Back to the Past
17 декабря 2023 г., 23:00
Год.
Всего лишь год – ничтожно малый отрезок времени по многовековым меркам любого вампира, но от этого не менее значимый период.
Целый год труппа проведёт на своих первых гастролях, выступая в самых разных театрах – пусть не по всему миру, но уже и не в скромном малом зале «Красного Льва». Теперь их ждёт большая сцена пятнадцати городов Европы, богатая культура и отменная кухня других стран и народов – и не прошлого или позапрошлого веков, а их современников!
Филза, подобно любящему и заботливому отцу, долгие годы вёл свою труппу к этому, а они упорно следовали за ним, будучи безнадёжно влюблёнными в эту «новую жизнь» и не упуская ни одной возможности, что она им даёт. Теперь они не сливаются с толпой – они управляют ею, развлекают её, учат любви и получают её в ответ; теперь они – лучшие актёры «Красного Льва», одного из известнейших театров Европы, вышедшие на международный уровень.
«Лучшие актёры «Красного Льва» – как же гордо звучит эта фраза!
Чарли тихо чертыхается, а громадный – и потому очень тяжёлый – чемодан, едва поднятый им, с глухим стуком приземляется обратно на едва заснеженную землю.
— Чарли, прошу тебя, не мучь ты этот чемодан! — Джордж страдальчески вздыхает и смотрит на сумку с такой жалостью, будто это его кровный ребёнок. — Глядеть больно.
— Уж вышел и помог бы тогда, король, — со стороны Кью доносится неодобрительное фырканье, и он смеряет друга укоризненным взглядом, а затем спускается с кареты и помогает их приятелю поднять багаж.
К удивлению всех присутствующих, за исключением актёров труппы, у юноши это получается слишком легко, и работник гардеробной присвистывает:
— Ты точно актёр аристократских кровей, а не обычный крестьянин?
Чарли безобидно шутит, даже не догадываясь о том, что перед ним вампир, который за свою долгую жизнь кем только не был. Но актёр не может не улыбнуться в ответ – и это немного нервная улыбка. Ему хорошо запомнились годы «крестьянской жизни» в маленькой деревне Малороссии, куда Филза, поддержав идею Техноблейда, решил отправиться век назад, чтобы «развеяться» – а заодно прихватил с собой остальных друзей.
Такое количество перелопаченной вручную картошки всё ещё снится в кошмарах Квакити и всем, кто копал её вместе с ним.
Внезапно из дверей театра выпархивает ещё одна фигура человека, протискиваясь между двумя другими на главном входе и едва не сбивая ещё двоих на лестнице. Светловолосое и безбашенное останавливается прямо перед Техноблейдом.
— Паффи просила передать.
Панз – один из актёров другой труппы – протягивает ему небольшой саквояж, и от этой сумки приятно веет теплом и… ароматом выпечки?
Явно заинтересованный, Техно без колебаний открывает саквояж и с приятным удивлением обнаруживает там завёрнутые в хрустящую бумагу, сладко пахнущие булочки и горячие пирожки.
— Хах? — мужчина, позабавленный – в хорошем смысле – таким милым жестом со стороны Паффи, ухмыляется и закрывает сумку обратно, пока еда не успела остыть. — Спасибо.
— Фулиш сказал, что юным звёздам нашего театра негоже есть что попало.
— Не смейте огорчать их, ясно?
К каретам приближаются ещё два работника театра – те самые, которых на входе растолкал Панз, – одетые по последнему писку моды (впрочем, нельзя сказать, что они следуют каждому её капризу), и в них легко угадываются костюмеры лучшего театра Лондона. Один из них – в элегантном фраке, не застёгнутом посередине, как и предполагает упомянутая мода, в лакированных туфлях и в блестящем цилиндре, а второй – в роскошном платье с высоким горлом, в тёплой накидке сверху и тоже в головном уборе – но у него это небольшая женская шляпка. Весьма яркая пара. Оба костюмера, кажется, держат что-то в руках.
— Простите, что толкнул вас, — заметивший их ношу Панз тут же извиняется и виновато улыбается.
— Ничего страшного, — Эрет, мужчина в женском наряде, беззлобно улыбается тому и направляется к Джорджу. — Всё в порядке.
— Да, у него всё в порядке, а вот с пальто Уилла я бы хотел разобраться! — совсем молодой юноша во фраке кидает многозначительный взгляд в сторону актёра и ловит искреннее удивление в ответ. — Извольте подойти сюда, мистер Голд.
Фанди выглядит и звучит так настойчиво и уверенно, что опешивший Уилбур не успевает опомниться, как оказывается перед костюмером. Честно признаться, он нисколько не против поговорить с этим милым юношей, у которого впереди ещё долгая, успешная карьера, но этот требовательный тон заставляет даже вампира, пережившего всякое, немного заволноваться.
— Да?
— Снимай это, — костюмер тычет пальцем в рукав чужого пальто — очень поношенного пальто, явно видавшего и лучшие годы.
К удивлению остальных (особенно самого Уилбура), он слушается и, расстегнув пуговицы, стягивает верхнюю одежду, оставаясь в жилетке да рубашке на холодном ноябрьском ветру.
Между прочим, сэр, улица Лондона перед величайшим театром в такую погоду – не самое лучшее место для внезапных публичных переодеваний.
Но как отказать такому очаровательному юноше?
— А вот это — надень.
В руках Голда оказывается тяжёлая, плотная тёмная ткань, представляющая собой новое и красивое пальто, до последнего стежка и самой маленькой пуговицы на нём – ручного шитья. И сидеть на актёре оно должно идеально.
Но Уилл не сразу застёгивает пуговицы – сначала крутится вокруг себя, красуясь прекрасным шлейфом, который ему сразу же понравился.
— Ну простынешь же, — Квакити шутливо упрекает друга, а тот в ответ показывает язык, виляя перед ним (и остальными) тазом и выкручиваясь, как девица на балу. Лишь когда со всех сторон раздаётся тихий, искренний смех, он, наконец, застёгивается.
Сурово молчавший до этого Фанди вдруг взвизгивает и едва не подпрыгивает на месте, цепляясь за плечо Уилла свободной от старого пальто рукой. Он принимается осматривать каждый шов, каждую складку и любуется тем, как ровно и хорошо сшитая им одежда сидит на Уильяме.
— Тебе нравится? Тебе нравится? — юноша не сдерживает хихиканья и расплывается в горделивой улыбке. — Я сшил его специально к твоему отъезду! Так нравится? Если спросят, скажи, что Фанди сшил!
— Обязательно скажу, — Уилл, не поспевающий за быстрой речью костюмера, улыбается – и внезапно стягивает с того цилиндр (который тут же напяливает на себя), чтобы заботливо погладить юношу по голове.
Техно и Панз, стоящие в стороне от них, не могут не посмеяться над энтузиазмом и энергией мальчишки. У Панза вырывается беззлобное: «Ребёнок», — а Техноблейд лишь добавляет: «Уильяма», — и оба с умилением наблюдают за развернувшейся перед каретами сценой.
А пока скачущий вокруг смущённого Уильяма Фанди вдруг останавливается и строго говорит тому, что новое пальто рассчитано всего на один сезон моды, но это не значит, что оно перестанет быть тёплым, Эрет вдруг обращается к Джорджу, всё ещё сидящему в карете.
Замеревший чуть позади Чарли молится, чтобы вещь, которую сейчас отдадут актёру, не пришлось запихивать в тот большой чемодан – иначе ему придётся вновь просить Кью о помощи.
— Джордж, помнишь, ты говорил про стёршиеся туфли?
— Припоминаю, верно, — Дэвидсон кивает и переводит всё ещё улыбающийся взгляд на костюмера. — Ах, нет, дай угадаю…
— Именно.
Актёру протягивают коробку, которая не оставляет никаких сомнений о своём содержимом, и тот тут же открывает её, с удовлетворением обнаруживая там чёрные лакированные туфли с острым носком.
— Примеришь их перед первым же вашим выступлением, ясно? — Эрет наставнически грозит тому пальцем и берёт с Джорджа обещание.
— Не смею ослушаться, — тот лучезарно улыбается и закрывает коробку, оставляя её на своих коленях. Повезёт, как нечто ценное — в ручной клади. — Передай мои благодарности.
Где-то на фоне выдыхает один Чарли.
— Великолепно! — мужчина хлопает в ладоши и тихо посмеивается. — Мистер Скеппи будет рад, что ты дебютируешь в Европе в обуви его дизайна!
— То есть его и мистера Бэда? — актёр ехидно щурится.
— Именно!
— Услышь они тебя, ох… — Джордж качает головой, посмеиваясь.
И вдруг понимает, что кое-кто пристально смотрит на него уже неприлично долгое время.
