к своим мыслям и размышлениям. А направляющиеся в комнаты-гримёрки Уилл и Кью недолго терпят компанию друг друга в коридоре. — Вам действительно нужно явиться, иначе все подозрения будут только на вас двоих.       Филза, отвлёкшийся от решения навалившихся на него после убийства актёра проблем, старается звучать спокойно и убедительно, прямо как каждый раз, когда просит о чём-то. Совсем не меняется. — Явимся, — Уилбур мгновенно осекается: ему нужно отвечать за себя, а не за них обоих. — Попозже. — Ваше «попозже» имеет неприятные последствия. Никому из нас они не нужны.       Директор прав. А правда не бывает сладкой, поэтому Голд морщится неприязненно, как будто съел что-то кислое.       Чёрта с два их сейчас отпустят, не добившись чистосердечного «Обязательно придём на допрос точно к указанному сроку». Иначе с их Филом никак. — Мистер Филза, скажите честно, — брюнет прислоняется плечом к стене коридора и мрачно усмехается, — это они Вас попросили?       Тот вздыхает.       Конечно, его умные мальчики обо всём догадались сразу. — Они. Прошу вас, не отнекивайтесь сейчас и... — ему самому слова даются большим трудом, — пожалуйста, просто сходите к ним на допрос. Они не съедят вас, в конце-то концов. Кто кого ещё съест, если уж на то пошло.       Тишина, повисшая между ними, прерывается неловким смешком. — Пф-ф... — Ну... Правда, да...       А они ведь не выходили на нормальную охоту уже несколько дней, так что это «кто кого» звучит ой как опасно. — Они сказали мне передать вам, что ждут вас в ресторане на соседней улице к шести вечера. Через полчаса, то есть. Надеюсь, у вас не было никаких планов. — А иначе?.. — Иначе теперь у вас их нет. — Сурово, — Уилл складывает руки на груди. — Но достойно, — а Квакити тихо усмехается. — Что ж, — директор разводит руки в стороны, показывая, что он всё сказал, — приму это за комплимент и, снова прошу вас, — он бросает быстрый взгляд на часы, — не опаздывайте. Вы же приличные...       Называть вампира человеком язык, конечно, не поворачивается. — ...актёры нашего театра, — Фил дружелюбно улыбается и кладёт по одной руке на плечи юношей.       Даже в это отвратительное время, не подозревая о том, что между ними происходит, Филза не позволит им упасть. Потому что он всегда на стороне своих «детей», какой бы эта сторона ни была. — Удачи вам. Я знаю, вы те ещё джентльмены, так что даже не сомневаюсь в вас.       Жаль только, что они сами сомневаются друг в друге.

***

      Квакити окидывает взглядом свой костюм в отражении и, стараясь сдерживать дрожь пальцев, напоследок поправляет галстук-бабочку на шее. Зеркало в его гримёрке, напротив которого он стоит, заметно запылилось – после убийства актёр не находил себе места даже в собственной комнате и заходил туда только ночью, чтобы провести несколько часов в беспокойном сне, всё остальное время отчаянно пытаясь занять себя хоть каким-нибудь делом, а опустевшую голову – любыми мыслями, но только не о произошедшем. Прошло всего три дня с тех пор, как он нашёл Дрима убитым, но даже за это время внешний вид Кью успел заметно пострадать: плечи осунулись, глаза потускнели, а руки беспрестанно трясутся – то ли от нервов, то ли из-за ледяной воды, под которой он моет их чуть ли не каждые полчаса.       Он хочет, чтобы холод, который он едва может чувствовать, отрезвил мозг и смыл с его рук весь этот позор.       Нашёл труп самым первым, а теперь бегает от детективов и допроса, своим необъяснимо странным поведением возглавляя список подозреваемых. Конечно, Квакити и до разговора с директором понимал, что рано или поздно ему придётся предстать перед полицией, а значит, он не сможет прятаться вечно и тормозить расследование, и слова Фила стали лишь спусковым рычагом, после чего Кью согласился пойти на контакт. Но теперь ему по-настоящему некуда отступать, и он чертовски волнуется.       Волнуется, но не смеет это никому показать, чтобы не давать слабину. Это неоглашённая война, которую он ведёт со всеми вокруг – пока она не закончится, никаких слёз.       И уж тем более этого не должен видеть Уилбур – его главный враг. С того утреннего разговора за газетой прошло два дня, и за всё это время они больше ни разу не оставались только вдвоём, наедине друг с другом, но, несмотря на это, всё равно виделись не реже обычного – репетиции никто не отменял, и хотя теперь у труппы временно нет главного героя для «Макбета», на то, чтобы прогнать и доработать остальные сцены, ежедневно уходило по семь-восемь часов, не беря в учёт перерывы.       Только вот если раньше оба актёра находили забавным во время репетиций подшучивать друг над другом, теперь каждый укол воспринимался как личное оскорбление. И Уилл, чёрт бы его побрал, на них не скупился.       «О, я думал, ты чистосердечно признался во всём следователям, ещё нет?»       «Чужую кровь от рук отмываешь?»       «Слишком сыт, чтобы теперь нормально есть со всеми остальными, да?»       Его привычная лёгкая ухмылка превращалась в пугающий оскал, а Кью едва держался, чтобы не поправить это и без того идеальное лицо, но и на словах не отставал.       «Стрелочник не нашёл обвинения получше?»       «Я ли равнодушнее всех воспринял новости о смерти близкого друга?»       «Я не пойду к директору под руку с убийцей».       И никто из них в этой войне не сдавался. Каждому хотелось ужалить побольнее, защитив себя – защитив от того, кому десятилетиями мог безоговорочно доверить собственную жизнь и кому теперь не решался посмотреть в глаза, как раньше.       Квакити в последний раз оценивает свой внешний вид в зеркале и со вздохом стягивает с головы тёмно-бордовую шапку, чтобы посмотреть, как он будет выглядеть без неё – ещё не хватало заставить детективов думать, что, сидя в шапке в помещении, он пытается неосознанно укрыться от их распросов. Конечно, так он действительно чувствует себя в большей безопасности, но он готов на один вечер изменить своей манере одеваться, лишь бы не вызвать ещё больше подозрений.       Он не слышит ни шороха ковра на полу, ни скрипа двери, когда в гримёрку входит ещё один вампир. Но этот напряжённый взгляд Кью чувствует спиной и, так и не привыкнув к тому, насколько натянутыми стали их отношения, через силу не оборачивается.       Ему следует быть смелее. — Можешь не красться так тихо, я всё равно не смертный, — он старается звучать как можно спокойнее и непринуждённее, и у него получается.       А Уилбур лишь мрачно усмехается в ответ.       Он знает, что сейчас Кью не может видеть его за своей спиной в зеркале, но не потому, что вампиры в нём не отражаются, – совсем наоборот, кто вообще придумал эту глупую сказку? – а потому, что угол, который он выбрал, чтобы прислониться к нему плечом, с другого конца комнаты в отражении просто не видно.       Не то чтобы он пытался произвести на Квакити хоть какое-то впечатление своим беззвучным и внезапным появлением.       Он даже не сомневался, что Кью его почувствует. И это избавило от необходимости говорить что-либо первым. — Надеюсь, ты не собираешься задерживать нас обоих и вызывать ещё больше подозрений опозданием на допрос, — в голосе Уилла слышится лёгкая насмешка. — У нас осталось десять минут. — Успеем, — тот проходит мимо, к выходу из гримёрки, даже не взглянув на юношу, и тот бесшумно следует за ним.       Они оба волнуются. Но вместо мягких объятий, в которые Уилбур заключил потрясённого увиденным Квакити сразу после спектакля в вечер убийства, теперь их окутывают только ледяное молчание и давящее напряжение.       Как будто они идут на казнь.       Но никто из них не говорит ни слова, чтобы попрощаться.

