The Red Wine

      Кабинет лейтенанта не столько маленький, сколько заставленный самыми разными предметами: здесь и шкафы со скрипящими, ломящимися от книг полками, и пыльные коробки со странным содержимым, и внушительных размеров доска на стене, увешанная десятками фотографий и заметок от руки, оплетённая сетью алых, как свежая кровь, нитей, – и всё это, чтобы «лучше думалось». Рабочий стол мистера Карла, одного из лучших детективов Лондона, завален – в буквальном смысле – кипой пожелтевших от времени и пыли бумаг, а на самом краю в опасном положении стоит кружка с недопитым кофе на дне, но не обращая внимания на неё, Карл думает-думает-думает...       Перед ним вся информация на опрошенных из театра.       Он нисколько не сомневался, что сможет раздобыть в архивах абсолютно все записи об этой труппе и театре, в котором она работает. И теперь с этой информацией ему нужно что-то сделать.       Итак, что у него имеется?..

***

      «Красному Льву» уже больше трёхсот лет, и, конечно, нынешний его управляющий не является первым. Хотя нельзя не отметить, что он практически всю свою жизнь был его частью, а всё потому, что он тесно дружил с одним из легендарных директоров театра – Шлаттом (пометка: Джонатан Шлатт), и когда тот, прожив яркую, полную достижений жизнь, сел писать завещание, его главное «детище», которым он занимался десятки лет, перешло лучшему другу и правой руке. Тот и по сей день вместе с любимой женой управляет одним из главных театров Лондона.       Этим лучшим другом, как несложно догадаться, является Фил Уотсон – уважаемый в столице человек, родившийся в провинции чуть больше пятидесяти лет назад и добившийся неслыханного успеха. Все знают его как главного управляющего «Красным Львом», сделавшего для теперь уже своего театра очень много после смерти Шлатта. И, конечно, если спросить любого горожанина, он ответит, что Фил – добрейшей души человек, помогший половине Лондона, и это не будет преувеличением, потому что каждый год им высылаются огромные суммы на благотворительность в больницы и приюты. («Как там писали?.. Тихие воды глубоки?» — мистер Карл мрачно усмехается)       О да, столица была шокирована, когда объявили об убийстве актёра в «Красном Льве». А ведь директор всегда предоставлял своим подопечным лучшие условия для проживания (иногда даже в стенах театра!) и максимальную безопасность, он заботился о каждом...       Как, например, самую известную и успешную труппу в театре Уотсон собрал и «поднял» собственноручно, а теперь об этих актёрах знает вся Европа.       Техно Голд и Уильям Голд – самые первые присоединились к труппе. Уотсоны и родители мальчиков всегда дружили, а ещё маленькие братья-двойняшки бегали и прятались друг от друга в длинных коридорах, в маленьких гримёрках, за кулисами сцен «Красного Льва», поэтому когда им предложили попробовать себя в роли актёров, они без раздумий согласились. Теперь братьям по 27 лет, но они по-прежнему преданы театру, в котором выросли.       Алексис Квакити (пометка: Квакити – псевдоним. Настоящая фамилия – ???) – последний присоединившийся и самый скрытный в труппе, потому что о нём известно меньше всего из-за нехватки документов, подтверждающих его биографию, и из-за нелюбви актёра разговаривать о себе. Известно о нём лишь то, что ему 22 года, родился он, предположительно, в Испании и уже более десяти лет зарегистрирован в Лондоне, на самой окраине. Как и все остальные актёры в труппе, он закончил обучение искусству игры в театре в Италии (пометка: курсы проводились в Риме нет подтверждённой информации).       Джордж Дэвидсон – 26 лет, родом из Парижа, точной информации о том, как он оказался в Лондоне нет, но согласно самой приближённой к правде версии, богатые родители отправили харизматичного с малых лет юношу «Красному Льву», чтобы он продолжал династию Дэвидсонов-актёров. И у Джорджа построить успешную карьеру определённо получилось, потому что сейчас из всей труппы он самый популярный актёр, любимчик публики. Однако известен он не только своей природной красотой и редкостным талантом, но и тем, что несколько месяцев назад он засветился в ещё одном деле – деле о пропаже некого Сапнапа...       Карл хмурит брови, перечитывая знакомое имя, а затем вскакивает из-за стола, оказывается у шкафа с рассортированными на полках по датам протоколами и хватает одно из дел трёхмесячной давности. Да, это оно! Ведь «Красный лев» не впервые теряет своих новых, но перспективных актёров, и не так давно одного из них объявили пропавшим без вести, а затем – мёртвым.

***

      «Красный Лев» – легендарный театр, построенный ещё во времена самого‌ Уильяма Шекспира, несколько раз за свою более чем трёхвековую историю закрывавшийся на ремонт и реставрацию, а потом снова возвращавшийся, чтобы радовать ценителей искусства новыми постановками. Были времена, о нём знало всё Соединённое Королевство, и даже для богатой элиты считалось большой удачей побывать на спектакле, поставленном по произведению Барда, которого старинный театр застал ещё при жизни. Но, конечно, на этом «Красный Лев» останавливаться не стал. Недолгое время спустя после того, как Фил занял должность директора и главного управляющего театром, на сцену пришла новая труппа из ещё совсем юных, но удивительно талантливых актёров под покровительством Уотсона. Ещё почти десяток лет – и их стали приглашать к себе на выступления известнейшие европейские театры. С их первого тура по Европе и начинается это дело.