— Что-то не так, Чарли?
— О, нет, ничего такого, — тот тут же вскидывает руки в оборонительном жесте и неловко улыбается.
А Джордж заинтересованно приподнимает брови.
— Тогда в чём твоя проблема? — он не сразу понимает, что звучит слишком холодно и требовательно, и одёргивает себя.
— Ох, никакой проблемы нет! — Чарли мнётся на месте. — Но… понимаете… Просто у Вас пальто на левую сторону надето…
Джордж тихо выругивается и смотрит на свои рукава. А ведь правда…
Кажется, кто-то всё ещё ребёнок.
Ему и остальным «детям» с большим трудом удалось уговорить «отца»-Фила дать им шанс показать себя, явить своё впечатляющее мастерство не просто лучшей сцене Лондона – целой Европе.
Безусловно, им это аукнется в следующей «жизни»: друзьям ещё долго придётся выглядывать на свет из тени, чтобы оставаться неузнаваемыми, конечно же, коренными жителями следующей страны, где они поселятся. Но до тех пор, кажется, ещё целая маленькая вечность, и ребята попытаются взять от неё всё возможное и невозможное.
— Удачи, милый, — женщина в роскошном чёрном платье кладёт руки на плечи мистеру Уотсону.
— Тебе тоже, любовь моя, — директор театра тепло улыбается и мягко целует жену в щёку, сжимая её ладони в своих.
Фил прекрасно знает, что их «дети» на фоне демонстративно отвернулись: Уилл наверняка увёл взгляд куда-то в небо, Джордж последовал его примеру, а Квакити зевнул и закатил глаза…
Кажется, кого-то он упустил.
— Старик, если мы из-за тебя опоздаем на вокзал, то билеты на следующий поезд оплачивать будешь ты!
Директриса нежно улыбается и переводит взгляд на «детей», которые, в общем-то, ни разу не дети – каждому из них по несколько веков, – но слишком уж они с Филом их любят. Те нетерпеливо ходят вокруг кареты, кто-то уже забрался внутрь, а Техно, как ни в чём не бывало, выглядывает оттуда на лестницу театра и по-ребячески смотрит прямо на женатую пару, на Филзу, обнявшего горячо обожаемую им жену, и на неё саму, выглядывающую из-за его плеча на юных джентльменов.
— Можно подумать, что эти посадочные вы сами купили, — мужчина не отводит от жены взгляд ни на секунду. — Кристин, пообещай только, что не станешь покрывать проступки этих проказников.
— Ни в коем случае, — она беззлобно усмехается, поддаваясь, когда муж притягивает её в объятия снова. Сколько значимых вещей было сотворено этими руками и сколько великих дел их ждёт впереди — даже представить трудно. — Но и ты не вздумай баловать детей, а то они совсем обнаглеют на воле.
— В каждом письме отчитываться буду, драгоценная моя, — Фил глухо посмеивается, а Кристин наставническим взглядом обводит актёров и, получив от них почти синхронный кивок, подтверждающий, что все они будут паиньками, удовлетворённо улыбается, прикрывая глаза.
Ещё некоторое время директора не двигаются, запоминая, как ощущаются объятия друг друга, чтобы согревать этим свои сердца весь следующий долгий год разлуки.
— Не прощаемся, — наконец, выдыхает она.
— Не прощаемся, — тихо вторит он и нехотя отстраняется от её мягкого тела, но не находит в себе сил отпустить её руки.
Влюблёно глядя друг другу в глаза, они продолжают держаться за руки – до тех самых пор, пока мужчина не усаживается в карету, а та не удаляется от театра под «аккомпанемент» лошадиных копыт, звонко постукивающих по камню дороги.
— Ну что, уже соскучился? — искренне интересуется Уилбур, по-ребячески улыбаясь мужчине.
— Честно? — Фил откидывается назад и смотрит в сторону окошка, едва удерживая себя от того, чтобы выглянуть и снова посмотреть на театр, на белоснежные ступеньки, на любимую женщину, наверняка всё ещё стоящую там и машущую своей нежной рукой ему вслед. — Да.
Сидящий рядом Техно многозначительно хмыкает.
«Любовь, мой друг, именно любовь толкает нас совершать все глупости в жизни», — сказал бы он.
«Именно она вершит судьбу мира», — ответил бы Уильям.
Без их слов понявший всё Фил лишь глубоко вздыхает и с мягкой улыбкой прикрывает глаза, вновь представляя перед собой возлюбленную.
— Как думаешь, Джордж с Квакити сейчас тоже любовь обсуждают?
Голд поворачивается на своём сиденье и несколько секунд задумчиво пялится в чёрную обшивку «стены» кареты, зная, что где-то там, за ними, едет ещё одна, с оставшимися актёрами. Эти двое? О любви?
Да разве что о трагичной, да не более.
Еще столетие назад Кью бросила француженка, сбежав от него без всяких объяснений, а Джордж в последнее время менял женщин как перчатки, каждый раз оправдываясь, мол, «больше не интересует». Хотя тот ходил на… прогулки, скажем, и с юношами, но о тех он так не выражался.
Может, всё дело в этом и только?
— Да вряд ли, у них ведь такие разные взгляды… — актёр неопределённо пожимает плечами и усаживается обратно.
— Нам троим это не мешает, абсолютно, — замечает Техно, по-лисьи улыбаясь.
— Ох, да что за бесята!.. — Фил наигранно закатывает глаза и скрещивает руки на груди, и тут же карета подпрыгивает на неровной дороге, а его шляпа сминается, столкнувшись с крышей.
Все трое молча отдают ей дань уважения и прискорбно молчат, но уже через несколько секунд их повозка взрывается смехом, а Фил одним движением руки выправляет шляпу в её нормальную форму.
— Что ж, — он сдержанно улыбается, пытаясь подавить новый приступ смеха и возвращая головной убор на место. — Господа, я считаю, что это прекрасное начало нашему приключению.
***
Европа встретила актёров с широко распростёртыми объятиями, несмотря на то, что первое время молодые – по крайней мере, в одном из смыслов – звёзды, не привыкшие к настолько активной работе, едва поспевали за всеми. Темп жизни здесь совсем другой, и он не похож на тот, в котором труппа трудилась в Лондоне. Оставаясь в каждом из пятнадцати городов всего на три недели, почти каждый день они проводили за многочисленными репетициями на новом месте, блестяще выступали в самых разных театрах и лишь к концу отведённого на один город срока выкраивали в своём графике немного времени, чтобы прогуляться до ближайших интересных достопримечательностей и насладиться атмосферой места, в которое они прибыли – ведь они приехали поднимать культурный уровень не только местной элиты, но и свой. Конечно, в некоторых городах они появлялись уже далеко не впервые, пусть это было не в этой «жизни». Однако Франция, Италия, Испания и Германия так и остались странами, в которые можно возвращаться бессчётное количество раз, как в первый, и они не перестанут удивлять своими красотой, богатством и прекрасными людьми, живущими искусством – в том числе и театральным. Как же, однако, приятно встречать единомышленников по всему миру… А ещё приятнее – иметь их среди своих друзей, которые за эти века и десятилетия стали родными, как семья. Их сблизила совместная учёба в Италии, сотни репетиций в компании друг друга, волнение перед первым выступлением на большой сцене… И вот сейчас они, удобно устроившись в одном из репетиционных залов известного парижского театра, вместе повторяют очередную сценку из большого спектакля, который отыграют уже через пару дней. — Недурно, если дружба начинается смехом, — многозначительно изрекает Уилл, одетый по последней моде, как самый что ни на есть настоящий английский лорд, и окидывает задумчивым взглядом красивую, живую маргаритку в своих руках. — И лучше всего, если она им же кончается. Квакити, расслабленно сидя рядом с ним, закинув ногу на ногу, перебирает кисти художника в руках и, подняв взгляд на второго актёра, качает головой: — Ты не знаешь, что такое настоящая дружба, Гарри, — отзывается он тихо, но уверенно. — Да и вражда настоящая тебе тоже незнакома. Ты любишь всех, а любить всех — значит не любить никого. Джордж с интересом наблюдает за друзьями, в этот раз принявшими образы английского аристократа и талантливого художника – идеально подходящие своим ролям Генри Уоттон и Бэзил Холлуорд – и беседующими друг с другом об их общем друге Дориане Грее, пока портрет самого Дориана (вернее, Джорджа, потому что на главную роль взяли именно его, а Ники – Дэвидсон лично расцеловал её прекрасные руки за это – сумела написать прекрасный портрет в кратчайшие сроки) стоит чуть поодаль, чтобы зритель мог видеть его. — Как ты несправедлив ко мне! — с ноткой обиды в голосе восклицает «Генри», одним лёгким движением сдвигая шляпу на затылок и обращая взор к небу. — Да, да, возмутительно несправедлив… — Больше