***

      На входе в ресторан их тут же встречает миловидная девушка. Узнав имя прибывших гостей, она без лишних слов просит их следовать за ней и провожает к столику в зале.       Ещё издалека Уилл замечает уже знакомые силуэты и нервно поправляет галстук на шее, стараясь ровно дышать. Добегались.       Ещё издалека Кью ощущает неприятный и душащий комок в горле, как будто перед Судным днём. Добегался.       А удушье не исчезает и неприятно давит на лёгкие, заставляя засомневаться в собственном здоровье. И лишь подойдя к столику, они понимают, что так яро пытается их придушить. Вернее, кто. — Рады приветствовать вас.       Вербена тоже очень рада им.       Чёртовы люди. — Позвольте спросить, — Квакити начинает сразу, как актёры садятся за стол. Они делают это почти синхронно, как по привычке. — Почему всех вы допросили отдельно, а нас вместе?       Официант приносит четыре бокала и бутылку... красного полусладкого вина. Наверняка Филза им подал эту идею. Или Мамза. Кто-нибудь из этих двоих. — Если бы мы допросили одного из вас, то второй вновь нашёл бы отговорку, — шатен разводит руки в стороны, — а там и до сговора недалеко. И весь этот процесс затянулся бы на долгое-долгое время. А мы, поймите, не горим желанием провалить наше первое серьёзное дело.       Первое дело? С чего такие откровения? В доверие пытаются втереться, чтобы эти двое поскорее разомлели от их нежностей и на блюдечке с каёмочкой выдали им, что подозревают друг друга из-за некоторых эпизодов в их долгой вампирской жизни?       Чёрта с два Уилл с ними хоть словом об этом обмолвится.       Чёрта с два Кью хоть на секунду отвлечётся на это.       Едва официант разливает вино по бокалам и удаляется к остальным леди и джентльменам в зале, один из следователей достаёт из внутреннего кармана пиджака колбочку со странно выглядящим содержимым. Полупрозрачная мутная вода.       И затем он... делает что? — Простите?.. — Уилл смотрит на чужие тонкие пальцы, придерживающие колбочку так, чтобы в бокал актёра попала лишь пара капель. — Ах, не волнуйтесь, — Томми, сидящий напротив, безобидно улыбается, — это коллоидное серебро. Для нас с вами ничего страшного в этом нет – некоторые пасторы и лекари посоветовали бы это как помощь в нашей задаче. Ведь вампиры с серебром совсем не дружат...       Да, это так.       Особенно с ним не дружит один вампир по имени Уильям.       И другой вампир по имени Квакити это прекрасно знает. — Верно, — брюнет подпирает сложенными ладонями подбородок. Огромных сил ему стоит не дёрнуть рукой, чтобы «случайно» разлить бокал своего вина, когда Туббо добавляет в алую жидкость эти мутные капли. — Но разве у самих людей нет таковой непереносимости?       Томми дожидается, когда напарник добавит содержимое колбочки и в его вино, а затем покачивает бокалом в руке и делает глоток.       Даже не морщится. Никакого специфического вкуса?       Хотя вампиру-то какая разница... — Будет жаль, если окажется, что вы – крайне редкое исключение. — Вы уверены, что пары капель хватит, чтобы убить вампира? — Уилл следует примеру детектива и размешивает собственный яд лёгкими покачиваниями бокала.       Лишь бы рука не дрогнула. — Убить – не убьёт. Зато заставит охрипнуть, если он выпьет эту дозу серебра. Охрипнуть и, возможно, — Том косится на приятеля, будто пытаясь найти в его реакции подтверждение своих слов. Тот лишь напряжённо кивает, — придаст ему ощущение слабости. Сами понимаете, когда вампир пьёт вино с мельчайшими частичками серебра, это обжигает ему горло и внутренности заодно. Не самое приятное ощущение, смею предположить. — Могу лишь сказать, что плохо у вас с доверием к людям, джентльмены, — Кью мрачно усмехается и косится на друга.       Бывшего друга?       Тому едва ли дурно.       Вряд ли человеческий взгляд, не знающий Уилла столетиями, поймёт, что тот слишком тих и напряжён для обычного себя. Вряд ли человеческий взгляд уловит, как дёргается его кадык, когда он нервно сглатывает, и как его пальцы сжимают хрупкое стекло на самой грани от того, чтобы оно не лопнуло.       Ну и пусть.       Если он так нервничает, значит, Квакити точно был прав.       Наверняка, да?..       Он одёргивает пальцем галстук-бабочку и глотает воздух, прежде чем вновь впиться взглядом в юношей напротив. Да он и сам ничем не лучше. — О нет, просто небольшая предосторожность, — Туббо вежливо улыбается, — знаете, ведь не каждый день вместо того, чтобы дать свои показания и помочь найти и наказать убийцу, от нас бегают два подозрительных джентльмена, чьего друга на днях убила какая-то тварь. Вы сами виноваты, господа.       Дерзко. Но верно.       Музыка, разговоры, мысли – всё это затихает на фоне звенящей тишины в голове.       «Он виноват».       «Не я». — Как изволите, — Уилл непринуждённо улыбается и ставит бокал на стол. — Перейдём к вашим вопросам?       Подлец.       