***

      Карл с лёгкой улыбкой замечает несколько коричневатых капель на хрустящей бумаге и вспоминает, как, расследуя это преступление, он почти не спал ночами. В те же времена он начал вливать в себя литрами кофе, кружки из-под которого предусмотрительно убирали со стола два его ученика, когда Джейкобс всё-таки проваливался в беспокойный сон от переутомления прямо на рабочем месте. Но сколько бы он ни думал, у него не получалось выйти на настоящего убийцу.

***

      Европа встретила Фила, Техно, Уилбура, Квакити и Джорджа с распростёртыми объятиями, города сменялись один за другим, и в каждом театре публика приветствовала труппу бурными аплодисментами, точно зная, что выступление будет потрясающим, ведь не зря билеты на спектакли этих актёров заканчивались в первые же несколько часов после начала продажи. Да, «Красный Лев» озолотил не один десяток театров, а себе принёс мировую известность, определённо заслуженную. И первые три месяца выступлений пролетели, как три дня.       А потом в этой истории начал играть Сапнап.       Его появление не было ярким и грандиозным – наоборот, до него таких же, как он, были десятки, а то и сотни. Живя в Бирмингеме, он с нетерпением ждал появления «Лондонской труппы» в Королевском театре, чтобы насладиться их выступлением и взять автографы. В дальнейшем его близкие друзья и родственники давали показания, согласно которым юноша был большим поклонником труппы и даже думал над тем, чтобы попробовать себя в игре на сцене, вдохновлённый работой этих актёров. Но он не успел податься ни в один из театров своего родного города, потому что после первой же встречи труппа пригласила Сапнапа присоединиться к их коллективу, на что тот, конечно же, согласился без раздумий.       Так Сапнап стал частью актёрского состава «Красного Льва». В дальнейшем он ездил по Европе вместе с новыми коллегами и друзьями: сначала играл маленькие и незначительные роли или помогал с реквизитом во время репетиций, так как, не имея никакого актёрского опыта, на сцене держался неплохо только за счёт своей харизмы и яркого образа; затем брал более значимые роли, которые вводились в сценарий прямо по ходу поездок по разным городам. И хотя Сапнап не мог сравниться в своей популярности с остальными членами, вскоре Европа заговорила и о нём, как о шестом актёре «Красной труппы». Ходили слухи даже о том, что между ним и Джорджем закрутился весьма неоднозначный для того времени роман, и хотя они не объявляли о своих отношениях официально, скрываться от публики они тоже не пытались. Все просто позволили этому быть.       Целых полгода Сапнап путешествовал вместе с труппой и выступал на сцене почти наравне с лучшими актёрами Лондона. Несмотря на то, что он изначально не входил в планы «Красного Льва» на тур по Европе, за помощь в спектаклях ему также выделяли часть заработанных денег, и эти выплаты были немаленькими.       15 сентября 189Х года в полицейский участок Бирмингема поступило заявление о пропаже Сапнапа. Вечером прошлого дня он, как и его «звёздные» друзья, вернулся в гостиничный номер после очередного спектакля, вместе они просидели за обсуждением выступления до самой ночи, а на утро первым пропажу Сапнапа заметил Джордж, и для него, как для преданного – от слова предательство – любовника, это событие стало большим потрясением. Именно Дэвидсон поднял на уши всю администрацию отеля и полицию, умоляя их найти его возлюбленного и обещая огромное вознаграждение тем, кто поможет вернуть Сапнапа.       Однако шли недели поисков, а его так и не заметили ни в городе, ни в окрестностях. Единственное, что удалось узнать: той ночью Сапнап покинул отель, ушёл в неизвестном направлении, а там его след просты – и больше никаких зацепок. Согласно самой наиболее вероятной версии, молодой актёр всё это время получал зарплату (пусть и неполную) от «Красного Льва», а спустя полгода накопил такое количество денег, которого ему должно было хватить на долгие годы прежней провинциальной жизни вперёд, и, вдруг отказавшись от громкой карьеры актёра «Красной труппы», а заодно прихватив с собой всё заработанное, юноша сбежал. Были и другие предположения: например, о том, что, будучи мечтательным и романтичным человеком в душе, Сапнап счёл интересной задумкой прославиться на всю Европу своим участием в спектаклях вместе с актёрами одного из известнейших театров, а затем загадочно исчезнуть до конца тура, чтобы ещё долгое время о нём ходили слухи и люди по всему миру кусали ногти в ожидании новостей о полюбившемся им актёре. Сплетни, которые народ так любит, действительно гуляли самые разные. Однако на допросе Филза опроверг подобное предположение, убедительно заявив, что Сапнап планировал связать свою дальнейшую жизнь с «Красным Львом» и ни разу даже не заикался о чём-то подобном, да и вообще такой человек, как он, не способен на подобный поступок.       И тогда Бирмингем впервые заговорил о возможном убийстве.