возмущения, — мягко напоминает Фил, наблюдая за игрой со сценарием в руках. — Да, да, возмутительно несправедлив!.. — голос актёра становится глубже, и теперь он звучит действительно возмущённым замечанием близкого друга, всё ещё крутящего в руках кисти, как ни в чём не бывало. Техно тем временем расхаживает по сцене, изучая взглядом место, где они должны будут выступать, и оценивая, насколько это будет удобно и как должны стоять декорации, чтобы их было видно каждому зрителю. За ним хвостиком бегает юная актриса, которую театр приставил к труппе за неимением в их составе девушек, и она должна будет сыграть на одной сцене с ними – Сибила Вэйн, возлюбленная Дориана. А Техно – Джеймс, её брат, и они действительно поладили сразу, словно настоящие брат с сестрой, поэтому на общих репетициях они всегда держатся вместе. Дэвидсон опускает взгляд в книгу – его любимые автор и произведение – и впитывает каждую строчку с особенной внимательностью, пока его друзья продолжают отыгрывать свою часть. Совсем скоро наступит его очередь выходить на сцену, но он не волнуется и даже не пытается повторить свои реплики, потому что уже давно знает их наизусть до последнего слова, а произносит с такой естественностью, будто каждая фраза принадлежит ему самому. Что ж, в каком-то смысле… Репетиция идёт своим чередом, и каждый актёр выкладывается на полную, даже если это всего лишь повторение, и выступать на публике они будут позже. Им нравится то, чем они занимаются, и время от времени актёры обмениваются между собой короткими замечаниями и понимающими взглядами, которые говорят об одном: путешествие по Европе полностью оправдывает все ожидания. И хотя жить целый год в постоянном движении, отдыхая лишь в поезде по дороге в следующий город, непросто, никто из труппы не жалуется, и им действительно нравится гастролировать. Подумать только, они вышли на совершенно другой уровень – не только за пределы Лондона, но и за пределы целой страны. И где бы они не появлялись, везде их ждали с нетерпением, а провожали – с неохотой. Бурные аплодисменты, которыми большой зал Одеона разразился, словно громом, едва не оглушают труппу, вышедшую на поклон по окончании выступления. Фил, стоящий посередине сцены и собравший вокруг себя своих «детей», мягко улыбается, обводя тёплым взглядом каждого актёра, а те выглядят восторженными не менее зрителя. Техно несколько раз скромно, но изящно кланяется, и его роскошные волосы, заплетённые в косу, красиво переливаются в свете софитов. Джордж, щеголяя в своей белоснежной триумфальной рубашке, посылает залу воздушные поцелуи и очаровательно улыбается, когда ему вручают очередной букет цветов как поклонницы, так и поклонники. Квакити с Уилбуром, известные не только безупречной актёрской игрой, но и своим лёгким и беззаботным поведением на публике вне спектаклей, вдвоём разыгрывают маленькую немую сценку, относящуюся к поставленному ими произведению, и зал отвечает очередной волной аплодисментов, когда они заканчивают… Неужели это – то, ради чего они долгие годы трудились не покладая рук? Неужели они, наконец, стали действительно обожаемыми публикой актёрами, игра которых вызывает у людей такое восхищение? Неужели это всё было не зря – и учёба в Италии, и сотни постановок в Лондоне, и гастроли по Европе, на которые директор легендарного «Красного Льва» согласился пусть и не очень охотно, но точно зная, что труппа справится? Это ли не счастье? Конечно, это оно! Самое настоящее счастье – видеть улыбку на лицах друзей, слышать их смех, когда они в очередной раз подшучивают друг над другом, а к маленькой «перепалке» двоих подключаются все остальные. Техно сам не может скрыть улыбку, когда Уилл крайне драматично хватается за голову и обвиняет Кью в том, что брызги от промчавшейся мимо кареты попали на его новенькое пальто, сшитое Фанди, именно из-за него. Джордж с ухмылкой вслух размышляет, насколько страшен будет гнев костюмера, когда тот узнает об этом. А Фил заботливо хватает актёра за воротник бедного пальто и оттягивает подальше от дороги, чтобы, не дай Бог, ещё одна проезжающая мимо них карета не сделала хуже. Между прочим, в Лувре, куда они направляются сейчас, расхаживать в грязной одежде нельзя. Но испачканное пальто, конечно, нисколько не помешает им рассмотреть и обсудить величайшие произведения искусства в одном из известнейших музеев мира. Кто, если не они, – вампиры, каждому из которых по несколько сотен лет, повидавшие за свою без преувеличений долгую жизнь многое – сможет посмотреть на эти шедевры под другим углом. Не как обычные люди с отведённым им коротким веком, но как те, у кого жизненного опыта, причём самого разнообразного, гораздо больше, а взгляды – шире. Когда ты бессмертен физически, крайне важно оставаться бессмертным и духовно. И искусство в этом помогает больше, чем что-либо. После похода в музей труппа будет гулять по ночному городу и обсуждать всё, что увидели. Возможно, они даже поспорят о какой-нибудь картине или вдохновятся написать свои собственные, шутя, что пройдут века, и их произведения будут выставлены в Лувре наравне с теми, что находятся там сейчас. Кто знает – может, действительно так и произойдёт. Но что куда важнее – сейчас они вместе, они чувствуют, насколько близки, как самая настоящая семья, и они счастливы иметь друг друга. А это самое главное.***
«Сам виноват», — мелькает в голове Джорджа, когда он видит, как искрится взгляд мальчишки, которого он и его друзья решили прибрать в труппу. Он смотрит на шатена любопытными, жадными и заинтересованными – даже слишком заинтересованными для того, чтобы зваться другом Дэвидсона – глазами. Мотылёк. Юный, талантливый актёр, харизму которого отмечает каждый, кто пересёкся с ним хотя бы раз. Это восходящая звезда театра, полный энергии юноша, который готов долго и усердно работать для того, чтобы достичь своей цели на пути к известности… — Ты действительно удивишь многих, — Уилбур по-дружески хлопает нового приятеля по плечу после того, как директор местного театра представил им их нового коллегу. — Ты только вполсилы сыграл, — усмехается Кью, поправляя волосы после парика. — Так нечестно. В следующий раз изволь выложиться на полную, понял? У нас в «Красном Льве» только так работают. …и Джордж не даст пути Сапнапа пересечь его собственный. Он уже знает, что Сапнап пропадёт без вести. «Сам виноват». И эта мысль мелькает в его голове каждый день, что Сапнап находится рядом. Каждый раз, когда тот заглядывает за кулисы с букетом цветов, сорванных с ближайшей клумбы, чтобы подарить их шатену и назвать его выступление великолепным. Дэвидсон сам знает, что сыграл достойно. Его актёрским навыкам, которым так долго не находили должного применения, стоит лишь позавидовать. И именно ими он пользуется, когда целует Сапнапа в щёку и хвалит за проделанную работу, «по-дружески» для других и желанно – для самого мальчишки. Сапнап наивен. Наивен, но только с ним: он дотошно проверяет всё сказанное сотрудниками «Красного Льва» при заключении очередного мелкого договора и всё подаренное поклонниками после первых же его выступлений – он не позволит обмануть себя никому. Никому, кроме того, от кого он ожидает этого меньше всего. «Жаль, что он выбрал не того». В глазах нового актёра – воодушевление и предвкушение, когда он впервые едет в другую, незнакомую для него страну. Он восхищён, он вдохновлён, он любит новый опыт, новых людей и новую жизнь, которую так благородно подарили ему друзья. Она будет коротка. Пусть будет так. Потому что в голове мелькает: «А что я могу изменить теперь? Я ему понравился – значит, на то была воля судьбы», — и Дэвидсон неопределённо пожимает плечами в ответ собственным мыслям, пока труппа наперебой обсуждает, что им посетить в этом городе и когда. Джордж не участвует в их беседе – ему абсолютно всё равно. Потому что остаться наедине с Сапнапом, сколько бы он ни пытался, ему так и не удаётся. Их репетиции всегда проходят совместно – это то, что ребята так любят, это то, что помогает им постоянно чувствовать игру своих партнёров и не отступать от общего настроения. Сапнап блистает, Сапнап сверкает в свете софитов, Сапнап – новая звезда известной труппы «Красного Льва»! Он остаётся таким же забавным, расслабленным и не самым серьёзным – отпускает шутки прямо во время важной