Ещё какой подлец, врущий даже самому себе. — Конечно, — Туббо достаёт блокнот и карандаш из своего небольшого портфеля с какими-то бумагами, а затем открывает на чистой странице. — Может, для начала выпьете? — Томми осторожно интересуется, прежде чем приступить к самой интересной части. — О, не волнуйтесь, мистер, раскрыть свои карты мы успеем. А развязывать нам языки перед допросом нашим любимым вином – та ещё нечестная игра, — Квакити невозмутимо улыбается, а юноши напротив на секунду напрягаются – под таким вниманием кто угодно соберёт свои вещички и с вежливым «До свидания, всего хорошего» сбежит, сопровождаемый всё тем же пробирающим до костей взглядом.       Но не они. Они пообещали Карлу закончить с допросом этим вечером. — Итак? — Да, верно, — Томми с нервным смешком берёт второй блокнот из рук напарника, открывает его и вновь пробегается по строчкам. Заучено. И только напряжение мешает произнести всё как по плану. — В каких отношениях с убитым вы были?       Уилл даже не поворачивается к Кью. И тот не удостаивает его взглядом. — Оу, — Томми, расценив их молчание верно, быстро реагирует, — мистер Квакити, выглядите более уверенным, так что право ответа я передам Вам первому.       Брюнет кивает.       В каких отношениях, значит? Знакомы всего такое короткое... Нет. Этого не стоит упоминать.       Людям не понять, насколько широко его понятие времени. Насколько хорошо он помнит не только то, что было вчера, но и то, что случилось столетия назад. То, как иначе всё было тогда.       И как иначе всё было ещё совсем недавно.       Он слегка мотает головой в стороны, отвлекаясь. Не те мысли. Не о том.       Кадык взметается. Не от нервного глотания, от смешка: — Мы были друзьями. Весь мой ответ. — Хорошо. Мистер Голд, что насчёт Вас? — Мы дружили, — Уильям улыбается куда-то в сторону, словно уже плывёт от сладкого вина. Возможно, он даже смотрит на какую-нибудь леди вдалеке, просто перед глазами все сливается в одно единое разноцветное пятно. — Как вы уже знаете, он был любовником моего лучшего друга, так что, кроме дружбы, нет никаких иных вариантов. — Хорошо, — Том повторяется.       Эти двое бегали от них дольше всех остальных, вызывали подозрения и привлекали внимание, а на деле оказались самыми... спокойными. Всё это время морально готовились? Или сочиняли готовые ответы слово в слово и подбирали удачную ложь для показаний? — Вам известно, когда и каким образом произошло убийство, мистер Голд?       Спрашивать об этом второго актёра не несёт никакого смысла... Он знает, где и как, потому что является первыми устами.       Гораздо интереснее, как ответит второй. — Вечером. Убийца вонзил в... — он спотыкается о собственные слова, — в Дрима свои клыки.       Его слова звучат так, будто ему приходится их вытягивать из себя. С большой сложностью и неуверенностью.       Неужели боится, что его раскроют? — А насчёт вашего следующего вопроса, я узнал об этом от него, — лёгкий кивок головы вбок. — Квакити весьма впечатлительный. — А что насчёт Вас, мистер Квакити?       О, что насчёт него?       У него до сих пор ощущение чужого мёртвого тела на кончиках пальцев.       Он все ещё боится спать и видеть это в своих кошмарах.       Он ненавидит Уилла за то, что тот отправил его проверять гримёрку в одиночку и не пошёл вместе с ним.       У брюнета в груди сидит панический страх проснуться и узнать, что кто-то ещё из его близких людей погиб.       Он ненавидит убийцу. — Ещё в первый день нашей встречи я дал вам необходимые показания. Неужели у Вас проблемы с памятью, мистер Саймонс?       Квакити переплетает пальцы ладоней и упирается в них подбородком.       Эти юные блюстители закона воют отнюдь не в ту сторону. — Не подумайте ничего дурного, — блондин тихо усмехается, — это всего лишь проверка Вашей памяти.       Не в ту сторону, человек. — Прошёл ли я проверку тогда? — Спорный вопрос.       Совершеннно не в ту. — Итак, есть ли у вас двоих алиби?       Том не сводит с них взгляда. К этому можно привыкнуть – и очень даже легко. Только вот... — Лично у меня – есть. — У меня соответственно.       ...ощущение, как будто кто-то ещё наблюдает за ними. — Итак, мы внимательно слушаем.       Оба молчат.       Солгали? — Я скажу первым. — Говори, сколько изволишь. — Благодарен, — Уилл берёт в ладонь бокал. Только сейчас Том замечает, что тот... даже не взглянул на своего приятеля за всё это время. И даже сейчас. — Я разговаривал с другом, – «бывшим», мелькает в его голове, — за кулисами, дожидаясь своего выхода. Мы комментировали внешний вид сцены и реакцию юных зрителей. Я не уходил оттуда, пока не пришёл директор. — Очень похоже на мою ситуацию, — Кью улыбается так, будто рассказывает о случайном весёлом дне из своей жизни. — Я тоже разговаривал со своим другом, стоя за кулисами. Мы обсуждали много всего, пока к нам не подошёл мистер Филза. — Отлично, отлично. Прекрасное алиби, — Том улыбается им в ответ, надеясь добиться, наконец, более спокойной атмосферы для диалога. — И кто же ваш «друг», который может это подтвердить?       Треск стекла вдруг раздаётся над столом.       Красное вино выглядит совсем как кровь, когда проливается на белые скатерти и рукава светлой рубашки под пиджаком.       И Уилбур готов убить себя, чтобы развидеть это.       Серебро неприятно пощипывает кожу, и, чёрт, как хорошо, что она не покраснела.       Пока что.