***

      При таком раскладе было бы вполне логично предположить, что убийца – кто-то из труппы, и во время расследования Карл так и сделал, сначала сфокусировавшись на оставшихся пяти актёрах, как на главных подозреваемых. Мотивов у них было достаточно: они могли позавидовать слишком быстро полученной славе Сапнапа и решить «убрать» нового коллегу без риска осуждения публикой, как если бы они просто уволили его без причины, могли вступить с ним в какой-либо тяжёлый конфликт, в ходе которого тот погиб, а могли просто разочароваться в его игре и пожалеть о том, что предложили ему стать частью труппы, а затем убить, чтобы, как при первом случае, не вызвать осуждения зрителей, которым новенький успел приглядеться. В конце концов, это люди театра, их мышление отличается от мышления обычных людей своей эксцентричностью, и ждать от них можно чего угодно!       Но вот незадача: сколько бы Джейкобс ни пытался выйти на хоть какие-нибудь зацепки, подтверждавшие, что это кто-то из труппы, у него ничего не получалось. У каждого актёра было алиби – они не выходили из своего номера ночью, и это могли подтвердить многие сотрудники отеля. Более того, самого Сапнапа, когда тот уходил, никто не видел и не слышал – установить, что тот сбежал из номера удалось только по выпавшему из его кармана носовому платку, который юноша всегда носил в пальто. И хотя можно было и дальше развивать мысли в этом направлении, во время допросов Карл отмечал, что вся труппа искренне говорила о хороших отношениях с Сапнапом, из-за чего казалось слишком неправдоподобным предположение, что убил кто-то из актёров. Да, у убийцы не написано на лбу, что он убийца, иначе всех преступников быстро отлавливали бы, но чем дольше Карл всматривался в этих людей, тем больше он сомневался в своей теории. К тому же тело тогда ещё не обнаружили, а значит, не факт, что Сапнап мёртв...       И это сильно сбивало с толку.

***

      Спустя месяц пропавшего актёра так и не нашли. В полиции всё чаще звучали разговоры о том, что искать его дальше бесполезно, потому что если бы он был в Бирмингеме или ближайших городках, его бы давно обнаружили. Сама труппа тоже не могла ничем помочь, хотя некоторые продолжали настаивать на том, чтобы повторно выслать патруль и прошерстить город. Так и сделали, но никакого результата это не принесло. И хотя по закону Сапнапа нельзя было признать умершим в такие короткие сроки, когда в участки поступали неопознанные трупы, в первую очередь среди них пытались выявить его.       В конце концов, уже после отъезда труппы в следующий город, поиски завершились, и его признали мёртвым, сославшись на один из доставленных неопознанных трупов, как на его тело, найденное где-то неподалёку от леса.       Дело закрыто.

***

      И всё же Карл не удовлетворён.       Здесь определённо не всё так просто, как могло показаться полиции Бирмингема. Даже если в исчезновении этого человека замешан не актёр из труппы, значит, есть кто-то другой, кому была нужна его смерть. Джейкобсу кажется, что он совсем близко к разгадке, ему просто не хватает какой-то детали.       Детали... Зацепки... А есть ли какая-то связь между этими двумя убийствами? — Мистер Карл! — мысленный поток детектива прерывает звонкий голос стажёра, не принадлежащий ни одному из учеников Карла. Наверное, на днях взяли кого-то нового... — Сообщили об очередном убийстве...       Ещё одно? — ...в «Красном Льве».       Вот чёрт. — Отчёт готов? — коротко интересуется мужчина, поднимая взгляд на невысокого юношу, стоящего в дверях его кабинета по стойке «смирно».       В следующую секунду на край стола с глухим стуком приземляется пока ещё тонкая папка с отчётом о времени убийства, имени и краткой характеристике убитого и месте, где его нашли, а также о некоторых деталях убийства, которые важно учесть на данном этапе. Всё как всегда.       Джейкобс немногословно благодарит стажёра за информацию, а когда тот покидает кабинет, детектив со вздохом открывает папку с делом и пробегается взглядом по строчкам, выведенным идеально ровным и аккуратным почерком. Что ж, прочитанное его не удивляет – меньшего Карл от лучшего театра Лондона и не ожидал. — Значит, и ты погиб от клыков вампира, Люк?