репетиции, но над его остроумными каламбурами лишь смеются: «Он разрядил обстановку». В чужом театре, на улицах, в гостинице многого не сделаешь – все держатся вместе, зовут и следуют друг за другом: за едой, газетами, книгами, в магазин или ресторан, на выставку в музей или прогулку к достопримечательностям. — Я никогда даже представить себе не мог… — робко – ему такое не свойственно – начинает Сап, пока труппа бродит по музею какого-то древнего, античного искусства и рассматривает экспонаты. — Что у меня получится… так… Дэвидсон отвлекается от изучения деталей узора на каком-то потёртом сосуде, напоминающем вазу, и переводит на того заинтересованный взгляд. — «Так» — это как? Юноша молчит. Молчит долго, уведя влюблённый взгляд куда-то в сторону и, кажется, не собираясь объяснять смысл своих слов. Обычно громкий, яркий и уверенный в себе, а сейчас – медлящий и тихий. Джордж почти останавливается на мысли, что тот передумал открываться ему и решил тактично промолчать. — Так… — но Сап вдруг нерешительно начинает снова, отчего-то смущённо краснея и переходя на шёпот, чтобы никто посторонний не услышал его. — Так изумительно. Вы вовлекли меня в суету театра — и до сих пор всё вокруг кажется мне ярким и незабываемым. Вы подарили мне то, о чём пишут только в сказках про принцев и принцесс. Вы дали мне… — он вдруг затихает, подбирая нужные слова, — вы дали мне новую жизнь. Бесконечная выставка стремительно меркнет на фоне Сапнапа и теперь кажется не такой интересной, как осторожные слова актёра. А произведения античного искусства уже не предстают такими завораживающими, как… Как искренность и юношеская глупость этого парня. Он улыбается, почти печально и так трогательно, что Джордж – намеренно или нет – подыгрывает ему. — Ты заслужил это, — кратко отвечает шатен и берёт его ладонь в свою. Внезапно оробевший ещё больше, захлебывающийся в собственных чувствах мальчишка – тот, кто обычно пылает энергией, как огнём, и кто не умеет усидеть на месте, поэтому постоянно рвётся, рвётся вперёд – заставляет Джорджа прислушаться к его словам… — Спасибо, — едва слышно шепчет Сап, прижимаясь горящей щекой к ледяной ладони Джорджа. — Спасибо, что позволил… полюбить тебя. …и понять, что не испытывает того же. «Он пропал». Они возвращаются в Бирмингем вместе с попутным ветром, тем же маршрутом, но в обратную сторону. По новой традиции, когда гастроли подходят к концу, труппа повторно выступает в городах, где их приняли теплее всего, с эксклюзивными спектаклями, не входящими в основную программу. Все идёт так, как изначально было запланировано: из города в город, с яркими выступлениями на обратном пути, с новыми волнами оваций, и единственное, что не соответствует их плану – Сапнап. Единственное, что идёт не так, как должно было, и что заставляет Дэвидсона отвлекаться от репетиций «Улицы Ангела». — Ты выступишь просто прекрасно, я уверен! — Сапнап, не дожидаясь, пока другие уйдут, выходит из-за кулис к возлюбленному с распростёртыми объятиями. — Спасибо, свет мой, — вампир снисходительно целует юношу в лоб и улыбается. Сзади кто-то тихо хихикает и бросает в их сторону многозначительные взгляды, но Джорджу на это всё равно. «Какой он мне муженёк, Уилбур, — он отмахивается от друга и шутливо хмурится. — На себя с Кью посмотрел бы». Он сам знает, что его выступление будет прекрасным. Самым потрясающим из всех, что видела эта огромная сцена – та самая, на которой все люди – актёры. Он будет лучшим из них. Ночи стремительно проходят одна за другой, и каждый раз перед сном он думает, как именно всё произойдёт. Представляет животный страх, который возникнет в тёмном взгляде, едва этот мотылёк поймёт, о какой огонь опалил свои крылья. Представляет и… Наслаждается. — Мы совсем скоро уедем из твоего родного города… Приглушённый свет в коридоре гостиницы почти меркнет на фоне сияющих глаз Сапнапа – они, как и прежде, горят таким огнём, что, кажется, его не задуть никакому ветру. Пальцы влюблённых в трепете переплетены, и Джордж может видеть, как сильно юноша робеет от такого незначительного жеста. Как же легко играться с этим бешено бьющимся сердцем. — Не хочешь прогуляться напоследок? Дэвидсон почти может чувствовать, как кровь бьётся в жилках брюнета, как его сердце заходится от малейшего проявления внимания. — Мы могли бы прогуляться вдвоём… Сапнап отводит взгляд, вдруг вспыхивая и смущённо улыбаясь. Совсем молодая душа, ещё не знакомая с таким чувством, как настоящая, взаимная любовь, вздрагивает внутри его грудной клетки птицей. — Только ты… Вампир усмехается и наклоняется к чужой нежной шее, шепча Сапнапу на ухо, обжигая его горячим дыханием и мыслью о кричащей непристойности всего происходящего. Каких же сил ему стоит удержаться перед этой смуглой, мягкой кожей, под которой учащённо бьётся пульс в сонной артерии. — И я. Он скалится, довольный произведённым на юношу эффектом: тот потерян в своих нежных, кружащих голову чувствах, сконфуженно улыбается и, делая глубокий вдох, отворачивается, чтобы не пересечься взглядом со своим возлюбленным. Мило, мило до отвращения. — Что думаешь? Мальчишка соглашается. Конечно он соглашается, ведь он уверен, что любит Дэвидсона. — Да. Сначала нервно и смущённо, тихо и неловко, а потом так гордо и довольно, что Джордж не может не усмехнуться его смене настроения. — Да! — Сап снова вешается ему на шею и умилённо трётся щекой о его плечо, как котёнок. Наивная душа. — Я так хочу провести с тобой этот… вечер… Только с тобой, Джордж, с тобой одним! Вампир спокойно кивает и позволяет тому обнимать себя, как в последний раз. Улыбается и думает о том, как легко затуманивается разум влюблённых людей лишь от пары слов. Какая глупость – эта человеческая любовь. Как странно, что он её совсем не чувствует. Они договариваются встретиться в парке после полуночи – в такое тихое и тёмное время, что мурашки по коже и волосы дыбом от одной только мысли, что на улицах действительно не будет никого, кроме них двоих. Обоих будоражит эта идея, у обоих почти вскипает кровь. Какая жалость, что причины у них разные. Сапнап пропадает незаметно для всех. Ровно в назначенный час он уже на месте – бесшумно сбежал, как подобает хорошему актёру, чья «тайная» любовь скрывается под покровом ночи и теплится в его сердце, согревая в такой прохладный ветер. Они условились выйти в разное время: Сапнап – ровно в полночь, а Джордж – чуть позже, но только лишь для того, чтобы случайные свидетели не могли помешать их свиданию, о котором никто, кроме них двоих, не знает. Ни одна живая душа, кроме них. Как удобно.***
Руки трясутся. От страха ли, от предвкушения ли – ему не ясно, но юноша продолжает утешать себя мыслью, что всё это не зря. Последняя ночь в городе, откуда он родом и откуда он уедет, чтобы стать известным актёром лучшего театра столицы, шутка ли! И это не просто ночь – его ждёт целая прогулка под луной под руку с возлюбленным. Сап невольно расплывается в улыбке при мысли о Джордже и тут же хмурится, пытаясь прогнать такую острую реакцию на одно лишь его упоминание. Подумаешь, любовь… Ещё актёром называется – а на деле не может скрыть простого смущения, даже наедине с самим собой. Но вдруг в конце аллеи слышатся шаги. Слышатся отчётливо и твёрдо, потому что вокруг – ни души, и Сап даже сначала думает, что это Джордж – не его ли это уверенная походка! Не он ли это за ним пришёл, чтобы извиниться за задержку и забрать, наконец, на прогулку? — Я тебя заждался, глупый! — Сапнап притворно ворчит и едва не бросается тому навстречу, но все же сдерживает этот порыв и замедляется. И лишь когда расстояние между ними сокращается до нескольких шагов, а силуэт так и не говорит ни слова в ответ, продолжая двигаться в сторону парня, тот вдруг останавливается и задаёт себе вопрос. Почему Джордж… молчит? Почему он не отвечает и… выглядит так незнакомо? Почему он… не он? Неприятный холодок бежит по спине, и юноша вздрагивает, вдруг осознавая, что напротив него явно не тот человек, кто готов подарить ему свои любовь и заботу, а тот, кто может представлять большую опасность. И Сапнап запоздало подрывается с места, чтобы убежать из этого тёмного парка, встретить хоть кого-то, не спящего в такой поздний час, попросить о помощи и… Он не успевает сделать и шага, когда его хватают за плечо и с силой разворачивают. Тёмные