***

      Он... мёртв?       Неужели он погиб так просто, из-за чего-то, в чём... совсем не виноват? Хотя, наверное... не будь он виноват, Судьба бы не позволила ему умереть, да? А раз он погиб... значит, ему придётся раскаяться. Взять ответственность на себя и признать поражение, осознать, что...       Ай!! Чёрт!       Разве мёртвецы ощущают боль?       Нет, что-то здесь не так... — Юноша!       Чей... это голос?.. — Живой?       Уилл понимает, что ему больно.       Мёртвые и вправду её не чувствуют, а живые при такой сильной боли просто-напросто перестают быть живыми.       Первое желание – закричать. Громко. Так, чтобы горло закровоточило, а крик заглушил пульсирующую боль... в виске?       Но сейчас это выше его сил. Он может только захныкать и попытаться открыть глаза.       Как же мутно...       Чем дальше Уилбур приходит в сознание, тем чаще по его телу разносятся волны жуткой боли, сковывающие только ещё больше. Будь всё это проклято!..       Происходящее ощущается так остро, словно тысячи иголок бегут по телу вместе с кровью, задевая нервы, а сосуды набиты мельчайшими осколками. В голове гудит, и открытые глаза совершенно не воспринимают свет – перед ними снова темнеет, и всё будто рассыпается на крупицы.       А висок надрывается так, будто в него выстрелили.       Но, позвольте...       Осознаниев в первую секунду даётся с трудом, а затем мгновенно отзывается утроенной болью во всём теле.       Уилл ничего не может с ней сделать. — Не!..       Незнакомец всё ещё с ним разговаривает?.. — ...сознание!..       Как жаль, что тот не успел его спасти. Хороший, наверное, этот человек...       Глаза, наконец, закрываются.       Неужели... это всё? Вот так люди и умирают? Мучительно и больно, настолько, что внутри всё выкручивает и выворачивает наизнанку? — Идиот!       Резкая пощёчина заставляет вновь широко распахнуть глаза.       Надо же, как взгляд прояснился...       Это звёзды там в небе? — Не смей терять сознание!       Мужчина... Мужчина кричит на... него?       Уши болят от того, как громко звучит этот голос. Вот ведь... — Говорить можешь?       Взгляд стеклянный.       Филза даже на секунду пугается.       Этот юноша – неудавшийся, мать его, дуэлянт, кто вообще так долго ждёт перед выстрелом? – едва не умер в этом парке, как какой-то жалкий нищий.       И после благородного спасения вампиром, прожившим не одно столетие и сжалившимся над ним, он смеет терять сознание вновь!       И где же благодарность у нынешнего поколения? — Я... я... — кажется, шатен приходит в себя. И это очень хорошая новость!       Но есть и плохая, которая, сродне ложке дёгтя в бочке мёда, портит всё.       В его виске серебрянная пуля.       И если этот парень сейчас выживет, превратившись в вампира с ядом, который в считанные секунды растекается в его крови и расходится по телу... он будет чертовски уязвим потом.       Если. Потому что юношу всё ещё страшно трясёт, как в конвульсиях. И, сам не замечая того, он кривится в немом крике.       Если бы Фил сталкивался с таким прежде... Но он может попробовать... — Сейчас, — пальцы извлекают из кармашка какой-то платок, — сейчас, потерпи немного...       А затем его пальцы с неприятным для ушей хлюпаньем извлекают тонкую, мать её, серебряную пулю.       Раздаётся почти оглушающий вопль. Ну конечно, теперь боль стала тише, и кричать юноша может сколько угодно.       А пуля через мгновение оказывается где-то в траве, подальше от обоих вампиров. — Всё, всё, — Фил с осторожностью дотрагивается до той стороны платка, которой только что касался серебра. Кажется, всё в порядке. — Кричи, сколько сможешь, — ткань аккуратно проходится по бледному лицу, вытирая кровь со лба и скулы. — Тебе это нужно.       Мужчина вновь смотрит на шатена и в глазах напротив видит ужас. Он напуган этой болью. И... наверняка даже спустя долгое время серебро будет пугать его больше любого другого вампира.       Больше всех на этом свете.       Резко подскочив, новорождённый вампир едва не задевает Филзу и хватается за голову.       О его мыслях догадаться не составляет никакого труда.       «БОЛЬНО!»       «ПОЧЕМУ МНЕ БОЛЬНО?»       «ПОЧЕМУ МНЕ ТАК БОЛЬНО?»       Больно теперь даже в горле, которое он всё же разодрал.       Охрипший, он продолжает кричать. Вопить. Надрываться.       Ему ужасно больно.       Зрение снова мутнеет. На этот раз от слёз.       Этой ночью по всему Брайтону разносился громкий, душераздирающий крик.       А на утро некогда живший там Уильям Голд будет объявлен пропавшим без вести навсегда.