***

      Один из отвратительнейших дней его жизни.       Вот он – минус вампирского долголетия номер один.       Смерть.       Кто бы мог подумать, что именно смерть висит тяжёлым грузом на плечах того, кто никогда не постигнет её естественным путём.       Уилбур возвращается в комнату. Сложно сказать, что сейчас кажется бледнее: дневной свет или вампир, медленно плетущийся по пустому коридору театра. Ноги тяжелеют, не хотят слушаться, и актёру приходится прилагать большие усилия, чтобы просто двигаться вперёд.       И он нисколько не драматизирует. Дело в воспоминаниях: одно за другим они оживают в его раскалывающейся голове, заставляя только сильнее хмуриться и напрягать плечи.       Сейчас Уилл чувствует себя натянутой до предела нитью: ещё чуть-чуть – и с треском лопнет.       Тётушка Марина – милая женщина, которая полтора века назад учила его и Техно лучшим рецептам бельгийского шоколада – не любила напряжение и часто напоминала, что «злость сокращает жизнь – твою или чужую». Она оказалась права. Чужая желчная злость в тот страшный день держала поводья лошадей и оборвала тётушкину жизнь в какие-то 52 года.       В грудной клетке что-то неприятно зашевелилось и кольнуло, прямо как в то мгновение, когда Уильям узнал о произошедшем.       А швея, который исколол все пальцы об острые иглы, пытаясь научить Джорджа шить платья, однажды вёз домой дорогие, только что купленные ткани – и наткнулся на разбойников в лесу. Винсенту тогда, кажется, едва ли исполнилось двадцать – совсем ещё ребёнок.       Прямо как Дрим.       Вероятно, они даже были ровесниками, но Уилбур давно выбросил из головы ненужную память о точном возрасте портного, оставив лишь расплывчатое «едва ли двадцать».       Больно и без этих подробностей.       Больше всего сейчас Уилбур хотел бы, чтобы все воспоминания, так резко захлестнувшие его в столь неподходящий момент, можно было прогнать, встряхнув головой – да посильнее.       Однажды он уже пытался таким способом прогнать мысли о близнецах Розен, всего за несколько минут сгоревших в своём ремесленном магазинчике игрушек прямо у него на глазах. Кажется, в тот раз просто встряхнуть головой не помогло, и он, не рассчитав, случайно приложился о стену.       Если бы Кью тогда не обхватил его своими ледяными руками, удерживая на месте...       ...то что?       Уилл внезапно осознаёт, что в какой-то момент остановился прямо посреди коридора, и возобновляет шаги.       Действительно, то что было бы?       Наверное, сейчас ему в голову не пришла бы мысль о двух сёстрах, чьи фамилии давно стёрлись из памяти Уильяма, но наверняка остались в памяти Техно и Фила, которые у этих милых девушек прожили, как порядочные землевладельцы, не один год.       Ему сейчас мысли в голову не приходили бы вообще.       А ведь те двое тоже сгорели.       Возможно, судьба сестёр была предрешена, и никакие озлобленные дети не поджигали их скромный дом, как это было с близнецами Розен. И, возможно...       Это он так хлопнул?       Голд выныривает из вязкого болота своих мрачных мыслей и оглядывается назад. Всё осталось на своих местах: незаправленная постель, оставленный открытым шкаф, разбросанные на полу вещи – и в комнате Уилл один. Значит, всё верно – это он только что вошёл в гримёрку и, не внимая ничему, кроме своих размышлений, громко хлопнул дверью.              А как же Квакити?       Тоскует ли он по Изабель, которая в тот тёплый, солнечный день сбежала из его маленького парфюмерного магазинчика, без стеснения посылая юношу на красноречивом французском на всю Ниццу? Наверняка скучает. Она ведь красоткой была. Не самая смышлёная, конечно, но некоторым французам это не мешало делать ей комплименты прямо на улице.       Уильям обнаруживает себя лежащим на кровати, которая уже давно кажется слишком жёсткой и нисколько не спасает от холода, поселившегося внутри.              Почему?       Ведь его костюм сидел на нём идеально, его повозка не сбилась с пути в церковь, и священник, читавший молитву за упокой Дрима, не вселил в вампира привычной тревоги – как и висевшие вокруг кресты или обжигающая, словно кипяток, святая вода. Наверное, было просто невозможно вселить в Уилбура ещё больший страх, пока он, не отрываясь, смотрел на бездыханное тело ещё молодого мальчишки, его друга, в гробу.       Если бы только Джордж поторопился и обратил его раньше, чем это случилось...       Ещё один внезапный хлопок заставляет крупно вздрогнуть и отвлечься вновь.       Разве он не запер за собой дверь? — Уилл...       Слабый и дрожащий голос звучит слишком встревоженно, чтобы актёр остался безучастно лежать на кровати, поэтому тот быстро приподнимается и садится, в недоумении уставившись на хрупкую фигуру у двери.       В груди опять что-то неприятно колет, и Уилбур знает: что-то случилось, что-то плохое. Просто так Квакити бы никогда... — Кью?       Голд не сразу замечает, что взгляд у него слишком сильно замылился и... друга он узнал только по голосу. Тихий вздох невольно вырывается из лёгких, когда разум захлёстывает ещё один беспорядочный поток мыслей об этом слове. «Друг». Они позволили слишком многому случиться между ними, раз он всё ещё так спотыкается, говоря о дружбе.

«Но нет проигравшего в этой дуэли, Теперь, понимая, о чём пожалели, Мы оба надеемся на примирение, На то, что забудется это мгновение. И глядя в мои неживые глаза, И зная, что нету дороги назад, Ты мне расскажи о любви – Но, как бы то ни было, в зеркале мне Привидятся губы в бордовом вине, А может быть, в чьей-то крови?..»