глаза испуганно мечутся в поисках света от фонаря, огонька в окне неподалёку или… Человека. Джордж! Юноша снова подскакивает на месте и пытается вырваться из чужой хватки: до боли вцепиться в крепко удерживающие его на месте руки, толкнуть в широкие плечи, освободиться, сбежать, предупредить Джорджа о том, что здесь небезопасно и им следует уйти. Ведь тот скоро придёт, а если его заметит этот человек, то им обоим несдобровать, им обоим придётся несладко, будет плохо, будет… Мысли в беспорядочном потоке окончательно путаются, а боль в грудной клетке выходит из Сапнапа задушенным кашлем, когда его внезапно бьют прицельно в солнечное сплетение. Он едва держится на ногах после этого – что уж говорить о том, чтобы продолжать отбиваться? И всё же парень хочет по крайней мере выпрямиться, вцепиться преступнику в его наглое лицо и открыто спросить, какого чёрта тот творит… Но он снова опаздывает. Укус в шею ощущается крайне противно, как и руки, сжимающие рёбра почти до хруста. Сап вскрикивает и из последних сил ударяет незнакомца в грудь, чувствуя, как волной накатывает слабость. «Этот укус был бы куда более приятен, будь на его месте Джордж», — мелькает в затуманившемся от боли разуме мальчишки, когда он упирается руками в чужие плечи и удивляется силе незнакомца. Тот силён, действительно силён – даже не шелохнулся от прошлого толчка! Он лишь продолжил… что он делает вообще? Понимание всей ситуации приходит, когда Сапнап почти оказывается на грани жизни и смерти, и тогда он снова чувствует прилив яростного желания пнуть, ударить и толкнуть того, кто посмел не только впиться ему в шею, но и попытаться высосать из него всю жизнь! Но руки совсем перестают слушаться, перед глазами темнеет, а дышать становится тяжелее – тогда Сап вдруг осознаёт, что те объятия с Джорджем были его последними. И ему становится до ужаса страшно. По-прежнему хочется закричать и позвать на помощь, громко завопить, чтобы его услышал хоть кто-нибудь, но невозможно даже пошевелиться. Это… правда вампир? Неужели он умрёт? Он уже умирает? Его вдруг бьёт дрожь, а колени подкашиваются, и он уже не видит смысла пытаться дать отпор тому, кто позарился на его жизнь. На целую людскую жизнь… Нет, нет, так не должно быть! Он был хорошим человеком и он должен умереть в спокойствии, а не в страхе. Он не должен бояться смерти, он не должен умирать сейчас! Юноша почти теряет сознание, отчётливо чувствуя, как последние его силы стремительно испаряются, а сам он угасает с каждым жадным глотком крови из его шеи. Это всё правда происходит с ним? Он не спит? Всё тело немеет, в ушах неприятно звенит. Он точно спит, ведь вампиров не существует! И будто в доказательство того, что всё это взаправду, внезапно чужие руки перестают его держать, а зубы – впиваться в плоть, и юноша падает пугающе бледным, безжизненным телом на землю. Больно. Он едва ощущает, как, задыхаясь в бешеном страхе, колотится его сердце, потому что шею очень саднит и неприятно покалывает. Он чувствует, как неконтролируемо трясутся его руки, а локти мгновенно подкашиваются, когда он пытается хотя бы приподняться, но получается лишь тихо хрипеть, валяясь на земле беззащитной тушкой. Ладонь сама по себе тянется к месту укуса, и с ужасом Сапнап ощущает, что она сразу же становится влажной от крови. От его крови. Только теперь он замечает противный железный привкус на языке. Как это?.. Это… Глаза затуманивает ужас – а может быть, это слёзы, – и Сапнап больше не различает перед собой ничего – даже крупно дрожащей руки, измазанной в тёмной крови, которая теперь запачкает одну из дорожек этого парка. Кто-нибудь… Кто-нибудь должен ему помочь… — Джордж… — задушенный хрип вырывается из груди, но слова почти не различимы. Джордж! Он наверняка найдет его здесь, и тогда… Но ведь… Но ведь тогда сам Джордж может пострадать! Нет. Нет, лучше уж так. Глаза обессилевшего юноши закрываются, и его взгляд едва успевает заметить, как незнакомец наклоняется к нему. Лучше… чтобы Джордж был в безопасности… Лучше уж так, чем… Его размышления, так и не доведённые до законченной мысли, прерываются. Последнее, что Сапнап чувствует перед неизбежным – нестерпимую боль в груди, которая вырывает из него последний жалкий и задыхающийся крик, свидетелями которого останутся лишь робко покачивающиеся на ветру деревья этого парка. Этого несчастного парка, в котором позже найдут обескровленный труп с разодранной грудной клеткой. Холодный, бледный и бессердечный – в буквальном смысле – труп некогда тёплого, смуглого и разговорчивого мальчишки. На следующее утро Бирмингем разразится скандалами и истериками несчастного актёра, чей возлюбленный так эгоистично исчез, не сказав ни слова на прощанье. Крики и слёзы поднимают на уши и ноги весь английский городок, полицию, новостные газеты и всех сплетников будних дней, но уж кого эти представления точно никогда не поднимут – так это бедного юношу из мёртвых, откуда не возвращаются, как бы громко мы ни кричали. Мотылёк сгорел той роковой ночью, а огонь, погубивший его, возвращается в Лондон. Трагично погибшая душа ушла, так и не узнав, кто стал её убийцей, а через некоторое время объявления о пропавшем без вести украсят улицы и газеты других городов.***
— Занимательно. Филза и Техноблейд оборачиваются и бросают недоумевающий взгляд на Джорджа, сжимающего в руках листы со сценарием, который ему, по правде говоря, уже давно не нужен вовсе. За время долгих гастролей они бессчётное количество раз прочли эти строки, отрепетировали их до идеала и запомнили все свои реплики слово в слово, поэтому внезапно брошенная фраза Дэвидсона кажется только ещё неуместнее. — О чём ты? — Техно вопросительно вскидывает брови и слегка наклоняет голову вбок. Длинная коса спадает с его плеча с шорохом, едва уловимом в тихом гуле репетиционного зала, пока неподалёку дурачатся Уилл и Кью, а девушки из труппы здешнего театра, наблюдающие за этим дуэтом, умилённо посмеиваются с их выходок и строят глазки. Занимательно, как эти юные леди пытаются привлечь внимание двух лучших актёров «Красного Льва», совсем ничего о них не зная. Занимательно, как тем до них почти нет дела. Занимательно, что душевную пустоту и отстранённость в задумчивом взгляде Дэвидсона заметили только сейчас, после трагичного расставания с его возлюбленным, который исчез по неизвестной им – и всему миру – причине. Но ещё занимательнее то, что на самом деле тень мертвенности отпечаталась в тёмных глазах Джорджа давно. Усталость и скука, преследовавшие его веками, достигли своей наивысшей степени и навсегда отразились в его потускневшем, бездушном взгляде, который теперь многие находили грустным – и сочувствовали. Ему даже нет необходимости играть на публику. Он – несчастная жертва обстоятельств. Волк в овечьей шкуре страшен тем, что однажды она спадёт с его плеч – и тогда у него не останется причин прятаться под чужой маской, скрывая себя настоящего. Придёт время – это настигнет и Джорджа. Но, если быть честным хотя бы с самим собой, Джордж понимает, что даже сейчас не слишком сдерживает себя настоящего. Просто он знает, как правильно разодрать очередную «овечку» – каждого нового любовника, – чтобы умело прикрыться её «шкурой» – сочинить правдоподобную историю их внезапного расставания – и двигаться дальше, оставив позади каждого, кто оказался недостаточно хорош, чтобы помочь вампиру с вечным телом и мёртвой душой почувствовать хотя бы слабые отголоски влюблённости. Потому что о настоящей любви уже не может быть и речи – ему её не видать. Бедные овечки. Беден ли волк, который на самом деле ни о чём не жалеет и совсем не грустит? Это уже стало чем-то обыденным, своеобразной рутиной. Тонкие шеи, испуганные взгляды и сердца, все ещё бьющиеся в холодных, окровавленных руках вампира. Брошенные и жалкие, со сломанной верой в этот мир – в последние секунды своей человеческой жизни все его любовники были похожи один на другого. И у каждого из них сердце одинаково плевалось густой кровью, пока Джордж ломал рёбра и разрывал чужую грудную клетку в тёмных и одиноких закоулках – в местах, похожих на тот парк Бирмингема, где его – и только его – спектакль перед всем миром начался с молодого и амбициозного актёра, у которого он отнял пылающее страстью сердце в качестве маленькой безделушки на память. Осторожно, вид чистого ужаса в глазах напротив вызывает привыкание! Жаль только, что у Дэвидсона они так и не вызвали ничего большего, кроме привычки. Чёрствая душа вампира не чувствует ни боли, ни сожаления при виде безжизненного тела очередного человека, который ещё совсем недавно наивно клялся ему в любви до гроба. Что ж… действительно до гроба. Но ни одна из этих многочисленных жертв не привнесла в жизнь Джорджа того, что могло бы заставить его очнуться от многовекового сна, встрепенуться и ожить по-настоящему. И Дэвидсон с прежним, отточенным до идеала мастерством изображает отчаяние, отыгрывая отведённую ему роль на небольшой сцене уже знакомого ему театра в Брайтоне. Он так и не нашёл того, кто удовлетворил бы его. — Вы не смеете поступать так со мной! …но он не собирается останавливаться.***