***

      Подошедший официант, кажется, впечатлён обстановкой за этим столом.       И лучше бы ему не прислушиваться и убраться побыстрее, потому что лишнее внимание джентльменам совсем ни к чему.       Едва осколки оказываются убраны, а оставшееся вино – стёрто со стола и пола, Туббо не медлит не секунды: — Кого вы можете подозревать?       А вот его напарник хотел бы чуть замедлить темп их допроса.       Светловолосый легонько толкает Туббо в плечо и одним взглядом спрашивает: «Совсем из ума выжил? Какой допрос, они же ничего толком не ответят после такого!»       И тот одним взглядом ловчится выразить полное и согласие с пониманием, и в то же время что-то абсолютно противоположное.       «Думаешь, мы проведём хоть один спокойный допрос с актёрами?»       «А ты надеялся?»       «Всё равно уже поздно...» — Итак, мистер Голд, Вы в порядке? — Томми осторожно интересуется, стараясь быть обходительным. — Может, Вам нужно отойти или выпить воды? — Я...       Квакити на секунду возненавидел себя. — Да... Да, я бы хотел отойти, если позволите.       А ведь... в любом другом случае Уилл бы просто взял его за руку. Сжал бы так крепко, что им обоим стало бы больно. Переплёл бы их пальцы, чтобы оба поняли: они всё ещё есть друг у друга.       Кажется, теперь они...       Потерялись? — Хорошо, Вы можете отойти, — Том вежливо улыбается. — Не торопитесь. В это время мы можем допросить вашего друга. Вы же не против, мистер Квакити?       Всё мутнеет, даже несмотря на то, что Кью всё ещё в сознании, и он не помнит, что ответил на вопрос. — Вот и отлично.       Согласился?       Шорох слева. Он слышит, как Уилл встаёт из-за стола, извиняется и... Остальное смешивается с гулом зала.       Чудовище. — Вы в порядке? — Да, — Квакити вновь улыбается и смотрит прямо в глаза людям. Подумаешь, заминка. — Отлично, тогда расскажите, можете ли Вы кого-то подозревать?       Оу.       Как же удачно всё сложилось.       Уилбура нет рядом. Теперь это допрос только одного из них – тот об этом ответе не услышит.       Услышат следователи, другие люди, другие. Но он точно не будет знать, если Квакити...       Если Квакити ответит, что не подозревает никого.       «Зато мы можем сделать что-то с самими собой», да, Техно? — Никого. Я не тот, кто выдвигает подозрения против людей из своего окружения.       Он не осмеливается даже подумать о том, что он мог сказать кроме этого.       Но не посмел бы. — Хорошо, — один из детективов делает паузу и кидает быстрый взгляд на свой бокал. — А... Позвольте спросить, Вы можете предположить, почему Ваш друг так отреагировал? Кажется, он был самым собранным из всей вашей труппы, Вы знаете.       Конечно знает.       Этот ублюдок был льдом, когда Дрим умер. Ходил и занимался своими делами так, будто ничего не произошло, не обмолвился даже словом и не показал слёз. Промолчал и будто сразу оправился после этого.       И лично для Кью это было верхом безобразия. До тех самых пор, пока тот не сорвался и не сломал бокал в своей руке.       Звонко и с хрустом, с брызгами вина на бледной коже и с оборачивающимися в недоумении, впечатлительными леди.       Так плохо себя контролировать – просто верх безрассудства. Почему он позволил себе эту слабость? Хочет такой своеобразной выходкой показать, что переживал, а на деле опять притворяется? Делает всё, чтобы отвести от себя подозрения, как только почувствовал опасность от их вопросов? Чёртов шут. — Не знаю. И даже если бы знал, вряд ли вам бы повезло услышать.       Тонкие пальцы сжимают рукав рубашки. Какая же это удобная поза – скрещённые на груди руки. — Хорошо.       Квакити снова слышит – единственный в зале – знакомые шаги. Эта походка, тихая, практически бесшумная... — Кого Вы можете оправдать? — Техноблейда, — стул рядом шаркает по полу, — вы уже в курсе, что он был вдали от театра. — Уилл снова садится за стол. — И Джорджа, он был на сцене, когда к нам подошёл директор. Его тоже могу оправдать, — брюнет запинается. — Ну, уж если изволите, то могу поимённо перечислить вам тех, кто явно не имеет к убийству никакого отношения. Но гораздо проще будет просто составить список тех, кто работает в нашем театре. — Мгм, — следователь хмыкает себе под нос. Ничего нового он не узнал. — Мгм, спасибо. И здравствуйте, мистер Голд, как Ваше самочувствие? — Лучше, спасибо, — Уильям отвечает с искренней благодарностью и ставит поближе перед собой пустой бокал. — Я могу оправдать точно тех же личностей, ничего другого вы от меня не услышите, так и запишите, джентельмены. — Хорошо, но тогда что насчёт подозреваемых? — явно довольный своей работой, Том легонько пихает напарника в бок. «Я же говорил, лучше будет!». — Вы можете счесть кого-то конкретного убийцей?       Красное вино вновь оказывается в бокале. И коллоидное серебро – тоже. — Нет.       Меньше, чем через мгновение, оно уже внутри Уильяма. — Хорошо.       И Кью больно на это смотреть. — Как вам вино? — Туббо отвлекается от заметок и поднимает взгляд на мужчину. — Нам сообщили, что... — Верно. Моё любимое, мне нравится, — Уилл расплывается в довольной улыбке. — Благодарю. — Итак, — блондину тяжело скрыть улыбку, — идём дальше? — Да, давайте продолжим, — актёр улыбается шире прежнего, и люди могли бы посчитать, что он уже опьянел. — На самом деле закончим, поскольку это наш последний вопрос, — Туббо с подозрением окидывает взглядом внешний вид Голда, но решив, что тот ведёт себя вполне подобающе, возвращается к заметкам. — Верно, — второй следователь кивает. — Так вот, замечали ли вы что-либо странное в вашем театре?       Странное?       Насколько странной будет считаться новая декорация к их постановке, которую оставили в коридоре, чтобы идущий после репетиций ночью Квакити испугался?       Насколько странным будет то, что Уилбур ушёл за полчаса до начала представления в тот вечер, чтобы забрать что-то для сцены и пожелать Дриму удачи с его первым выступлением на лучшей сцене Лондона?       Или странным будет то, как долго юные детективы вычисляют убийцу в их кругах, что само по себе ведёт к выводу, что искать нужно в другом месте?       Будет ли странным то, что ночные коридоры как были живыми, так и остались, ведь нередко другие задерживаются, чтобы заняться своим любимым делом?       Или странным будет то, что... — В нашем театре, — Уилл начинает неуверенно, — знаете... Нередко мои друзья остаются до поздней ночи, чтобы уделить внимание тому, чему не успели во время репетиций.       В горле першит. Больно. Очень больно. Он качает ногой под столом. Всё хорошо, Уилбур, тебе немного осталось. – И... раньше это были случайные встречи, когда я просыпался среди ночи или сталкивался с бессонницей. Я мог поздороваться и пойти... по своим делам. Мог и начать разговор, не исключено...       Квакити напрягается.       К чему он ведёт?       Хочет перевести подозрения на кого-то из театра, противореча своим же показаниям? — Но в последнее время, когда я слышу шорох где-то в коридорах... — он нервно прокашливается. — Я иду туда, чтобы найти такую же лишённую сна душу, как и я, но нахожу одну лишь... пустоту, знаете? Там никого нет.       Туббо замирает.       Как «никого нет»? Что за детские сказки! — То есть, — Том задумчиво трёт переносицу. Он легко видит людей насквозь, но, кажется не сейчас, — Вы хотите сказать, мистер Голд, что кто-то из работников театра... — Нет!       Мало было ему того, как леди оборачивались на него в первый раз. Любитель внимания. — Нет, не так. Я хочу сказать, что кто-то иной, не из нашего театра, слоняется по коридорам и... как будто что-то ищет.       Или кого-то. Он промолчал.       Уилбур не хотел наводить суету раньше времени.       Даже если сам был очень напуган. — Когда я спрашивал моих друзей... они говорили, что либо спали этой ночью, либо не видели меня.       Что он несёт? Выставляет себя дураком?       Кью нервно постукивает пальцем по столу.       Куда уж этому идиоту больше. После выпитого серебра ему почти нечего терять. — Я... я не думаю, что у них есть причины врать.       Томми переглядывается с Туббо.       Неужели тот розоволосый актёр был прав, и они ищут совсем не там?       Блондин выглядит встревоженным чужими словами. Так, будто сам живёт в этом театре. — Хорошо. Мы примем Ваши слова к сведению.