      Уилл едва сдерживает порыв мрачно усмехнуться своим поэтичным мыслям, внезапно пришедшим в голову. Хорошо сказано. Не хуже в ту самую ночь он услышал звон лезвия, ударившегося об пол в фойе, как только Голд скрылся в коридоре – спасибо острому вампирскому слуху. Подумать только: Квакити держал при себе серебряный кинжал, чтобы защищаться от него.       Дожили...       Уилл ещё долго будет помнить об этом. Как и о собственном отражении в зеркале уборной ресторана, куда он забежал после бокала отравленного вина, любезно предложенного слишком предусмотрительными детективами. Догадаются же, черти. Догадаются, что убил. Он убил. Он убийца.       Уильяму требуется сделать над собой усилие, чтобы не утонуть в пучине своих тяжёлых, отвратных мыслей снова.       И, автоматически протерев глаза тыльной стороной ладони, он с пугающим равнодушием обнаруживает слёзы. — Прости, прости, что я так ворвался, — он замедленно реагирует, даже когда Квакити с виноватым видом падает на колени рядом с кроватью, беря его влажные, солёные руки в свои и крепко сжимая.       «Всё ужасно», — мелькает у Уилбура в голове, когда он ощущает дрожь в чужих пальцах, так отчаянно цепляющихся за его собственные. — Я слышал, что ты вернулся, как ты хлопнул дверью... Я знаю, что тебе тоже нелегко, но я... я... — юноша словно захлёбывается в собственных словах, которые он то проглатывает, неуверенно медля, то тараторит так быстро, что уже Уилл в свою очередь не успевает осознать их смысл. — Я-не-могу-ждать, к-когда ты узнаешь сам... когда они поймут... Только тебе... Ты единственный, кто...       Квакити, наконец, поднимает глаза.       Заплаканные, чёрт возьми, и тревожно бегающие глаза.       И Уилбур на удивление осознанно кладёт ладонь на его щёку, большим пальцем утирая поблескивающие в полутьме комнаты капли. Едва ли это помогает – тот тихо всхлипывает, жмурясь, и вновь солёные слёзы начинают течь по его щекам, оставляя за собой кривые дорожки на бледной коже.       Это что-то большее, чем простое извинение за внезапный визит или акт сочувствия Уиллу, который тоже потерял друга. Это даже не сожаление о разыгранной между ними драме, в которой из актёров участвовали только они двое. Что же его так встревожило? Настолько, что Кью позволил эмоциям взять верх и расплакался до дрожащих рук, покрасневших глаз и заплетающегося языка; настолько, что он сразу же прибежал сюда. — Что случилось? — Уилл спрашивает тихим, непривычно хриплым голосом.       Им обоим сейчас тяжело. — Это... Знаешь, я бы в жизни не подумал, что всё обернётся... так... Я не хочу в это верить... Чёрт-чёрт-чёрт...       Уильям с трудом глотает ком в горле. — Вставай.       И помогает другу привстать на ослабших ногах, чтобы медленно опуститься на кровать рядом. — Они сами ещё не поняли, только если не спросили напрямую... — продолжает Квакити, отводя взгляд и теперь самостоятельно утирая слёзы, от которых уже неприятно щиплет глаза.       Уилбур ничего не отвечает.       Лишь берёт его за тонкое запястье и тянет на себя, заключая в мягкие объятия – в это мгновение они оба, наконец, осознают, чего им так не хватало все эти дни.       И постель уже не кажется такой жёсткой, как утром, а эта небольшая комната становится другим миром, где можно спрятаться от остальных – и шептать тайны, от которых волосы дыбом на голове, и узнавать то, чего остальному миру знать ни в коем случае нельзя.       Их пальцы вновь крепко переплетаются. — Детективы, эти дети – они сегодня были тут, снова... снова... и один из них задержался, он здесь... — Детективы? — переспрашивает Уильям, сводя брови к переносице в недоумении. — Что ты хочешь сказать?       Хватка чужих пальцев становится более цепкой, словно Кью боится, что друг в ужасе отпрянет от него, как только в тишине комнаты раздастся дрожащий шёпот: — Я их подслушал.

***

— То есть... ты узнал что-то? — Шестерёнки в кудрявой голове крутятся с небольшой задержкой.       Когда Уилбур узнаёт, что Квакити решил подслушать разговоры детективов, он не сразу вспоминает, что те, вообще-то, по уставу не должны ничего рассказывать актёрам, которые не расследуют это дело вместе с ними – и не рассказывали. А вот Квакити ничего никому не должен, поэтому он разузнал всё сам – и, кажется, пожалел об этом.       За окном начинает смеркаться, хотя ещё недавно сквозь плотные шторы в комнату пробивался бледный дневной свет; время – всего пять часов вечера. Зима уже вступила в свои права и с упоением окутывает город, в котором прячется жизнь, в ранние сумерки.       Уильям с болью в сердце смотрит, как эта самая жизнь в глазах напротив сейчас дрожит от нежелания верить в услышанное больше, чем любой смертный – от страха вечерней темноты.       Значит, Кью всё-таки узнал, кто убийца? — Белая рубашка. Это не мог быть он, там должна быть ошибка, но они ведь узнают... Узнают, Уилл!.. — Кью шепчет тихо и сбивчиво, отчаянно прижимаясь к другу, пока тот поглаживает его по спине, давая время успокоиться и продолжить говорить.       Нет, это всё глупая выдумка.       Потому что верить в одиночку – трудно. Потому что для него это кажется бредом сумасшедшего, который никак не может оказаться правильной версией произошедшего. Потому что только если Уилл согласится, что это могло случиться... только тогда Кью признает правду вместе с ним.       Но до тех пор он презирает такую правду. — Эта пуговица с белой ниткой... — Ты видел её? — Уильям обрывает того на полуслове, напряжённо вглядываясь в тёмные, как зимняя ночь, глаза напротив.       Квакити замолкает на секунду, делая глубокий вдох, а затем медленно выдыхая. Внутренности Уилбура переворачиваются от тревоги в ожидании ответа. — Нет, — честно отвечает тот, но не теряет уверенность во взгляде.       Уилл непонимающе хмурится вновь и уже готовится задать уточняющий вопрос, но Кью опережает его: — На нём не было его триумфальной рубашки.       Чёрт. — Что ты имеешь ввиду? Он ведь был...       Тревога и страх, из-за которых даже стены комнаты, казалось, давили на грудь и не давали вдохнуть как следует, в одно мгновение сменяются недоумением. Потому что обвинять его – это... слишком. — Вот именно, Уилл. Он был единственным, — Кью сглатывает и неприязненно морщится, отводя взгляд снова – только что проглотил правду. — Единственным, кого Дрим, готовясь к своему первому перфомансу, впустил бы в гримёрку без задних мыслей.       Что-то внутри обоих вампиров перевернулось и рухнуло.       Кажется, теперь их жизнь уже никогда не будет прежней.       Как в книгах люди теряют веру в человечество, так Уильям Голд и Алексис Квакити только что потеряли веру в своего самого близкого друга.              Зачем?       Зачем так?       А как же его горькие слёзы, которыми он обливался ночами после произошедшего? А любовь на веки вечные, в которую верила вся труппа – весь театр?       Неужели это всё было для него лишь игрой – легкомысленной и временной? И всё это время он... — Уилл, Уилл, — тихо зовущий голос Квакити и его мягкие ладони на щеках заставляют юношу очнуться, — ты слышишь меня? Ты слышишь? Уилбур, послушай меня.       Длинные, оледеневшие пальцы накрывают чужие ладони. Сухие губы едва шевелятся, когда Уилбур в потрясении шепчет: — И укус в шею для него был совершенно не подозрительным... как лёгкий флирт с девушкой...       Как давно он вынашивал эту идею?       Как долго он это планировал? Выходит, с самого начала их отношения были не более, чем фальшивкой? — То есть... мы только что признали убийцей...