— Юноша, извольте объяснить себя. Фил встаёт со своего места и, приняв строгий вид, складывает руки на груди, разглядывая растрёпанного мальчишку перед собой. Удивительного рода попытка прервать их репетицию, однако. Кудрявый блондин прекрасного телосложения и приятной наружности останавливается у входа в зал и обводит зелёными глазами известную труппу, работу которой он приостановил своим внезапным появлением. — Ты даже не нашёл минуту сказать мне, что у нас выступают они – актёры самого «Красного Льва», чёрт его побери! Я что, настолько недостойный человек? — эмоциональный юноша не скупится на возмущённые крики, когда резво поворачивается лицом к солидному мужчине, ввалившемуся в зал следом за ним – а это сам директор театра пожаловал. Нашли время, ничего не сказать. — Клэй, прекрати эту сцену немедленно! — мужчина хмурится, и в его взгляде отражается раздражение, которое, кажется, копится уже очень давно. — Я не Клэй, я Дрим, неужели не ясно? — Дрим жалобно взвывает и прячет лицо в ладонях, замолкая. Всё это время молча наблюдающая за происходящим труппа – замолкли даже Уилл с Кью, перестав тыкать друг друга реквизитом, – не двигается ни на дюйм. И только когда в зале воцаряется тишина, Филза прочищает горло и с осторожным любопытством спрашивает: — В чём же юноша так провинился, что Вы его до белого каления довели? — Да скорее он меня! — недовольно бурчит в ответ чужой директор. — Ишь, руководитель ему не угодил! Глава театра в состоянии решить самостоятельно, без сопливых – вы уж извините меня за вычурность, – кого и куда ему ставить: кого на долгожданную премьеру великой шекспировской трагедии в следующем году, — он вздёргивает подбородок, всем своим видом показывая, что действительно не намерен «с сопливыми» считаться, — а кого – на мелкую комедию! — Но я работал на тебя всю сознательную жизнь! — Дрим вскрикивает вновь, взвинчиваясь на месте, словно маленький светлый ураган. — Я терпел все твои замечания с первого моего дня здесь, но ты, несмотря на мои старания, так и не доверил мне ни одной хоть сколько-то значимой роли в премьерах нашего театра, а теперь, — он делает шаг в сторону своего директора, и в его горящем взгляде пляшут не то что черти – сам дьявол наверняка. — Теперь вовсе го́ните меня взашей! Его ладони сжаты в кулаки, и, кажется, стой он чуть ближе к этому мужчине – непременно ударил бы, невзирая на многочисленную и, между прочим, уважаемую «публику». Напряжённое, словно оголённый электрический провод, молчание повисает в воздухе, и будто бы грозовые тучи собираются над головой Дрима, но внезапно его тело резко расслабляется, и он нервно отводит стыдливый взгляд в сторону – опомнился-таки. Неожиданно голос подаёт тот, от кого этого ожидали меньше всего – Джордж отрывает свой равнодушный взгляд от бумаг и окидывает им главных героев развернувшейся драмы: — Неужели он настолько плох? Директор местного театра впивается в Дэвидсона таким устало-раздражённым взглядом, как если бы тот заявил, что трава жёлтая, после долгих убеждений в обратном. — Если отбирать актёров по принципу «не так уж и плох», — не очень терпеливо – кажется, этот человек вообще не из тех, кто терпит чужие возражения – поясняет мужчина, — то театр превратится в… чёрт знает что! Не мне вам это объяснять, юноша. А он, — директор возвращается к Дриму, — с самого начала об этом знал, и поэтому я не понимаю, чем он так возмущён. — Ну, пардоньте, — Техно не выдерживает и театрально вздыхает, останавливая спор. Листы бумаги тихо шуршат на столе подле него – и вот он уже тычет одним из сценариев в Дрима. — «А я сказала это от себя». Тонкий палец тычет в продиктованную строчку текста, а затем Техноблейд делает пару шагов назад, чтобы не мешаться. Возможно, этот юноша действительно способен на что-то, что его наставник так упорно игнорирует. — А я сказала это от себя. Я говорю ему: она не любит Ни мужа, ни кого-нибудь ещё, Но полюбить могла бы всей душою Того, кто ей понравится и кем Она любима будет: надоело Ей целый день за прялкою сидеть, Она ведь молода, мой государь, Вы тоже молоды. И, согласно сценарию, Дрим невинно улыбается и замолкает, завершив свою реплику. — Ну, дальше, дальше! — нетерпеливый и на удивление естественно звучащий голос вдруг доносится со стороны Джорджа. Удивлённый, но не сбитый с толку этим вмешательством, Дрим с благодарностью кивает актёру известной труппы и продолжает свою трогательную речь, изредка незаметно поглядывая на листок. Неожиданная способность улавливать суть, чувствовать образ и на ходу перестраивать мимику, жесты и даже тон голоса, чтобы соответствовать ему – вот что приятно удивляет труппу в юноше. А Джордж успевает вжиться в другую роль, и его тусклый взгляд вдруг становится необычайно живым и осознанным, а движения смягчаются – и он уже выглядит той самой героиней, так волнующейся о судьбе её подопечной: — Минуточку, хозяйка. Посмотрите, Как улыбалась я, когда сказала, Что молод он. Тут до него дошло! И он сказал: «Пусть будет так, но если Я вечером приду, чтобы своё Почтенье засвидетельствовать ей, Твоей хозяйке, госпоже моей, То буду ли я принят? (Не забудь Ей передать, как я её назвал!)» Да, — я ответила, и он добавил: «Тогда я к вам приду, и если в доме Спокойно будет, пусть она подаст Мне знак с балкона». Слушайте, хозяйка, Ему пора уже прийти, и он Сигнала ждёт. За занавеской спрячьтесь И гляньте вниз. Дрима его компания заметно воодушевляет, и, встрепенувшись, он решает вложить весь свой талант в эту маленькую сценку, чтобы впечатлить Дэвидсона. — Но как подать мне знак? Пожалуй эта лента подойдёт, Её с балкона брошу я, а ты Будь где-нибудь поблизости, но только, Пока не позову – не появляйся. Иди же вниз. Я слышу, он стучит. Он, неясно – по сценарию или от переполняющих его чувств – расплывается в счастливой улыбке и действительно делает шаг в сторону, чтобы уйти, как следует его герою, но его игру вдруг бесцеремонно прерывают. — Постой. Джордж цепляется за рукав светлой рубашки на юноше, и когда Дрим поднимает на него удивлённый взгляд, пытаясь вспомнить, подразумевает ли огромный сценарий подобный жест со стороны актёра, то по одному искрящемуся взгляду неожиданного напарника он видит, что этого в тексте не было. Он замирает. Теперь юноша заинтересован. Заинтригован. Заворожен. «Пойман». — Вы же собирались выгнать его, верно? — Филза, всё это время внимательно наблюдавший за юношами, довольно улыбается и обращается к мужчине. — Мы его забираем. И тут же Фил оборачивается обратно к Дриму и Джорджу, уловив странный звук с их стороны — это каблуки Дэвидсона звонко цокнули, когда он поддался вперёд и поймал шокированного мальчишку, который, видимо, не устоял на ногах, услышав эту новость. — Вы что? — тихо переспрашивает тот, не веря своим ушам. — Мы — что? — директор «Красного льва» добродушно усмехается, и его взгляд теплеет, когда он смотрит на молодого актёра, замершего в руках у Джорджа. — Забирайте, — мужчина лишь безразлично отмахивается и вздыхает. — Забирайте, только не приведи Господь мне завтра увидеть его на нашей сцене, честное слово! Двери с хлопком закрываются, скрывая за собой неприятную всем в этом зале фигуру. Правда, за девушек, притихших в углу зала, никто ручаться не может, но, судя по тени раздражения на их лицах, они тоже не были рады этой компании. Что же это за директор такой, если его никто из коллег не любит… — Больше не увидите, не волнуйтесь, — шутливо бросает ему вслед Кью, ослепительно улыбаясь. А Уилл молча окидывает задумчивым взглядом двоих актеров у сцены, которые так и замерли – один поддерживает другого. Один поддерживает другого. Две потерянные души, которые могли пропасть, проиграв несправедливости этого мира, внезапно для обоих нашли того, кто может оказаться их спасательным кругом. Они нашли друг друга. — Даже не пытайся увести его у Джорджа, — Квакити подкрадывается сзади и, понизив голос, чтобы придать ему мрачности – и чтобы его не услышали, – зловеще запугивает Уильяма. Вернее, предостерегает, конечно же. — Он же тебе глотку перегрызёт… — Я и не!.. Уилбур в свою очередь пытается оправдаться, но заметив, в какой довольной ухмылке расплылся Кью, он лишь закатывает глаза и цокает языком. — Придурошный, — он всё же не сдерживает приглушённый смешок. — Ой-ой-ой, посмотрите-ка. Брюнет по-детски надувает губы и вдруг издевательски треплет Уилла за щёки – а в следующую секунду отстраняется и убегает в противоположный конец зала. — Иди сюда, ты, гадкий утёнок! Реквизит не доживёт до их выступления.***