***

— Тебя долго ждать?       Уилбур выглядит отвратительно.       Тонкие пальцы, дрожащие, когда не сцеплены в замок. Хриплый голос из-за безрассудно разодранного горла. Смятые края пиджака. Розоватый рукав белой рубашки, которую он стянет с себя, как только вернется в гримёрку. Квакити точно знает, что тот и минуты в этой одежде не протянет, когда окажется у себя.       Он знает его слишком хорошо. — Я тебя не держу.       Враньё.       Держит – крепче, чем собаку на поводке       Сдерживает, удерживает на месте и не даёт даже дёрнуться в сторону выхода, пока тот не умоется и не соберётся с мыслями. Чтобы не оставить одного и не позволить себе бросить его.       И пока что брюнет не понимает, кто из них боится этого больше. — Постарайся не умереть там.       Даже не отвечает.       Эгоист.       И ведь знает же, что не дойдёт так. Знает и ведёт себя, как глупый ребёнок. Во всех историях у таких детей отбирают их сладкую конфету. У этого взрослого ребёнка отобрали... слишком много, чтобы Кью оставил его в таком состоянии.       Если бы следователи не убежали раньше, потому что «уже довольно поздно, а нам ещё предстоит закончить несколько дел», тот не вёл бы себя так показательно. Уилл бы не был таким отстранённым и вредным.       Всё это просто... Кью просто возьмет на себя дополнительную ответственность – ничего более. Филза вряд ли будет доволен, если что-то плохое произойдёт с любым из них. Даже сейчас.       Тем более сейчас.       Квакити ждёт того на выходе. Нога сама собой нервно отбивает дробь о землю, чтобы отвлечься. Шум вечернего Лондона вокруг становится очень тихим на фоне мыслей.       Уилбур может упасть прямо там. Он не сумеет даже крикнуть, потому что его горло слишком больно саднит уж наверняка. С чем боролся – на то и напоролся. Он... он очень скоро поймёт, что последствия никогда не заставляют себя ждать.       Кью не прикоснулся к вину.       Он не такой глупый, как... — Чёрт бы тебя побрал, — брюнет вздрагивает, когда ощущает чужую ладонь на своём плече. — Пойдём?..       О, Боже правый. — Да, пойдём.       Уилл почти потерял голос. — Хорошо. — Да заткнись ты уже! — Квакити вскрикивает и поднимает ладонь в воздух. — Ты же только хуже своему горлу делаешь! Совсем уже голова не работает, дегустатор ты безмозглый?       Он чуть не отвесил ему пощёчину.       Страшно не столько то, что Квакити замахнулся...       ...сколько то, что Уилбур даже не вздрогнул.       Этот... стеклянный взгляд, словно его обладатель где-то вне этой реальности.       Уилл устал. Очень устал. Не от допроса. От всего, что происходит в его жизни. — Обопрись на меня. Ещё мне не хватало, чтобы ты на дороге развалился.       Кивок. Уилбур понял.       Они всегда друг друга понимали раньше.