***

— Никого.       Квакити в недоумении хмурит брови, крепко сжимая ручку распахнутой двери в комнату Уилла.       Только что тут кто-то был.       Их подслушали, прямо как час назад это сделал Кью.       Так вот кто шастал по коридорам «Красного Льва» всё это время?

***

      Ночь окутывает театр, закрадывается в самые дальние углы, в соединённые бесконечными коридорами комнаты и служебные помещения, будоражит людское воображение, заставляет зажигать свечи и разгонять темноту, чтобы успокоить волнующееся сердце.       И Туббо всем своим существом верит в то, что до его разума эта тьма не доберётся. Он не позволит ей, только не в минуту, когда он так близок к разгадке, что никакая зимняя ночь не остановит его.       Опустевшие к вечеру коридоры «Красного Льва» окрашены тёплым светом немногочисленных свечей, и лишь одинокое эхо повторяет каждый шаг детектива, теряясь в глубине театра и его давящих стенах. Юноша ступает по тёмно-бордовому ковру тише и аккуратнее обычного, сам не зная, почему. Возможно, чтобы не потревожить хрупкий покой после похорон многим полюбившегося актёра; возможно – чтобы не спугнуть то, что прячется в этой тишине – то, за чем он сюда пришёл.       Огонёк свечи в его руке слегка колышется. Туббо уже не идёт вперёд – он остановился перед окном и...       ...и оказался поражён.       За стеклом такая красота!.. Всюду мерцают огоньки, чужие тени и силуэты мелькают тут и там, столько людей живут своей счастливой и спокойной жизнью, не опасаясь того, что прячется в темноте. Потому что они ещё не столкнулись с этим, они ещё не напуганы и совсем не осознают, что происходит в таком, казалось бы, прекрасном мире. В это мгновение юноша впервые в полной мере осознаёт значение выражения «быть не от мира сего» – потому что его вселенная разительно отличается от вселенной всех этих беспечных людей. Он чувствует себя в несколько раз старше и мудрее их, но эта мудрость не приносит ему умиротворение, приходящее после познания очередного секрета жизни, а, наоборот, давит на хрупкие плечи невыносимо тяжёлым грузом.       Он знает то, чего не знают они все.       И не дай Всевышний любому из них столкнуться с кем-то с мертвенно бледным лицом, с жутко ледяными пальцами, с безумным блеском в глазах и тёмной кровью на клыках...       Тот, кого так усердно детективы пытаются ухватить за красные руки – он в этом театре.       «Он», потому что... А впрочем, скоро станет известно наверняка.       Потому что убитый не сопротивлялся – значит, не ожидал подобного предательства. Значит – был близко знаком с тем, кто так бессердечно лишил его жизни.       Потому что шаги в театре стали встречаться работникам только после – не до и не во время – убийства. И они повлекли за собой ноль сопутствующих смертей других актёров.       Если бы это был кто-то извне, то у него бы не было причины слоняться по театру, выдавая своё присутствие и рискуя оказаться схваченным, но не делать ничего. Это просто бессмысленно.       А значит, у убийцы был мотив, касающийся только Дрима.       Что-то, что выделяло его среди других актёров и работников театра.       И убитый прошлой ночью Панз – он не относится к их делу. Там совершенно иной след клыков, что сразу заметил Томми, когда Карл позвал их на место преступления, да и... несчастного застигли на улице, уже далеко от театра. Потому что слишком много грязных вампиров развелось: после инцидента в театре, что директора не смогли сдержать за закрытыми дверьми, нечисть набралась смелости и стала громче заявлять о себе. Теперь как минимум два вампира орудуют в центре города.       И снова всё возвращается к тому, что один из них находится здесь – прямо в стенах «Красного Льва».       Получается, либо кто-то возненавидел парнишку с первого его дня здесь...       ...либо его убил тот, кто возненавидел его ещё раньше.       А дольше всех из театра он был знаком только со своей труппой – с теми, кого встретил ещё в Брайтоне. А убийца – «он», потому что в их труппе нет ни одной девушки.       