Всё оказалось легко. Едва ли не легче, чем с каждым предыдущим до Дрима: мальчишка влюбился, как и остальные – безоговорочно и безнадёжно, слепо и наивно. И тогда Джордж понимает, что ему наскучила даже та привычная концовка, к которой он приводил всех своих любовников раньше – он хочет чего-то нового. Он хочет видоизменить её, сделать этот роман отличным от всех тех, что он имел – и его финал тоже будет выделяться. Он будет особым. Ещё более жестоким и ярким. Ещё более… открым и безумным. И он сделает всё, чтобы добиться этого. Пусть никто не догадается, но сам Джордж будет знать, что он – величайший актёр всех столетий. — Ты чего это?.. Блондин смущённо вытирает губы и оглядывается по сторонам, явно не уверенный в том, что никто из других зрителей театра оперы, куда труппа решила выбраться этим вечером, их не заметил. Вот ведь наивный… Дэвидсон издаёт тихий смешок и смело целует того в губы снова, но теперь не позволяет «стереть» поцелуй. — Что-то не так, mon coeur? Дрим едва заметно хмурится – скорее для виду – и заливается краской. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что он взволнован: кое-что определённо не так, ведь что если их заметят? — А если это кто-нибудь увидит? — юноша окончательно отвлекается от оперы на сцене и опускает взгляд, изо всех сил стараясь не встречаться глазами со своим возлюбленным. — Пусть завидуют, — мгновенно отвечает Дэвидсон и вновь наклоняется к юноше, но на этот раз замирает, заглядывая в его зелёные глаза. Как же ярко в них плещется жизнь. «Очаровательные глаза…» Опомнившись, Джордж смаргивает внезапное наваждение: «Нет, самые обычные. Показалось». Первый акт подходит к концу. — Ты волнуешься о… них? — Дэвидсон одним взглядом указывает в сторону, где сидят их друзья. Вернее, там остались лишь Техно и Фил, обсуждающие только что сыгранные сценки и спетые партии, потому что Уилбур и Квакити, стоило звонку объявить антракт, тут же подскочили со своих мест и наперегонки помчались на второй этаж в кафетерий. Ничего нового в их поведении – всё так же грызутся за право первым занять место у окна или в очереди. Такие спокойные, собранные и серьёзные на виду у публики, но проклятые идиоты, когда остаются наедине с близкими. Вся их труппа – проклятые идиоты, но это уже настолько привычная мысль, что и обращать внимание нет смысла. А Дрим… Это что-то новое в их компании – прямо как Сапнап когда-то. Но в Сапнапе не было того, что есть в Дриме. И даже сам Джордж пока не может сказать уверенно, чем они так сильно отличаются, почему их любовь ощущается настолько по-разному и почему… Почему с Сапом никакого бреда в его голове не возникало. — Да, волнуюсь. Вдруг им не понравится, что мы… вместе? Как пара, а не друзья, я имею ввиду… — Mon cœur, они за свои годы повидали столько, что тебе, юная душа, даже представить трудно. Поэтому забудь и не думай об этом больше, — Джордж мягко усмехается и отстраняется, оставляя того наедине со своими мыслями. Потому что снова звенит звонок, мимо них проносятся две знакомые макушки, по-прежнему о чём-то спорящие между собой, и начинается второй акт. Однако теперь мысли Дрима заняты совершенно другим вопросом. Его больше не интересует, выживет ли несчастный главный герой в лабиринте, воздвигнутом мифическим существом, и как ему в этом поможет клубок ниток. У него появилась куда более любопытная тема для рассуждений. — За «свои годы»? — шёпотом, чтобы не мешать другим зрителям, переспрашивает он. — Мне казалось… что Техноблейд не настолько старше тебя. — Ты даже не представляешь, насколько он меня младше. — Что? — Ах, я это вслух сказал? — Дэвидсон невинно улыбается, хлопает ресницами и пожимает плечами. — Что ж, тебе придётся подождать до конца спектакля, чтобы узнать нашу маленькую тайну. Прости, mon cœur. И почему только его он зовёт так? С Сапнапом всё было… совершенно иначе, в их отношениях просто не было места подобным прозвищам. Чем же эти двое мальчишек отличаются? Ответа на этот вопрос Джордж так и не находит до конца спектакля – да и до конца дня он по-прежнему ни о чём не догадывается. Зато ночью его чёрствое, нечеловеческое сердце вдруг бьётся сильнее. Актёру даже приходится подняться с кровати и немного пройтись по комнате гостиницы, чтобы совладать со своими поистине безумными мыслями. Кажется, он понял, в чём дело. С тихим вздохом, не приносящим никакого облегчения, он подходит к окну и со звонким лязгом раздёргивает плотные шторы, обнажая перед собой бледную луну и рассматривая совершенно голую улицу по ту сторону холодного стекла. Влюбился, значит? Дэвидсон мрачно усмехается, глядя на зловещий месяц – и тот скалится в ответ тонким серпом в форме буквы «С». Стареющая луна. Луна стареет, а вот бессмертная сущность Джорджа… кажется, сегодня она стала моложе на несколько сотен лет. Неужели… он всё-таки способен на это? Шторы с таким же лязгом задёргиваются обратно, и вампир возвращается в постель. Ему почему-то хочется верить, что это всё – чистейший бред. Но если он почувствовал что-то – значит, действительно способен. Не этого ли он так долго желал? Не ради этого ли менял любовников как перчатки и регулярно подкидывал к делам о нераскрытых преступлениях новые? Он искал человеческое чувство – не это ли? Мысль о том, что он может потерять рассудок, как все его прошлые несчастные игрушки, слепо последовавшие за ним, заставляет Джорджа неприязненно поморщиться. Какая глупость. Мерзость. Но раз уж он так влип, то… Шорох одеял сливается с шёпотом тысячи голосов в голове, которые пытаются что-то сказать Дэвидсону, докричаться до его сознания через окутавшую его пелену досады и заставить его одуматься – но до него не долетают и обрывки. …то с этим нужно разобраться. И поскорее.***
— Да ты совсем вымотался… Джордж обеспокоенно оглядывает возлюбленного с заплетающихся ног до светлой макушки и осторожно придерживает его за талию, чтобы – не дай Бог! – главный герой завтрашней сцены сохранил равновесие. — Спасибо, — Дрим неловко улыбается, — а то я чуть не упал… Вот и наступил вечер. Последний вечер перед днём, когда этот милый юноша, как и все до него, погибнет от клыков вампира – брошенный и преданный тем, кому доверял как себе. В груди что-то неприятно зашевелилось. — Да… — молодой актёр посмеивается и поднимает невообразимо уставший, но всё ещё до жути живой взгляд на вампира. — Ну, к утру я точно буду в порядке. Не волнуйся. «Не волнуйся». Он изо всех сил старается. Но когда они приближаются к комнате-гримёрке Дрима, и тот должен остаться здесь, а Джордж – продолжить идти и догнать своих бессмертных друзей в кафетерии, он не может отвести глаз от юноши – и поэтому ещё несколько мгновений пристально смотрит. Вампир смотрит на человека. Убийца смотрит на мальчишку. Джордж смотрит на Дрима – обеспокоенно, но не говоря ни слова. С такой всепоглощающей тоской в тёмных, как смоль, глазах, что тот не может сдержать смешок. — Неужели уже соскучился? — Дрим прикрывает рот ладонью, а его усмешка превращается в усталый зевок, и он с громким вздохом мотает головой, чтобы прогнать сонливость, которая одолевает его прямо на ногах. — Да… Какое, однако, необычное чувство – у Дэвидсона с непривычки всё никак не получается с ним совладать. Оно продолжает отзываться бешеным сердцебиением, гудящей болью в голове, нервным подрагиванием кончиков пальцев и оглушительно кричащей мыслью: «Не делай этого!» — но он не собирается позволять слепой любви одержать над ним победу. — До скорой встречи, mon cœur. — Ах, — юноша останавливается в дверях, — я всё забываю. Напомнишь, как это переводится? Джордж замирает. Вся его вампирская сущность замирает на мгновение – тянущееся слишком долго мгновение, пока он тихо справляется с эмоциями. — Это переводится как «моё сердце», любовь моя. — Да, точно, — Дрим мягко посмеивается вновь и наклоняет голову в сторону с едва слышным, наполненным нежностью вздохом. — Что ж… Доброй ночи, mon cœur. — Доброй, Дрим. Но его слова не успевают долететь до покрасневших от чувств ушей, скрывшихся за дверью.***