***

      Ещё один выматывающий день репетиций над «Макбетом». Ещё один ужин. И ещё один необдуманный поступок – когда Кью после еды подскочил с места и сказал, что он что-то забыл в репетиционном зале и хочет вернуться, чтобы забрать эту вещь, Уилл сказал, что тоже пойдёт.       Но если быть честным хотя бы перед самим собой, Уилбур не знает, зачем он пошёл в зал вместе с Квакити. Не то чтобы это выглядело слишком странно или подозрительно, но после всего, что произошло между ними, идти куда-то только вдвоём, не прихватив с собой кого-то ещё из труппы или персонала, ощущается слишком непривычно. И хотя оба понимают, что если брюнет ничего не возразил, значит, он действительно не против этого, за все десять минут никто из них не обронил ни слова. Они даже ни разу не пересеклись взглядами – безжизненный вне сцены актёр и его бледная, не менее уставшая тень, шагающая сбоку, а не сзади, чтобы не напрягать его лишний раз, пока они наедине. Как всегда, они могли понять мысли друг друга совсем без слов, но едва ли хотели. Поэтому сейчас два вампира, когда-то бывшие неразлучными приятелями, а теперь не сходящие с пугающе тонкого льда, на котором танцуют лишь они двое, в компании друг друга молчат.       Пока один из них не замечает тихую музыку, доносящуюся из зала, где поздно ночью для столичной аристократии выступает другая труппа.       То живая и лёгкая, то плавная и томительная, эта мелодия становится всё громче по мере того, как они идут дальше по безлюдному, полутёмному во время спектакля коридору, пока не оказываются в небольшом фойе и понимают, что они прямо над залом, где проходит представление. Сейчас на главной сцене «Красного Льва» кружатся в вальсе одни из лучших актёров Лондона, и можно смело предположить, что зрители глубоко восхищены тем, насколько пышно и грандиозно это выглядит. Качество подготовки в их театре всегда на высоте, другого нельзя было ожидать.       Квакити не сразу замечает, что остановился посреди фойе на полпути, прислушиваясь.       Его острый слух улавливает всё: каждый играющий инструмент, смену настроения в музыке, стук каблуков о деревянную сцену – всё, кроме шагов Уилбура, подошедшего сзади практически бесшумно – давняя привычка: — Помнишь, как мы любили танцевать тогда? — он говорит очень тихо, почти шёпотом, и, пожалуй, если бы его слова не прозвучали прямо над ухом Кью, тот бы их не услышал.       Брюнет молчит, не оборачиваясь. — До Дрима, до Сапнапа, до поездок по Европе...       О, теперь становится окончательно понятно, что актёр имеет ввиду, и от этого становится больно где-то в груди. Он говорит о том времени, когда... — Когда всего этого не происходило.       ...да, верно.       Когда они могли не бояться ходить по театру, не оглядываясь через каждые несколько шагов. Когда они спокойно засыпали, думая о завтрашнем дне, который обязательно будет лучше сегодняшнего, а не о том, что по улицам столицы, а может, даже по коридорам самого «Красного Льва» шастает убийца, и это может быть один из них. Когда они по-настоящему доверяли друг другу, не сомневаясь, что ни у кого из них нет никаких тайн от тех, с кем они знакомы целый век, без преувеличений.       Когда всё было хорошо.       С тех пор изменилось многое. И они оба ощущают это слишком остро. — Скажешь что-нибудь?       Только теперь Кью поворачивается к собеседнику лицом, смотрит прямо в глаза снизу-вверх, но тяжёлым взглядом придавливает к полу, устланному бордовым ковром, и долго, очень долго думает. По крайней мере, эти несколько секунд ему кажутся бесконечностью, пока он не вздыхает, медленно и глубоко: — Я устал. — Я тоже.       И снова оба молчат, но продолжающий играть этажом ниже вальс не даёт тишине окутать фойе.       Вальс. То, с чего они начинали.       Из всей труппы Уилбур и Квакити всегда питали особенную любовь к танцам. Им нравилось чувствовать музыку и полностью отдаваться ей, а в компании того, кто прекрасно понимает это волшебное ощущение, когда даёшь волю эмоциям и позволяешь им управлять всем твоим телом, делать это ещё приятнее. И нередко поздними вечерами, после долгих репетиций, они находили удобное место и просто танцевали вместе. Год назад по расписанию сразу после них в зал приходил оркестр, и ещё несколько часов он либо сочинял новую музыку для будущих постановок, либо репетировал уже имеющуюся, а в некоторых уголках театра это было достаточно хорошо слышно, чтобы именно там двое близких друзей, пока никто не видит, кружились в прекрасном танце, придуманном ими прямо на ходу.       О, как давно это было!.. — Давай потанцуем? — в то время Уилл даже не стал бы спрашивать и просто притянул бы Кью ближе за плечи или талию, зная, что тот не откажет. Но теперь он не может и предположить, какая реакция последует за его предложением. Посмеётся и скажет, что ничего уже не будет как прежде? Оттолкнёт и уйдёт? Проигнорирует?       Но вопреки всему этому, Квакити поступает как раньше: по-простому делает шаг вперёд, кладёт руки на чужие плечи и тихо шепчет: — Я не буду считать вслух.       Они никогда не считали вслух во время танца.       И хотя горящих свечей вокруг не так много, в фойе тепло. Отражения редких огоньков, переливаясь, играют в цветных стёклах витража во всю стену, а блики всех цветов радуги рассыпаются по бордовому ковру. Мягкая ткань под ногами почти подностью заглушает цокот каблуков, и актёры не слышат ничего, кроме тихой музыки, потрескивающего огня и стука собственных сердец. Шоколадно-карие глаза Уилла смотрят прямо в тускло-чёрные глаза Кью, словно заглядывая в самую душу, когда они, поймав подходящий момент в мелодии, делают первый шаг.       Тонкие пальцы рук переплетаются, шаги настолько уверенные, будто их ширину заранее отмерили уже тысячу раз, – наверное, так и есть – а дыхание и сердцебиение двух вампиров почти совпадают. Их движения мягкие и плавные, но точные и прекрасно сочетающиеся с переливами тихой скрипки, которые оба, кажется, слышат впервые. И пока музыка то ускоряется и оживает, то замедляется и утихает, они кружатся в вальсе так изящно и грациозно, как подобает безупречным танцовщикам со стажем в почти век.