И если вспомнить поведение этих актёров во время допроса, то Техноблейд... — Вынюхиваете? — А Вы боитесь, что у меня обострится нюх?       Детектив с невозмутимым видом поднимает глаза и отвлекается от панорамы за окном. Силуэт мужчины вдалеке поначалу даже пугает его, когда он встречается с ним взглядом. Возникший из ниоткуда, так внезапно и бесшумно, актёр выглядит ничуть не сонно – к удивлению Туббо, потому что директор Фил попросил следователя вести себя потише, ведь театр скоро закрывается и его жители идут спать.       Не может быть, чтобы тот проснулся от чьих-то шагов в коридоре. Скорее уж...       Поджидал сам? — О нет, мне незачем бояться, извольте.       Актёр натянуто улыбается, и свечка в его руке, огонёк которой помогает разглядеть его лицо, делает эту ухмылку почти зловещей. Пугающей. — Джордж Дэвидсон? — следователь звучит так, будто пытается угадать. Будто не провёл бессонную ночь накануне, копая именно под этого подозреваемого и повторяя именно это имя из раза в раз. — Мистер Смит, — тот даже не колеблется.       Некоторое время они молчат, вглядываясь в лица друг друга. Туббо всматривается в тёмные глаза напротив, в пляшущие в них отражения сразу двух свечей. Возможно, именно эти глаза он представлял, когда размышлял о нападениях на ничего не подозревающих горожан. — Разве о мужьях и возлюбленных не принято носить траур три года кряду? — Мы не были обвенчаны.       Джордж не выглядит расстроенным этим фактом.       Кажется, даже наоборот, его это успокаивает.       В конце-концов, это означало бы для него конец карьеры на три долгих года. Будучи столь известным и любимым публикой актёром, оставаться за кулисами такое долгое время, пожалуй, действительно обидно и неприятно. — И поэтому Вы так быстро перестали переживать о мести мерзкому вампиру, выпившему из вашего возлюбленного всю жизнь до последней капли? — И поэтому вы, человек, лезете, куда вам не следует?       Выражение лица актёра меняется: становится ещё мрачнее и приобретает не самый дружелюбный вид. Туббо сказал лишнего? — Мои переживания и отношения avec mon cœur, царствие тому небесное, — взгляд детектива улавливает, как тот едва заметно ведёт плечом при этих словах, — вас, позвольте напомнить, вне рамок следствия не касаются, — с последними словами Дэвидсон тычет пальцем в грудь следователю и удаляется, всем видом показывая, что не намерен больше вести диалог с простым смертным.       Странное ощущение растекается по всему телу из того места на груди, где его коснулся актёр, и заставляет Туббо вздрогнуть и мотнуть головой, чтобы прогнать наваждение.       Это было жутковато.       Взялся из ниоткуда и ушёл... в никуда.       Хотя, если быть честным, какой человек не выглядит зловеще и пугающе при огнях свечей, тёмной зимней ночью, в пустом коридоре огромного театра, когда кто-то задевает священную тему его... любви? Некоторые сомнения посещают голову следователя: было ли это той самой любовью, из-за которой этот же актёр рыдал в безостановочной истерике у порога гримёрки убитого.       Впрочем, возвращаясь к событиям того дня...       Пальцы юноши вытягивают из кармана широкую, круглую, роскошную пуговицу на белой нитке.       Мало ли таких в мире?       Немерено.       Много ли таких в «Красном Льве»?       Костюмер уверял, что лишь одна. Но отказался говорить, кому она принадлежит, из принципа «высокой морали». А ещё потому, что рубашку мог надеть кто-то другой (но это уже скорее походило на оправдание, когда детективы вежливо напомнили тому, что, между прочим, они на законных правах проводят это расследование, и им обязаны предоставлять всю информацию, которая может помочь делу).       Вот для этого Туббо и остался допоздна сегодня.       Кажется, на этой сцене после убийства никто не выступал, потому что все представления были перенесены в другой зал. Как предусмотрительно.       Скрип дверей на входе наводит на юношу смутное, неприятное ощущение присутствия чего-то, что не даёт ему покоя.