— Джордж? — Ты спишь, что ли? Шатен, опомнившись, несколько раз быстро моргает и поднимает глаза на Уилбура, сидящего напротив. Тот машет рукой перед его лицом и глупо улыбается, когда их взгляды пересекаются. Кажется, он упустил момент, как оказался в кафетерии, в компании остальных, а после этого – как устроился у себя на кровати, устремив пустой, отсутствующий взгляд в потолок. В эту ночь Джордж не спал.***
Его шаги по мягкому ковру, которым устелены коридоры «Красного Льва», абсолютно не слышны – но каждый из них раздаётся в голове, как обратный отсчёт до встречи с неизбежным. Расстояние между Джорджем и комнатой Дрима стремительно сокращается, даже несмотря на то, что вампир нарочно старается замедлить свой шаг. Вот и оно? Долгожданный момент, когда он наконец-то расправится с этой сковывающей и не дающей вдохнуть полной грудью привязанностью – и отсечёт юношу от своего сердца раз и навсегда. Дэвидсон судорожно вздыхает и мотает головой из стороны в сторону, стараясь вытряхнуть из неё все мысли, из-за которых он до сих пор медлит. Тихий, едва уловимый стук в дверь – и он перешагивает через порог, входя в гримёрку. — Mon cœur? Вампир осекается. И ничто в его внешнем виде не выдаёт внутреннего беспокойства, пока он обводит взглядом небольшую комнату и находит знакомый силуэт, который стоит перед зеркалом в этом неудобном костюме и рассматривает своё отражение, выискивая мельчайшие изъяны – но оказывается безупречен. Услышав это особенное обращение, Дрим тут же поворачивается к нежданному гостю и смотрит так долго, будто собирается одним своим пристальным взглядом прожечь в Джордже дыру, испортив его наряд так, чтобы даже костюмеры не узнали своё творение. Но, словно опомнившись, он вдруг улыбается в своей глуповатой манере и признаётся: — Я не могу воспринимать тебя серьёзно с этой бородой, — и тогда Дэвидсон вспоминает, что он действительно всё ещё в своём сценическом костюме. Ему скоро возвращаться на сцену. Вампир в ответ только тихо усмехается и, закрыв за собой дверь, делает шаг вперёд. Он подходит к юноше близко, почти вплотную, и выглядывает из-за его плеча, встречаясь с его взглядом в отражении. — Что тебя беспокоит? — Я… — Дрим нервно улыбается, но в следующую секунду в его светлую голову ударяет осознание, что перед Джорджем ему притворяться нечего. — Уилбур заходил. Он надеется, что мой дебют не окажется провальным, а вам не придётся возвращать меня прошлому директору, и… — Дрим, — вампир обрывает того на полуслове, осторожно берёт за руку и медленно поглаживает, успокаивая и заставляя на душе у юноши потеплеть. И неважно, что руки у вампира всегда ледяные. Молодой актёр отвечает ему благодарным взглядом. В этих зелёных глазах плещется жизнь. Особая жизнь. Та, которая понравилась Джорджу, за долгие века позабывшему, что такое любовь. — Ещё раз: кто тебе такое сказал? Дрим в недоумении вскидывает брови, но всё же повторяет: — Уилл. А Дэвидсон смотрит в эти любопытные глаза, жадно упиваясь взаимными чувствами, которые в них отражаются. Глупость какая. В сентиментальных романах для юных леди мужчина всегда защищает свою любовь, а те, кто посмели хоть как-то её обидеть, могут навсегда распрощаться с жизнью. Как хорошо, что они с Дримом не в подобном произведении. — Ты ещё не привык… — вампир снисходительно улыбается юноше. — Уилл, как и его друг-идиот Кью, несут всякую чушь без единой мысли в голове. И поэтому почти каждое слово, к сожалению, слетевшее с их губ – ничто иное, как дурацкая шутка. Никто в этом мире не заберёт тебя у меня. И ведь это даже не ложь. Несколько месяцев назад Филза согласился принять нового актёра в их труппу так быстро лишь потому, что увидел, с каким воодушевлением смотрел на того Джордж. Именно его взгляд, оживший и засверкавший при первой встрече с Дримом, стал причиной, по которой мальчишка оказался здесь. Джордж привёл в их театр того, кого там быть не должно – почти так же, как это было с Сапнапом. И, как это произошло с Сапнапом, именно Джордж окажется тем, кто закончит их маленькую, едва успевшую начаться историю. — Никто не отдаст тебя в руки тому монстру, — он зарывается носом в изгиб чужой шеи и оттягивает белый воротник, обнажая бледную кожу. — Не посмеют. Только я решу, что с тобой случится. Какой же идиот. Дрим смотрит так невинно, глупо, наивно, влюблённо, слепо, что вампир не может сдержать нервный смешок. Некрасиво отбирать чужую жизнь, не спросив о последних словах. И Джордж с этим полностью согласен. — Что думаешь? — Я? — Дрим взвинчивается на месте и резво оборачивается, заключая того в крепкие объятия. — Я благодарен тебе, Джордж! Благодарен за всё, потому что без тебя… — его голос внезапно становится тише, превращается в трепетный, волнующий душу шёпот. — Без тебя я был бы никем. Спасибо. Вампир усмехается и смотрит на своё отражение за спиной у юноши. Как неожиданно хорошо эти слова вписываются в контекст того, что вот-вот произойдёт. Впрочем, он только доволен этим. Его губы мягко, с нежностью касаются бледной шеи Дрима, целуют чувственно и осторожно. А следом в тонкую кожу впиваются острые клыки, пачкающие светлый воротник ярко-алыми каплями девственной крови. — Джордж?.. Мальчишка, всё ещё пребывающий в сознании, окликивает возлюбленного дрожащим голосом. И вампир чувствует, что это совершенно отличается от того, что происходило со всеми его прошлыми «мотыльками». — Джордж, т-ты чего?.. Руки Дрима соскальзывают с его плеч и пытаются оттолкнуть, стараются вцепиться в его вьющиеся волосы, чтобы оттянуть от своей шеи. Но тот забыл – это всего лишь парик, из которого он по неосторожности вырывает клочок волос, не приносящий никакой пользы. — Прекрати, Джордж.. Джордж!.. Дрожащие пальцы нащупывают тонкую ткань белоснежной рубашки под пёстрой королевской накидкой. С характерным звуком на деревянный пол падает пуговица. Близость, возникшая между ними, превратила последние минуты жизни Дрима в лучшие минуты жизни Джорджа: он ощутил, как рухнуло доверие мальчишки; он ощутил, как непривычно укололо его душу, когда тот перестал сопротивляться и обмяк в его руках. Он ощутил боль от своих действий. Безумный взгляд Джорджа пробегается по собственному отражению в зеркале. Тело юноши теперь кажется маленьким, гораздо более хрупким, чем до этого. Оно выглядит, как что-то жалкое, такое отвратительно грустное, что у Джорджа вдруг с силой колотится сердце. Он ощутил что-то, смутно похожее на сожаление. Руки с нежностью – удивительной нежностью – укладывают обескровленное тельце на постель, бережно поправляют светлые прядки волос, спадающие на бледное лицо, и оттянутый воротник нижней рубашки, прикрывая место укуса. Джордж выпрямляется. Он идёт к двери. В его голове – ни одной чёткой мысли: одна вторит другой, третья перебивает обе предыдущие, и все они смешиваются и кричат, заглушая друг друга. У самых дверей он вдруг замирает снова. Он тратит на уход на несколько секунд больше, чем планировал – за это время он возвращается к бездыханному телу и оставляет нежный, уже никак не ощущаемый юношей поцелуй на лбу. Жажда острых ощущений однажды привела Джорджа в театр, и именно она заставляла его менять любовников так часто и расправляться с ними так жестоко. Но стоило ему действительно почувствовать что-то – и он испугался. Испугался самого себя и, чтобы заглушить эти чувства, оборвал ещё одну жизнь ни в чём не виноватого человека, искренне полюбившего его и погубленного этим. Впервые сердце мотылька, горевшее любовью при его жизни, остаётся на месте – и вместе с ним Джордж оставляет своё собственное.Этим вечером ангелы плакали.