***

      Вечерний Париж прекрасен. Всего семь часов вечера, солнце едва начало опускаться к горизонту, оставляя за собой золотые разводы на светлом небе, но аристократия уже прогуливается по улицам: люди неспеша идут в театры, парки и кафе, чтобы хорошо провести время до того, как настанет пора ужинать. Их оживлённые разговоры, смешавшиеся в один тихий шум, влетают в просторную комнату вместе с лёгким ветерком, от которого колышутся полупрозрачные занавески на окнах. Здесь пахнет вином и – едва ощутимо – свежими фруктами, но куда больше пьянит восхитительная музыка, разливающаяся множеством нот из-под тонкого смычка скрипки и белоснежных клавиш фортепиано. Этой паре уличных музыкантов заплатили достаточно, чтобы они исполнили самое лучшее произведение из всех, что они знают, и юноши не прогадали, когда выбрали играть вальс – танец, едва пришедший во Францию. Всего два инструмента вместе создают настолько красивую и душевную музыку, что соблазн прямо сейчас подняться и станцевать под её сопровождение слишком велик.       А этот дуэт вампиров привык ни в чём себе не отказывать. — Готов поспорить, англичане будут потрясены близостью партнёров во время танца, когда он дойдёт и до них, — французский Квакити звучит идеально – и это то, что он обрёл за пятнадцать лет, проведённые в столице, помимо приятных воспоминаний о прогулках по ночному городу, балах в гостях у знакомых аристократов и хорошем вине, плещущемся в прозрачном бокале, через который юноша прямо сейчас, сидя в кресле, смотрит на уходящее солнце в окне.       Он вписался в высшее французское общество так, словно действительно родился и вырос в окружении благороднейших дворян, его изысканные манеры приводят в восторг всех девушек, а на балах он кружится с такой грацией, что ему невольно позавидует любой, кто увидит это. Но его душа всегда будет далека от всего этого. Он проживает в Париже, но Франция никогда не станет ему домом. Как и любая другая страна – у вампира, живущего столетиями, просто нет возможности почувствовать родство с местом, где он мог бы провести всю свою жизнь, как обычный человек. Он вынужден скитаться по миру до конца своих дней, так и не найдя себе тихого и спокойного места, в которое можно вернуться, что бы ни случилось.       Ещё полвека – и их небольшая компания будет вынуждена сменить имена и переехать в новое место, начать новую жизнь и не вызывать подозрений. Так будет повторяться из раза в раз, целую вечность.        — Даже не вижу смысла спорить. Так и произойдёт.       И Уилбура ожидает то же самое.       Но в то мгновение, когда поёт вальс, а в закатных лучах солнца сияют глаза его самого близкого друга, он чувствует себя дома. — Давай потанцуем? — Ещё чего, — Кью смотрит на него снизу-вверх, а уголки его губ приподнимаются в лёгкой, насмешливой улыбке. — Это не кадриль, за которую тебя так любят на балах. Вальс – новинка даже для Франции, а я пока что довольствуюсь старыми традициями.       Уилл в ответ на это неубедительное возражение лишь с беззвучным смешком закатывает глаза и протягивает руку: — Тебе понравится, вот увидишь.       Конечно, тот её принимает. Не без напускного недовольного взгляда, которым он смеряет друга, прежде чем поставить бокал на стол рядом с креслом и подняться, и тихого вздоха, чтобы «Трезор» не счёл это согласие за свою очередную личную победу.       Он действительно сомневается в том, что это будет хорошо, но согласился на танец лишь по причине приподнятого настроения после бокала вина. И, конечно, ещё потому, что предложил ему это Уилбур, с которым Кью ещё никогда не танцевал вместе.       Но кружиться в лёгком и изящном вальсе с ним оказалось в тысячи раз лучше, чем отбивать кадриль с самой прекрасной дамой на балу.       Скрипка и фортепиано задают неспешный темп, но два быстро бьющихся сердца не дают разомлеть в комнате, наполненной ароматом вина и спокойствия. Вампиры не чувствуют тепла, но прикосновение чужой ладони – на крепком плече или на стройной талии – обжигает, и оба находят это приятным. Они танцуют вместе впервые, но угадывают движения друг друга с такой точностью, словно готовились к этому всю жизнь. Всю долгую, растянутую уже на несколько веков жизнь.       И Уилл оказался прав: Кью это на самом деле понравилось.       С тех пор ни на одном из сотен балов Квакити так и не смог найти кого-то, кто станцевал бы с ним лучше, чем Уилбур в тот вечер. А Уилбур и не пытался искать.       Этот вальс они оба запомнили навсегда.

***

      Постепенно плач скрипки замедляется, а затем и вовсе стихает. Танец заканчивается для обоих, но как Уилбур не спешит выпускать партнёра из объятий, так и Квакити не убирает руки с его плеч. Они смотрят друг другу в глаза, и каждому из них кажется, что прямо сейчас его переполняет слишком много разных эмоций, и одновременно с этим голова абсолютно пуста – настолько, что просто нечего сказать друг другу.       Впервые за этот век.       И так проходит минута или две. — Тебе... всё ещё холодно? — всё же прерывает тишину Уилл.       Кью растерянно отводит взгляд и поправляет воротник. Воротник широкого и тёплого пальто, которое он надел ещё перед ужином, сославшись на холод в театре. Все поняли, что это не столько чтобы согреться, сколько для защиты, – от ледяного равнодушия никчёмных детективов и собственных пугающих, тревожных мыслей – и никто не стал спорить или хоть как-то комментировать это. А кому сейчас легко? Нет ничего плохого в самозащите. — Я... — брюнет мнётся, делает шаг назад, и между ними снова вырастает пропасть. — Нет, мне уже лучше.       Конечно, нет ничего плохого в самозащите. — Спасибо за танец. Мне... мне правда не хватало этого.       Но в ту секунду, когда его друг пытается благодарно улыбнуться ему, Квакити ненавидит себя сильнее, чем когда-либо.       Уилбур уходит к себе в гримёрку, еле плетясь по пустому коридору и глухо покашливая, и в фойе остаётся лишь один актёр. В его голове громким эхом раздаются слова Техно с ужина на днях:       «Мы просто не должны... сдаваться так, чёрт возьми, легко. Мы столько лет вместе, чтобы тремя днями всё испортить?»       И он абсолютно прав.       Кью с Уиллом не враги.       Раньше они с Уилбуром обнимались по ночам, прежде чем разойтись готовиться ко сну, но теперь плечи брюнета обнимает только шерстяное пальто, вмиг ставшее настолько тяжёлым, словно весит несколько сотен фунтов. Хочется скинуть его.       Но вместо этого юноша запускает руку во внутренний карман, а при огнях свечей на одно мгновение сверкает серебро.       И даже мягкий ковёр не заглушает чистый звон полностью, когда острое лезвие, которое так и не пригодилось этим вечером, падает на пол. А его владелец неспеша уходит из фойе, отправляясь к себе, чтобы снова обдумать всё, что произошло за последнюю неделю.       Серебряный кинжал остаётся лежать на полу нетронутым.

Но Квакити он больше не нужен.