***

— Вот вся информация о предыдущем директоре театра. Джонатан Шлатт, — юноша кладёт на стол начальника папку с личным делом номер язык-сломаешь. — Бессмысленно, потому что умер он давным-давно и передал всё управление другу добровольно ещё перед смертью, а его врагам мстить новым людям нет совершенно никакого проку.       Карл кивает, показывая, что слушает, и берёт папку в руки. Ту, что читал до этого, он решает оставить раскрытой прямо на коленях, чтобы потом не уходить далеко от сути. — Да и более того, Дрима тут не знал, словом, никто. Ваш отчёт гласит о том же, — но Туббо остаётся на своём месте, даже закончив отчитываться.       Осталось ещё кое-что...       Кое-что, уже долго не выходящее из его головы и не дающее спокойно спать ночью. — Мистер Карл.       Твёрдый и громкий голос, раздавшийся в кабинете, застаёт Джейкобса, который думал, что юный детектив уже ушёл, врасплох, и тот отвлекается от кофе и кипы бумаг.       Заполучил его внимание. Отлично.       Настолько хорошо сработало, что Карл даже отставил всё ещё горячую кружку в сторону. «Ну каков молодец», — мелькает в голове ухмыляющегося мужчины, пока он откладывает личное дело мертвеца-директора в сторону. — Слушаю. — Сколько людей вокруг мы бы ни перебрали, это бессмысленно.       Вот так смело он берёт и критикует работу самого мистера Карла. — Потому что тот, кто убил актёра, не был человеком. Это был самый настоящий вампир. Следы от клыков не подстроены. — Ты прав, — начальник кивает так, будто всё время это было что-то само собой разумеющееся и очевидное.       Опять он с ними играет и даёт дополнительную работу, чтобы начинающие следователи не верили в лёгкость полученного задания. Взрослый мужчина, а разыгрывает их, как злой ребёнок... — Я уверен, что убийца совсем рядом. Но пока что мы... просто не поняли, кто это, — Туббо медленно подбирает подходящие слова и мнётся на месте, невольно хмурясь. — Это и есть наша работа. — Молодец, — Карл довольно улыбается в знак поощрения. — Похвально. В округе появляются новые жертвы вампиров, так что ты на верном пути. Что об этом думает Томми?       «Томми?» — повторяет про себя Смит, натянуто улыбаясь и вспоминая, как тот назвал мистера Карла крысоловом, потому что изначально не видел смысла в перебирании архивов в поисках информации о каком-то мёртвом любителе выпить. — Он того же мнения, что и я. — Я слышал.       Туббо нервно посмеивается, виновато улыбаясь Джейкобсу.       «Я ему голову оторву и прикручу в одно весьма интересное место...» — Всё в порядке. Мне, признаться честно, было интересно посмотреть на то, как вы справитесь с бумагами, — тот невинно, по-ангельски улыбается, чуть ли не сияя от удовлетворения результатами своего маленького розыгрыша над юношами. — Хочешь сегодня отправиться в театр? Не отвечай, я спрошу иначе. Хочешь осмотреть там что-нибудь с большим вниманием? — Да. Место, где находилась остальная часть труппы в тот вечер. — Сцена? — Именно. — Что ж, — мужчина вновь берёт в руки кружку с кофе и откидывается на спинку кресла. — Удачи. Надеюсь, тебе удастся что-нибудь найти. — Спасибо.

***

      «Здесь сидят люди», — мелькает в голове Туббо, когда он проходит мимо многочисленных рядов с посадочными местами. — «Сидели, когда в своей гримёрке погиб актёр, их главный герой в тот вечер».       Шаги вновь эхом раздаются за спиной Смита, когда он поднимается по ступеням на сцену и заходит за кулисы. Темно, но предусмотрительно взятая свеча устраняет это неудобство.       Костюмер говорил, что рубашку мог надеть кто-то другой. Это действительно так, безусловно.       Но мог ли кто-то другой надеть её прямо во время спектакля и не привлечь к себе внимания? Пройти в комнату к Дриму в ней и не вызвать никаких подозрений?       Вот они. Шкафы с одеждой, оставленной тут после спектакля.       Но никто не станет держать такую важную улику на видном месте, и поэтому детектив не обнаруживает рубашки, с которой была сорвана эта пуговица.       Зря он сюда пришёл.       Туббо выходит из-за кулис на сцену, не найдя ничего полезного.       И замирает, оглушённый внезапно возникшей в его голове мыслью.       Ему показалось, он был напряжён и мог не расслышать...       Джордж Дэвидсон упустил слово в своём обращении к детективу – «молодой человек».       Или же тот намеренно назвал его так, а значит...       Ох, чёрт.       Головная боль просыпается слишком резко и с силой ударяет по вискам вместе с осознанием, что во время расследования он действительно общался с вампиром. И, возможно, даже не с одним!..       Его жизнь не была ничем и никем застрахована от чужих клыков, что могли впиться в него и с жадностью выжать из его тела всю кровь.       Всё это время не было ни капли заверений в том, что они с Томом – о, Боже!.. – не умрут, выискивая в театре мёртвую душу, которой – и, возможно, не одной ей – ничего не стоит остановить их на пути к разгадке, оборвав такую хрупкую и жалкую вещь под названием жизнь.       Тревога обхватывает его подрагивающие плечи своими длинными, липкими пальцами, отзывается ужасно неприятным холодком в животе и заставляет молодое, до сих пор живое сердце бешено заколотиться. Они окружали его всё это время, он оставался с ними наедине бессчётное количество раз, и бессчётное количество раз он рисковал умереть, оказаться безжалостно разорванным на куски острыми клыками нелюдимых тварей, оставленным умирать в одной из тысяч комнат величайшего театра Лондона. Он был близок к разгадке так же, как к собственной смерти, когда в коридоре ему встретился Дэвидсон, который скорее всего уже догадался, что детектив пришёл к правильному выводу, и...       Внезапный шорох прерывает его размышления.       Туббо резко разворачивается и бегло оглядывается по сторонам, кладя ладонь на кобуру на поясе. — Кто здесь?       Естественно, он не получает ни слова в ответ.       В отличие от Джорджа в коридоре, сейчас ему никто не отвечает.       Наверняка ему показалось.       А случайно ли тот попался ему сегодня? Есть ли сейчас хоть одна ещё не спящая душа в этом театре, кроме..?       И если... если он правильно понял... — Я знаю... — шёпот срывается с обкусанных губ неловко и нерешительно, будто он ещё сомневается. — Я знаю... — его голос звучит увереннее, а взгляд взметается к верхним рядам зрителей, которые существуют только в его воображении. — Я знаю! — вскрик поражает пустой зал, и немые сиденья отвечают ему восторженной тишиной долгожданного разоблачения «зла» «добром».

«Всё это время убийцей был Джордж!»